Глава 22
— Вивиан, что за суматоха? — встревоженная мать прибежала на мой грохот в ванной. Я искала ватные диски и что-нибудь для дезинфекции лица. Бинты, и все, что ассоциировалось у меня с первой помощью.
— Где папа? Он нужен мне, — ретировавшись я обратно в зал, мама схватилась за рот, увидев на моей куртке алую кровь.
— Что это Виви? — спрашивает меня мама, но я игнорирую. Все зову и зову отца. Он прекрасно разбирается в медицине.
— Виви, что это? Ответь мне сейчас же! — кричит мама, аккуратно приближаясь к лежащему на диване Чарли. — Почему у него кровь на лице и по всей рубашке? Что случилось?
— Случилось то, что случилось! — со вздором в голосе изрекаю я, затягивая волосы на макушке. Сажусь на колени перед лицом Чарли и начинаю прикладывать вату к его бровям, откуда до сих пор немного сочилась кровь.
— Кто-то напал на вас? — мама берет расческу и указывает ее на парадную дверь, словно те, кто избил Чарли стоят за дверью.
— На него. Меня не тронули.
— Кто?
— Малкольм.
— Что за Малкольм? Тот самый Малкольм? Что за бредни еще?
Откуда берет свое начало эта история, рассказывать я конечно не собиралась. Иначе в доме воцариться вакханалия. Моя мама эмоциональнее комедийная сценка в театре, а потому будет лучше напотчевать маму тем, что не доведет ее тонкую натуру души до похода к психотерапевту.
— Дочь? — зовет папа, спускаясь к нам по лестнице. — Ты звала меня, или это снова Теодор повторяет твой голос?
— Нет, пап. Мне срочно нужна твоя помощь, — сжимаю в руках теплое полотенце и вытираю остатки крови с лица Чарли.
— Срочно? — удивленно спрашивает отец, и когда видит на полу вату с кровью на ковре, сразу же меняется в настроении. — Откуда кровь? Кто-то ранен?
— Дэниел, кто-то напал на них, — тревожно разъясняет мама, поправляя рыжие локоны каждые десять секунд. — Помоги ему!
Папа проводил недооцененным взглядом мать, учиняя ее в лицемерной заботе о Чарли, и принялся осматривать лицо. Он попросил принести всю аптечку, после чего обработанные порезы залепил странным вонючим пластырем. Лицо Чарли в гениальных руках моего отца становилось все лучше и лучше.
— Лицо не трогать, не чесать ничего, и не умываться. Ясно? — строгим голосом заверил отец, стерев лишний пот со лба Чарли.
— Ясно, мистер Блэр, — Чарли старался звучать мужественнее, от чего вызвал у папы кроткую улыбку.
— Пап, можешь и спину осмотреть ему?
— А зачем? — скептически спросил папа, сбрызнув лицо Чарли каким-то успокаивающим раствором. Запах напоминал мед.
— Его били по спине.
— Чем? Палкой что-ли?
— Можно и так сказать, — я старалась подбирать как можно более безопасные слуху слова. Не хочу пугать ни себя, ни других.
— Сынок, снимай куртку и ложись на живот. В состоянии или тебе помочь? — обратился он к Чарли.
— Я справлюсь, мистер Блэр.
— Хорошо, — папа дождался пока Чарли удобно устроиться и резко задрал темно- красную футболку до середине. А затем еще выше. Спина Чарли была покрыта мелкими царапинами и огромными гематомами сине-желтого цвета. Выглядело лучше, чем я предполагала, но папа говорит, что ничего хорошего тут нет. Спина очень больная, а потому Чарли лучше отлежаться пару дней и проделывать всякие компрессы. А еще лучше того, отправить его на пару дней в больницу. От больницы Чарли наотрез отказался.
— Болит тут? — отец давит двумя пальцами на левую лопатку.
Чарли отрицательно мычит.
— А тут? — давит на правую.
— Чарли положительно кивает, уткнувшись лицом в мамину любимую подушку. Белоснежно белая с синей вышивкой.
— Парень, может тебя довезти до дома?
