Глава 1: Коринн
Отголоски ударов пробираются сквозь грубую ткань формы, обжигая руку. В голове всё путается, но я не сбиваюсь со счета. Я не имею права сбиться со счета. Кажется, что шум аллеи Лут способен заглушить крики маленького мальчика. Но, Чума, этого недостаточно. Даже если бы весь мир погрузился на дно океана, я всё равно слышала бы его тихий голос.
Два... Три... Четыре.
Я стараюсь, чтобы удары кнута были как можно медленнее и легче, но так, чтобы Гвардеец, следящий за мной, не решил наказать ребенка сам. В этот момент я благодарна Чуме за свою маску, скрывающую половину лица и утаивающую от посторонних взглядов слезу, медленно стекающую по щеке.
Я почти останавливаюсь, оборачиваясь, чтобы убедиться, что никто не заметил блеск одинокой слезы, упавшей на мостовую. Она, словно след, который я не осмеливаюсь оставить за собой.
Мальчик снова кричит, и мне хочется сказать ему, что лучше он получит удары от меня. Мне так хочется утешить его, извиниться за причиненную боль. На его спине останутся шрамы. Такие же, как у других невинных, выпоротых у этого проклятого кровавого столба.
Восемь... Девять... Десять.
Я останавливаюсь. Белая ткань тесной гвардейской формы сдавливает грудь, и сердце грохочет так, будто хочет вырваться. Если мне повезет, стоящий рядом Гипер подумает, что я упиваюсь жестокостью, а не испытываю жалость.
Я уже готова бросить кнут и уйти, но тут Гвардеец, следивший за поркой, выхватывает его и разражается грубым смехом, даже не удостоив меня взглядом.
— Ещё три на удачу, — шепчет он и возвращается к мальчику.
Его удары сводят на нет все мои усилия быть мягкой. Гвардеец оставляет на теле ребенка глубокие рубцы и выглядит при этом отвратительно довольным. Одного этого факта достаточного, чтобы мой желудок скрутился в тугой узел. Остается только надеть безразличное выражение и ждать, когда всё закончится, и ребенок сможет убежать.
Я не провожаю взглядом его маленькую фигурку, удаляющуюся вдаль. Мой взгляд остается прикован к столбу, покрытому алыми пятнами. Его деревянная поверхность стерта, c обеих сторон виднеются слишком четкие и глубокие царапины от кнута. И все же этого оказывается недостаточно, чтобы удержать людей от совершения мелких преступлений, ведущих к столь ужасной участи.
Мальчик украл фрукты. Мальчика поймали. Мальчик был наказан.
Вот до какой степени мне нужно сузить свои суждения. И нет, я не должна была увидеть в толпе его заплаканную сестру. Не должна была заметить оставшиеся у нее кусочки фруктов, поскольку брат взял вину на себя. Он отмахивался от сестры после каждого удара, побуждая её бежать, умоляя не смотреть.
Ведь я живу, чтобы служить, а не чувствовать.
Такое ощущение, что маски, которые мы носим, должны были ослепить нас. Вот только лишь один глаз оказался скрыт тканью, другому же приходилось видеть правду — какая досадная оплошность.
Наконец, мне удается подавить эмоции и вернуться к реальности. Толпа разошлась; представление окончено. Теперь я смогу нырнуть в лабиринты Лута и затеряться среди продавцов и покупателей, снующих по аллее. Хотя «затеряться» — единственное, чего я искренне хотела бы, но последнее, на что могу рассчитывать: моя белая форма резко контрастирует с одеждой горожан. Я — яркое напоминание, что даже чистота этого цвета ничто по сравнению с окружающим миром, полным страданий.
Трущобы Илии никогда не были гордостью королевства, однако они оставались незначительным пятном на фоне могущества Элиты.
Более тридцати лет назад Чума обрушилась на мир. Болезнь распространялась по всей Илии.
Многие погибли. Выжившие обрели способности, и так появилась Элита. Кто-то умер, оставив память, же были другими — Обычными — и это не секрет, который стоит скрывать у костра. Король Эдрик объявил отсутствие способностей признаком слабости, способной ослабить королевство и силы Элиты. Он вселил в свой народ страх и, имея на своей стороне такого могущественного союзника, как эмоции, начал Чистку.
Необычное стало новой обыденностью, и жителям королевства было нечего возразить, или может они просто не осмеливались выйти за рамки, установленные правителем. Инакомыслие встречалось не улыбкой, а тюремным заключением или изгнанием в пустыню Скорчи — и то, и другое было сродни смертному приговору.
