глава 11
Надавила безымянным пальцем на чёрную клавишу, завершив игру.
— Кто научил тебя играть так круто на пианино? Я думала, что ты у нас спец по книжкам всяким, — Ханна закинула ногу на ногу, схватившись за колено обеими руками. Потом встала и пошла курить в открытое окно, откуда пахло холодом.
Бен лежал на кровати, что-то рисуя в альбоме. Прямо как ребёнок. Это так ему к лицу — вести себя не по возрасту.
— Дедушка научил. Он так обожает классическую музыку, что в молодости даже решил сам начать играть. А когда я родилась, стал учить и меня.
Ханна покивала и выпустила изо рта огромную клубу никотинного дыма, стряхнув пепел на уличный подоконник.
— Бен, а тебе понравилось? — села рядом, вспомнив, как мама отозвалась о нем пару дней назад. Это было ужасно. Нельзя так о людях с минимальными возможностями. Это некорректно — так бы сейчас сказала с сарказмом Руби.
— Ко-не-чно, — по слогам пробормотал Бен, продолжая исписывать альбом.
— Что ты там рисуешь? — поскребла обновлёнными ноготками руку Бена.
— Увидишь.
Ехидной улыбкой ответила на ехидную улыбку Бена, укладываясь рядышком, как кошка, которой вечно холодно.
Смотрела в потолок, который совсем не похож на тот, что в моей комнате. У меня потолок умеет выслушать и белого цвета, а потолок в комнате Бена светло-синий, и он совсем пустой — не выслушает в трудную минуту и ничего не подскажет. Только изливается разными красками от бликов новогодней гирлянды и молчит.
— Его зовут Эрик.
Ханна выбрасывает окурок в окно, пряча пачку сигарет в джинсовую курточку.
— Кого? — закалываю выбившиеся из-под заколки пряди волосы на макушке.
— Моего парня, — Ханна выглядела радостной. Упёрла руки в бока и стояла, пока Бен не отреагировал — он словно глянул на Ханна, показывая палец вверх.
— Что? Ты не веришь мне? — угрожающе обратилась Ханна к братцу. — Все будет иначе. Уже не так плохо, как раньше.
— Я верю тебе.
— Не знаю.
Ханна вздохнула.
— Мне он правда нравится. Он хороший, добрый и... большего не надо, — садится рядом со мной. Кладет руку мне на колено, апатично разглядываю пол, словно сама себе не доверяет.
— Большего не надо, — соглашаюсь я, и тогда Ханна добреет прямо на глазах — стокилограммовый груз сваливается с плеч, на лице выглядывает улыбка.
— Спасибо.
— За что? — спрашиваю я, глядя, как кончик карандаша Бена скользит по бумаге, сопровождаясь скрипами.
— За то, что ты такая.
— Какая?
Ханна надавливает пальцем мне на коленную чашечку, мягко произнося:
— Такая.
Внутри становится тепло. От слов, что я действительно нравлюсь кому-то такой, какой меня создал Господь. Секунды другую я даже почувствовала за собой некую гордость. Интересно, как будут складываться наши жизни? Этот вопрос до сих пор скребёт стенки моей души.
— Портрет Вивиан Блэр, — восклицает Бен, поворачивая блокнот лицевой стороной к нам. На бумаге по-детски нарисована фигура девушки с голубыми глазами и кучерявыми волосами.
— Бен, у меня глаза миндалевидные, а ты нарисовал с голубыми! Скажи мне, с кем ты мне изменяешь, сволочь!
На просторах комнаты, выкраденной в желто-синий цвет, воцаряется хохот, но смех быстро сокращается, принявшись бабушка Ханны и Бена тарабанить по лестнице, жалуясь, что соседи подумают, будто здесь публичный дом открылся.
Вся неделя прошла одинаково: Ханна ходила на свидания, вытягивая волосы; Бен знакомился с новыми фильмами благодаря мне, а мой дом всю неделю был обогащен лицемерием — по ночам мама со стуком входила ко мне в комнату, рассказывая, как здорово жить в Бронксе. И о том, как скучала по своим детям, хотя Теодора обняла максимум раза три за неделю пребывания в нашем доме. Дом именно наш. Дом мамы далеко отсюда. Здесь она в гостях. Так говорила она сама, не я автора этих гнусностей.
— Прежде всего нужно обвязаться этой верёвкой, — говорит Бен, но я, конечно же не послушала его, и скатилась с горы раньше времени.
Зимнее солнце катилось по склону, и временами мне казалось, что мы там, где всем хорошо — в раю, ведь солнце так сильно ослепляло, что я аж плакала.
Сани, которые я одолжила у Теодора, петляли между тоненьким сосен. А на санях были мы, боящиеся, что вот-вот ударимся на смерть о сугроб, который в конечном итоге окажется скалой.
— Из-за тебя мы когда-нибудь убьёмся, Вивиан Блэр, — без продыху лепечет Бен, вставая с саней.