— Было бы хорошо, — печально отвечает Чарли, сжимая в руках бинт, который ему вручил папа на случай если пойдет кровь из носа или откуда-то еще, из под пластыря например.
Мен охватывает чувство тревоги, и я восклицаю:
— Ему нельзя домой! Ему нельзя сегодня домой, пап.
— Виви, — скромно вмешивается Чарли, глядя на меня так, будто бы вот-вот я утоплю щенка в воде: жалко и умоляюще.
— Дома ему помогут, Виви, — заверяет отец, глядя на мать, которая красовалась у зеркала на двери. — К тому же что скажет Бен, узнав, что ты заботишься о симпатичном здоровом парне?
— По твоему я шлюха? — отец и мать опешили, когда услышали такое непривычное из моих уст слово. — Думаешь, я бы хоть пару минут уделила другому парню, если бы в этом не было нужды? Думаешь мне нравиться проводить время со зрячим больше, чем со слепым моим Беном? Нет, пап! Не в этом дело!
— Виви! — отец повысил голос, что делает редко.
— Отец! — повысила его и я. — У него недавно умер младший брат! Ему нельзя появляться в доме. Чарли психически нестабилен, у него все руки изрезаны! У него проблемы. Я не знаю, какие, но он тешит себя какими-то таблетками для спортсменов, которые дают расслабляющий эффект! Бьет груши, чтобы не бить людей! Ты хочешь, чтобы в один день я пришла домой и сообщила вам за ужинным столом, что Чарли больше нет? Что из-за одиночества хоть и малознакомый мне парень наложил на себя руки? Почему я должна допустить это, когда могу этого не допустить? А вдруг у него мать больна раком? А вдруг отец наркоман? Кто должен ему помочь сегодня справиться со смертью брата? Кто поможет? Скажите же, кто если не Вивиан?
Снимаю с себя искровавленную куртку. Бросаю на пол и спешу в ванную комнату, оставляя всех с закрытыми ртами.
Набираю Бена, попутно сбрасывая с себя одежду. Одно за другим. Контрастный душ мне как никогда необходим. Внутри у меня происходило тоже самое: то горячее, то холодное. Хотелось смеяться от несправедливости этого мира, а потом плакать, что мир этот опять же, очень несправедлив. Бен слеп, Чарли душевно изранен, а Малкольм разливает пиво по стаканам, от души смеясь, что его жизнь очень даже неплоха. Будь он проклят!
— Бен, ты слышишь меня?
Прислушиваюсь. Шуршание. Шуршание. Такое, словно кошачий хвост трется об динамика мобильного.
— Бен? Не смешно, — начинаю злиться.
И вдруг долгожданный голос:
— Вивиан, я не прикалываюсь, — такой родной мне голос произносит мое имя, — Это все Винни. — и звучно смеется.
— Кто такой Винни? Это какой-то питомец?
— Пациент. Маленький мальчик. Мой телефон часто в его распоряжении, даю ему поиграть. Мне то ни к чему он.
По голосу Бена слышно, что он широко улыбается. Вот бы мне увидеть сейчас его простодушную, лучезарную, но одновременно угрюмую улыбку, которая ободряла меня каждый раз, когда в душе бывала непогода. Его улыбка — солнечное тепло.
— Надеюсь ты спросил у его мамы, можно ли ему? — стираю с век оставшиеся кляксы от туши, и мажу на лицо тонкий слой успокаивающего крема, что привезла с собой мама.
— Это наш с Винни секрет, — шепчет Бен.
— Никаких секретов, Бен, — взыскующе проговорила я, боясь за детские глаза этого пациента. — Предупреди его маму, что даешь ему поиграть, ладно? У него ведь тоже проблемы, знаешь.
— Хорошо, моя строгая любовь, — издевается Бен.
— Строгости во мне не больше, чем в тебе.
— Во мне нет строгости, — сардонически произносит он.
— В таком случае, и во мне ее нет.
— Ну тогда мы просто милашки какие-то?
— А разве не прекрасно это?