На простых людей охотятся и по сей день, потому многие Обычные скрываются. Сам король не смог бы их вычислить, и потому отдал простой приказ — убить. Уничтожить тех, кто виновен в Чуме, ради процветания Элиты. Кто-то может назвать это жертвоприношением, но оно подразумевало бы честь. А в этой борьбе за власть нет ничего, что подтверждало бы ее наличие по обе стороны шахматной доски.
И я — всего лишь пешка в этой многовековой игре.
Я погружаюсь в переулки Лута, изо всех сил стараясь избегать переполненных людьми улиц и вызывающих тошноту ароматов.
Найти хоть мгновение покоя в этом шуме — задача невозможная, но надежда на минуту тишины манит меня сильнее, чем аромат медовых булочек с торговой повозки через дорогу. И поэтому игнорировать ее — бесполезно.
Я поворачиваю налево, затем направо ещё три раза, когда краем глаза замечаю вспышку и слышу гул толпы. Не раздумывая, подхожу ближе к тому, что происходит в узком переулке. Люди, собравшиеся посмотреть на происходящее, стоят плечом к плечу, но, завидев меня, тут же расступаются, пропуская вперед. Я замечаю отблеск серебристых волос и девушку, стремительно движущуюся в смертоносном танце вокруг высокого худощавого противника. В следующее мгновение она с силой опускает рукоять кинжала ему на висок, оглушая его. Я быстро оцениваю обстановку. Мой взгляд задерживается на трех других телах, лежащих вокруг человека в черном, который теперь лежит на мостовой, схватившись за голову. Мне хватает секунды, чтобы понять — это не просто человек, а Силовик собственной персоной.
Я не успеваю второй раз взглянуть на его спасительницу: она исчезает в переулке, а я направляюсь к принцу. Его раны скоро затянутся, и при осмотре я замечаю, что он уже начинает восстанавливаться прямо на моих глазах — явный признак того, что среди нас находится Целитель, у которого он заимствует силы. К нам подходят трое гвардейцев. Кай поднимается, почти отталкивая меня, чтобы встать, но, пошатнувшись, на мгновение хватается за мою руку.
— Мой принц, вы в порядке? — спрашиваю я, но он молчит, его взгляд блуждает по толпе. — Кай. — Я произношу его имя, понизив голос, чтобы стражники не услышали, но достаточно громко, чтобы он посмотрел мне в глаза.
Кай Эйзер какое-то время молча смотрит на меня, словно пытаясь вернуться в реальность. Его глубокие серые глаза постепенно светлеют, когда он осознает, чью руку всё ещё держит. Он кивает, но по его сжатым губам видно, что боль ещё не утихла. Тем не менее, он отпускает меня.
— Лоус, доставь Глушителя во дворец. Я скоро зайду к нему, — говорит он стражникам и затем бросается в переулок, туда, куда скрылась его спасительница.
Глушитель.
Я поворачиваюсь к человеку, все еще лежащему на земле без сознания. Его способность столь же мощная, сколь и устрашающая. Она делает представителей Элиты совершенно беспомощными... Обычными. И заставить принца Илии испытать это на себе — отчаянно опасный поступок.
— Ну? Чего вы ждете? — Мне не нужно обращаться к ним по именам, даже если бы я их знала. Трое мужчин за моей спиной и без того подходят к телу.
Один из них, оставаясь рядом со мной, тихо усмехается:
— Я думал, ты хотела доказать, что уже большая девочка, Лоус.
— А я думала, что должна потешить ваше самолюбие, разве не так? — отвечаю так же равнодушно, как и он.
— Слышал, сегодня тебя заставили устроить порку на площади. Что, опять опозорила нашего короля? — Он наклоняется ближе, и запах алкоголя даёт понять, что он снова прохлаждался средь бела дня. — Ты плакала, Коринн?
Он не замечает клинок, пока я не прижимаю его к его боку. Я знаю, что он чувствует рукоять сквозь униформу, и, поскольку я не сдвигаюсь ни на дюйм, рассеивающаяся толпа не заметит, что происходит между двумя королевскими гвардейцами, даже если кто-то успеет взглянуть в нашу сторону.
— Как насчёт того, чтобы ты ответил мне своими слезами? — Я слегка поворачиваю голову, так что он видит полуулыбку под моей маской. Мне достаточно его раздражённого рычания, когда он молча отходит в сторону.
Женщин в королевской гвардии Эдрика немного — всего около десяти. Поэтому мы не можем позволить себе слабость. Каждая из нас всегда настороже, даже среди тех, кто считается союзником. Быть на одной стороне не значит быть в безопасности; напротив, это делает предательство ещё больнее и оставляет рану, которая, возможно, никогда не заживёт.