Излечи мою душу

Из нас дво­их кто-то оп­ре­делен­но ли­шил­ся рас­судка. И, чес­тно го­воря, я под­ра­зуме­ваю не се­бя.
— Грей­нджер, ос­та­новись, — мой го­лос зву­чит пре­датель­ски ус­та­ло, а ей буд­то это и нуж­но.
— Нет, Мал­фой, я не поз­во­лю те­бе уме­реть здесь, — то­роп­ли­во от­не­кива­ет­ся гриф­финдор­ка, су­етясь вок­руг ме­ня.
Ка­кая же ты стран­ная, Грей­нджер. Ду­ма­ешь, что пы­та­ешь­ся ме­ня спас­ти, а на са­мом де­ле те­шишь своё же са­молю­бие. О да, оно у те­бя есть, ина­че ты бы ос­та­вила ме­ня в по­кое. Бро­са­ешь вы­зов ско­рее се­бе, чем мне: мол, по­лучит­ся спас­ти, да­же ес­ли я цис­терну яда выпью. Для те­бя это не­кое су­мас­шедшее хоб­би. Ста­вишь на кон всё: вре­мя, нер­вы, ре­пута­цию, лишь бы до­казать, что смо­жешь вер­нуть ме­ня к жиз­ни. Жаль, что ты не по­нима­ешь од­ну прос­тую ис­ти­ну: я сам не хо­чу к ней воз­вра­щать­ся. Го­ворил это сот­ни раз, но те­бя не пе­ре­убе­дить. Будь я на тво­ем мес­те, плю­нул бы дав­но на по­доб­но­го ро­да си­ту­ацию, но, к со­жале­нию, моё мес­то здесь… На боль­нич­ной кой­ке… С ку­чей тру­бок, ко­торые тор­чат из те­ла. Зна­ешь, до пос­ледне­го мо­мен­та ме­ня всё ус­тра­ива­ло.
Об­ра­дова­ли да­же сло­ва то­го нез­на­ком­ца. Еще де­нечек – и я был бы сво­боден. Сво­боден, по­нима­ешь, Грей­нджер? Вряд ли. Ты хо­чешь выг­ля­деть и ду­шеве­дом, и вра­чом, и, на­вер­ное, дру­гом в од­ном фла­коне. Толь­ко вот не вый­дет. По­чему? С пер­вым у те­бя не по­лучит­ся, по­тому что моя ду­ша сгни­ла уже дав­но, и уп­ре­ки, слов­но му­хи, кру­жат над этим внут­ренним тру­пом, до­бивая ме­ня окон­ча­тель­но. Со вто­рым ты, по­жалуй, спра­вилась бы, но мне это ни к че­му, ес­ли пер­вое уже не спас­ти. А на счет друж­бы… Я не умею до­верять. Впро­чем, вряд ли ты ког­да-ли­бо ду­мала обо мне в та­ком пла­не. Хо­тя, что уж тут – вряд ли ты во­об­ще ду­мала обо мне. И я все эти го­ды от­ве­чал те­бе вза­им­ностью, по­тому что ме­ня ни­чего не вол­но­вало, а ес­ли и вол­но­вало, то это бы­ла не ты. Зна­ешь, я да­же под­за­был о тво­ем су­щес­тво­вании за пос­лешколь­ное вре­мя. Ду­маю, ты то­же ред­ко вспо­мина­ла о на­ших сло­вес­ных стыч­ках.
Пом­нишь все эти фра­зы, про­питан­ные ядом, ко­торые мы бро­сали друг дру­гу в сте­нах Хог­вар­тса? Ко­неч­но, пом­нишь. Мне всег­да уда­валось за­цепить твоё са­молю­бие. Впро­чем, гриф­финдор­ка, ты ни­ког­да не ос­та­валась в дол­гу.