Бен смеется, и мне на душе становится вновь светло. Так приятно слышать смех тех, кто тебе дорог. Всем нам ясно, что когда-нибудь смех любимых людей прекратиться, и нам останется лишь одно: изредка вспоминать их слова, чувствовать запах, напоминающий о днях с ними, грустить, что человеческая жизнь — это не навсегда, и скоро придет и твой черед. Как, например, окончилась жизнь дедушки. Я больше не слышу его хрипоты по утрам, когда он настраивался читать свежую газету. А мне так этого не хватает. Дедушка — мой кумир навеки.
Вот-вот покидая ванную, и заканчивая разговор, я решила не таить от Бена, что приютила Чарли. Он сказал, что все хорошо, но в его голосе можно было уловить нотки разочарования. Говорит, что круто это, что я помогаю людям в решении их проблем. Но мне как никому другому известно, что в глубине души Бен ревнует. Ни к парню у меня в комнате, ни то, что я могу изменить. Он ревнует к свободе, которая от него сокрыта. Он хочет присутствовать в каждом моем дне и новой проблеме, но не может. Хочет разгребать жизненный хлам вместе, чтобы я чувствовала себя в танке не одна. Но опять, он не может.
Дергаю за ручку двери и врезаюсь взглядом в как минимум троих членов своей семьи: Теодор, мама и отец стояли у подножья моей кровати, словно бы там лежит мое мертвое тело, которое они обнаружили ранним зимним утром.
— Пап? — обратилась я к самому сознательному персонажу в этой комнате. — Все хорошо?
Папа поворачивается, окатывает меня самым добрым взглядом в мире и уходит за мою спину, ответив:
— Да, Вивиан.
Обойдя маму, я подхожу к кровати и вижу мирно спящего на ней Чарли. В руках у него был бинт, который он сжимал так сильно, что казалось, если бы бинт был моей рукой — руку пришлось бы ампутировать. На лице у него миллион ссадин, а лоб потный настолько, что наволочка подушки почти вся потемнела.
— Виви, а что с ним? Роботы напали? — спрашивает Теодор, с таким удовольствием разглядывая ссадины.
— Хуже, — взглянула на окно, — Люди.
Тео задумался над моими словами и, пожав плечами удалился из комнаты, топая топками по хлипкой лестнице.
— Папа говорит, что все будет хорошо, — мама ставит на тумбочку увядшую бело-алую розу, что подарил мне в знак внимания Чарли, думая еще я, что меня хочет расчленить местный маньяк, и следует примеру Теодора — уходит прочь.
Пару минут я стою в полнейшей тишине. Ни ругани соседей, ни котов, дерущихся с собаками, ни звука телевизор на первом этаже. Совсем ничего. И это меня пугало. Кажется я для себя поняла, что тишина — это страшнее темноты. В тишине можно услышать много чего пугающего. Например, действительность.
В тишине раздается хрипловатый голос:
— Ты красивее, когда злая.
Это был Чарли. Глядел на меня своими черными глазами исподлобья, громко дыша ртом. Его лицо напоминало действительно нашествие пришельцев. Такие лица я видела в фильмах, что смотрит Теодор, где военные люди воюют с инопланетной расой за дальнейшее процветание нашей земли.
— А ты красивее когда побит, — подначила я.
Чарли засмеялся словно немазаное колесо швейной машинки, а за смехом последовал сиплый, но громкий кашель.
— Ты заболел?
— Я не знаю.
— Значит сейчас узнаем это вместе.
Искать градусник долго не пришлось. Мне было известно его местонахождение — в аптечке, где ему и место.
Выгребая желтый градусник из под бинтов и спиртовых растворов, я ощутила чью-то руку на своем до сих пор мокром после душа плече. Это была папина рука. Большая и сильная.
— Пап, ты чего пугаешь? — закрыла аптечку и встала на нога, заглянув в глаза отцу. Уже второй раз за вечер я вижу в его глазах растерянность. — Ты выглядишь странно, пап.
— Чарли заболел? — мягко спросил папа.
— Да.
Папа покивал, а я стряхнула градусник до нуля.
— Дочь, я тут на полу нашел вот это, — папа выглядел очень доброжелательным и милым. А в руках у него была белая маленькая баночка. — Это твое? Если ты переживаешь за Бена или скучаешь по дедушке, то ты всегда можешь поделиться с нами тем, что тебя изводит. Мы же твоя семья. Всегда поддержим.