— Это весело. Из-за меня нам с тобой весело вообще-то, — моя пятая точка болела от жестких саней. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.
— Я не пью.
Пожимаю плечами, позабыв, что видеть он меня не может. Тогда я произношу:
— Я только что пожала плечами, чтобы дать тебе понять, что мне все равно!
Это рассмешило его.
— Сядь, — указывает покрасневшей от мороза рукой на сани, застеленные шарфом, который я выкрала у бабушки Бена, чтобы было менее больно кататься.
Возвращаю на место выпавший из джинсов кусок кофты, и сажусь.
— И что стоишь? Тяни же! — я была в предвкушении бешеной скорости, но я разочаровалась — Бен посадил меня не для катания — просто опрокинул сани, и я вылетала из них как пробка. Упала в очень глубокий сугроб, какое-то время задыхаясь от смеха, а какое-то время от ледяных пощёчин, сокращающие дыхание.
— Кто не сидит на санях, тот не вылетает из них, как пробка из шампанского, — проговаривает ныне существующую афоризму Бен, откапывая меня из этого белого холодного моря.
Кажется, мы молча лежали на снегу до тех пор, пока снежные фигуры Вивиан и Бена не вскопали землю аж до самой травы. Когда мы покидали холмы, солнце уже успело покинуть нас — до наших домов нас провожал колючий ветер, темно-синее небо, некогда покрытое свинцовыми облаками, напоминающие мне сползающую грязь от ботинков.
— Что-то ты сегодня поздновато, — мама щурится, смотрит на часы, и, откинув чёлку со лба, выравнивается на стуле.
Молча ем, мельком поглядывая на Тео, выковыривающий из банки «Нутеллы» остатки шоколадной пасты.
— Как зовут твоего мальчика?
Провожу пальцем по телефону, глядя на только что опубликованную фотографию Ханны на просторах интернета. Там она с каким-то парнем. Видимо, тот Эрик.
— Вивиан, мама вызывает тебя, — опять говорит мама, а я уже даже и забыла, что она обращалась ко мне.
— Что?
Мама складывает руки на столе. Ждёт, пока вспомню сама, что она спросила у меня. Всю жизнь мама использовала этот трюк. Всегда. И сейчас, спустя столько много времени — не позабыла.
— Его имя Бен.
— Бен? — мама вскидывает брови, но сразу же опускает их.
— А что такого?
— Пса Фила зовут Бен.
Перестаю жевать, чуть было не прикусив губу от шока, вцепившийся в меня как злой лесной волк, жаждущий крови.
— Ты назвала его собакой сейчас? — я приготовилось оставить маму наедине с её идиотскими высказываниями.
— Да нет же, — пододвинула ко мне хлебницу, простодушно ухмыляясь. — Я просто вспомнила. Вот так совпадение.
— Мама, мне не интересно, как поживает пёс твоего нового мужа, — спокойно встаю из-за стола, беру тарелку и несу в раковину. Забираю также и у Бена бедную банку, которую он, судя по всему, собирался ковырять до дыр.
Мама упирается щекой о руку, вздыхает как поникший лебедь и смотрит на мой телефон, на который пришло сообщение.
Резко выхватываю из-под поле зрения мамы телефон. Достаточно злая для того, чтобы разбить тарелку от голову человеку, смахиваю уведомление в бок.
Пишет Ханна. Пишет, что Бен заболел, а ей нужно срочно идти на свидание. И я обязана выручить. А то есть, немного позаботится о простудившемся Бене.
— Я иду к подруге, — заключаю я, суя поглубже телефон в карман джинсов.
— Ты же только оттуда.
Делаю вид, что не расслышала, и в спешке выбегаю вон из дома. Уличный холод подействовал на меня положительно: мысли освежилась, руки остыли после мойки тарелок под горячей водой, лицо больше не горело от злости на мамины сквернословия.
Выгнав кошку с бордюра, поднимаю с земли камень и бросаю в окно комнаты Бена. Жду, пока кто-то выглянет.
Выглянула Ханна.
— Дверь открыта, — жуя что-то говорит она, вытирая уголки накрашенных темно-красной помадой губ. — Входи.
На лестнице меня встретила Грета с глубокой тарелкой в руках. Грета, как вы знаете — Бена бабушка и моя старушка-соседка. Она мне так обрадовалась, будто бы я то, чего ей так сильно не хватало всю жизнь. Прижав меня к своей груди, она улыбаясь спустилась на первый этаж.
— Кто тут болеет? — не широко открываю дверь комнату и просовываю в комнату плюшевого медведя, сама пока не входя. — Кажется, я по адресу!
Широко улыбаясь, прохожу в комнату и вручаю медведя Бену. На такой подарок Бен ответит мне смешок. Говорит, где такое видано, чтобы девушка парню дарила плюшевые игрушки. А я ему отвечаю, что медведь, кстати говоря, принадлежавший Теодору, не игрушка, а самый настоящий доктор. На что Бен больше ничего не сказал, а лишь крепко сжал мою покрывшуюся мурашками руку в кулаке, мило посмеиваясь.