Я рассмеялась и забрала у папы баночку.
— Пап, я не качаюсь, — шуточно напрягла мышцу на руке.
Папа скрупулезно прищурился, а веки под бровями нависли.
— Это таблетки Чарли. Он принимает их чтобы мышечная масса росла быстрее, — начала по новой объяснять я.
И вдруг папа перебивает меня:
— Вивиан, это антидепрессанты. То, что пьет Чарли для мышечной массы — это протеины. И выглядят они совсем не так.
— Это таблетки Чарли, — зачем-то произношу еще раз я, и забираю у папы эти таблетки. — Это не мое.
Папа отводит глаза в сторону, а мне с каждой новой секундой становиться все ясно: Чарли пил таблетки от депрессии, потому врач и потребовала у него рецепт от врача. Так вот почему Чарли то плакал как дитя над смертью брата, то приходил в норму, что казалось, никто у него не умирал. Будто все живы и здоровы.
Оставляю папу в раздумьях и спешу подняться к Чарли. Ручку двери мне было открывать боязно, словно там лежит действительно труп, а не мой жизнестойкий друг Чарли.
— Спишь? — сажусь за письменный стол и включаю настольную лампу, разбирая тетрадки и книжки. Я старалась не подавать виду, что все его обманы — я минуту назад раскрыла.
— Спать не выходит.
— Почему?
— Жарко.
Вспоминаю про градусник. Не побеспокоив больного, сама вставляю градусник подмышку, поджав губу от жалости к нему.
— Виви? — вопросительно смотрит на меня.
Я не отвечаю и сажусь за стол.
— Виви, что такое?
Вздыхаю, осматриваю карниз вдоль и поперек и выдаю:
— Да ерунда, — не взаправду злюсь. Я решила, что не стоит ему говорить, что все я знаю. — Потеряла контрольную работу по биологии. Не бери в голову, ты же знаешь, я растяпа!
Чарли безмолвно лежал. Проглядел на меня пару секунд, после чего мучительно медленно отвернулся к стене, сунув одну руку в карман своих джинсов, выпачканных сухой землей и кровью. Не стал больше задавать мне никаких вопросов. Перестал шутить.
Мои тело мерзло от февральского мороза, а душа в грудной клетке была подогрета словно на сковороде. Меня пугало все то, что происходит в моей жизни. Я всегда думала, что всю молодость проведу в непринужденной и такой тихой домашней обстановке, какая меня окружала всю жизнь, а когда перейду порог подростковой жизни, то начну работать над своим личным романов и выйду замуж за самого доброго парня в округе. Мне всегда казалось, что мой возлюбленный будет врачом. Будет как и я помогать людям. Вивиан Блэр лечит души, а муж ее — самих людей. Но оказалось, что моя любовь сама нуждается в лечении. Бен не способен оказать помощь себе порой, не говоря уже о помощи другим. Ну, а мисс Блэр все также помогает всем. Я не сошла со своего жизненного предназначения. И не намерена.
Огненно-желтые блики из-за полуоткрытой двери танцевали на стене, словно охраняя сон Чарли. А когда кто-то поднимался по лестнице — свет погасал и моя комната становилась темным склепом для вампиров. И моя кровать, казалось, в эти моменты оказывалась пустой. Мне все еще казалось странным, что на моей кровати кто-то спит. И это даже не Бен, а малознакомый друг, что оказывается, морально истощается без таблеток. Друг с большим добрым сердцем, но с маленькой вероятностью на счастливую и беспечную жизнь. Его сердце не позволит ему так жить. Он слишком хрупок для этого мира. Да и жизнь его не из простых.
— Чарли, может ты хочешь воды? — спросила я, услышав как он смачивает каждый раз губы языком.
Но ответа не поступило. Он только приоткрыл слегка глаза, и тут же закрыл их. В его взгляде читалось уныние. Не удивительно, ведь этот физически крепкий парень — энциклопедия грусти. Ни одна его история не несла в себе позитива. Все, что он мне рассказал — все это грустно.