— Бен, видел бы ты, какая красивая улыбка у Виви, когда она искренняя, — провозглашает Ханна, зацепив локон волосы заколкой в виде стрекозы.
— Это моя мечта. Увидеть, как Вивиан Блэр улыбается, — Бен потягивает за лапы коричневого медведя, туманно-серыми зрачками глядя в потолок.
Вешаю куртку на край дверцы шкафа.
— Вы, двое, перестаньте льстить мне!
Поднимаю с пола альбом, на котором была изображена мультяшная Виви, и аккуратно кладу на тумбочку. Точно также поступаю и со всей канцелярией, что небрежно была раскинула по всей комнате. Раскладываю все по местам.
— Мне подходит эта стрекоза? — Ханна тыкает пальцем по блестящей заколке.
— Эта стрекоза из девяностых? — делаю лицо человека, не знающий, как сейчас идёт год или человека, не знающий, как зовут собственную мать.
— Твой сарказм неуместен! — шутливо огрызается она, поправив край чёрного платья с красным кожаным поясом.
Отбиваюсь ухмылкой.
— Пожелайте мне удачи, ребята, — надевает куртку из кармана которой торчала красная пачка сигарет.
— Только не кури при нем, — советую я.
— И даже не собиралась, — выходит за дверь, показывая мне средний палец, на который конечно, я ответила смешком.
По времени, Ханны не было примерно два часа. Получается, этот книголюб Эрик очень хороший парень, раз Ханна, почти сорвав с петель входную дверь, не ворвалась к нам с угрозами и ужасным настроением, крича, какие твари все.
— Как ты мог заболеть? Твоя девушка крепче тебя! — имитирую мультяшный голос, плюшевой лапкой медведя потирая нос Бена, который невпопад тыкал пальцем в телефон.
Блокирует телефон, отбрасывает его и, схватив за плечи, с любовью меня обнял.
— Ты хочешь, чтобы я заболела тоже?
Слабо постукиваю рукой по груди, с каждым прикосновением ощущая ладонью стук его сердца. А говорю Бен что-либо, слова его пахли домашним супом. Кажется, в тарелке, что была в бабушки Греты, и находился этот супчик.
— А что? Разве ты не готова заболеть той же болезнью, что и я?
Не знаю, по каким критериям, но эти слова стали для меня как десерт после сытного ужина.
— С тобой я готова разделить все горечи и невзгоды, Бен Леман, — провозгласила я с почётом.
— И быть со мной, будь я зрячим?
Мои глаза сузились в усмешке.
— Конечно да!
— И будь я неизлечимо болен?
— Да!
Бен задумался.
— И обещаешь как можно быстрее избавить меня от температуры, болей в горле, насморка и головокружения?
— Я выкину из тебя всю эту гадость! Будь я этот уверен! — я говорила так, будто пробуюсь на роль сногсшибательного главного героя в детективных крытых фильмов, что обожает Бен. Надеюсь, не больше меня.
Я обещала ему, и я сделаю это. Весь день я заботилась о нем как могла. «Как умела» будут сказать правильнее: поила чаем с лимоном, мёдом, а в ответ мне он целовал меня болезнетворными губами в мой здоровый лоб; время от времени открывала окно, чтобы свежий воздух прогулялся немного по комнате. Так, я хотела думать, комната станет менее душной, и жар не повысится. А в ответ на мои любезности он целовал меня губами в лоб. Болезнетворными губами в здоровый лоб.
— Не останешься сегодня со мной?
Мне сразу вспомнились надменные мамины глаза. Большие, темные.
— Поглядим, — сидела на пуфике, сложив руки на груди. — Может быть и останусь. Как получится.
В памяти возникла речь мамы о слепоте Бена. Что он — груз, тянущий меня на дно. Это меня автоматом задело, и мне прямо-таки захотелось отмстить маме. И сделала я это таким образом:
— Я шучу, Бен, — полезла в карман за телефоном, чтобы написать маме. — Я останусь с тобой, само собой, дурачок!
Улыбки на моем лице не было. Если задуматься, углубиться в моё действия, то результатом окажется моё свинское отношение не к маме только, но и к Бену, на просьбу которого я отозвалась из-за напевшей мне на ухо злобы и обиды.
Сдвигаю занавес, открываю окно и выглядываю в него. Долгое время, глядя на Рождественские огоньки, вспоминаю, как жила до Бена. Прокручивала снова и снова жизнь 10-летней себя, как хотела убежать из дома, встретившись первый раз в жизни со словом «измена», первую любовь, первые кроссовки, купленные не на средства матери с отцом, первую двойку в школе, первую пятёрку.
— Люблю, — изрекает где-то со дна комнатушки Бен своим болезненным, но попрежнему топящем моё сердце голосом.