И ме­ня это бе­сило. Силь­но, до дро­жи в те­ле. Но это злость бы­ла все­го лишь ма­лень­ким по­рывом. Спус­тя вре­мя я за­бывал о те­бе. Хо­тя, Грей­нджер, ты бы­ла не прос­то до­пол­не­ни­ем к Пот­те­ру. Нет. Моя не­нависть под­пи­тыва­лась ва­шей друж­бой, но ис­тинной при­чиной бы­ла твоя кровь. Гряз­ная. Как и сей­час. А зна­ешь, что стран­но? Те­перь ме­ня не ин­те­ресу­ет ста­тус тво­ей кро­ви. Мо­жет, сбро­сил с се­бя те прин­ци­пы, что на­вязы­вал отец. А мо­жет, ме­ня прос­то боль­ше ни­чего не ин­те­ресу­ет. Ка­кая те­перь раз­ни­ца? Ес­ли нет смыс­ла, нет и взгля­дов, ус­то­ев, вку­сов. Нет ме­ня са­мого.
Я бы и не вспом­нил о те­бе, гриф­финдор­ка. Но вмес­то то­го, что­бы вме­шать­ся в мою жизнь, – как пос­ту­па­ют все нор­маль­ные лю­ди, – те­бе за­хоте­лось влезть в мою смерть. А это нам­но­го ху­же.
И вот что ты сей­час де­ла­ешь? Сгре­ба­ешь в охап­ку ка­кие-то ба­ноч­ки, пу­зыреч­ки, плас­тинки таб­ле­ток… А ведь мог­ла бы прос­то уй­ти. Нет… Это не в тво­ем ду­хе. К со­жале­нию.
— Ос­тавь ме­ня, — про­сил не раз, но по-преж­не­му на­де­юсь на чу­до.
— Не ме­шай­ся, вдруг что-ни­будь за­буду, — ма­шет го­ловой, за­гибая паль­цы на ле­вой ру­ке, — ну вот – из-за те­бя «Экс­тракт Бадь­яна» чуть не ос­та­вила.
Из-за ме­ня? Опом­ни­лась бы ты, гриф­финдор­ка. Всё еще убеж­да­ешь нас обо­их, что пос­ту­па­ешь во бла­го? На­ив­ная.
На­ив­ная.
Ду­ма­ешь, я од­нажды ска­жу те­бе «спа­сибо»? Нет, Грей­нджер, не на­дей­ся. Мне слиш­ком всё рав­но, что­бы быть бла­годар­ным. Я да­же не знаю это­го чувс­тва, яс­но? Брось, гриф­финдор­ка, ты же всег­да счи­тала ме­ня сво­лочью. И где же твои убеж­де­ния? Эго­ис­тичный, жал­кий, не зас­лу­жива­ющий на­зывать­ся че­лове­ком – не­уже­ли этих вос­по­мина­ний не дос­та­точ­но, что­бы не раз­ра­баты­вать твой план спа­сения? Вок­руг так мно­го нуж­да­ющих­ся, но сво­ей жер­твой ты выб­ра­ла ме­ня. Нра­вит­ся ка­пать­ся в слож­ных лю­дях? Ра­зоча­рую те­бя, Грей­нджер: я не слож­ный. Лишь без­на­деж­ный, не бо­лее. По­чему без­на­деж­ный? По­тому, что ни­кому и ни­ког­да не удас­тся ме­ня из­ме­нить. И не из-за то­го, что я сам не за­хочу, а из-за то­го, что не­чего уже ме­нять. Ни­чего не ос­та­лось: ни фраз, ни при­вычек, ни прин­ци­пов.
Ни­чего.
Я уже го­ворил те­бе об этом, но ты не уме­ешь слу­шать. Лю­бишь го­ворить, убеж­дать. При­рож­денный по­литик, черт возь­ми. И ка­кого ле­шего ты по­пер­лась в ме­дици­ну, Грей­нджер? Си­дела бы сей­час на твер­дом офис­ном сту­ле в Ми­нис­терс­тве, кра­пала бы сво­им на­вер­ня­ка кал­лигра­фичес­ким по­чер­ком что-ни­будь в блан­ках, тай­но раз­ра­баты­вая идеи по со­вер­шенс­тво­ванию на­шего ми­ра. Нет же! Те­бе нуж­но до­нимать ме­ня сво­ей опе­кой и ль­ющим­ся че­рез край бла­городс­твом… Как же ты ме­ня раз­дра­жа­ешь, гриф­финдор­ка…
— Мой дом да­леко от гос­пи­таля. Ты не смо­жешь пе­ренес­тись на та­кое рас­сто­яние, по­это­му единс­твен­ный оп­ти­маль­ный ва­ри­ант – ехать на по­ез­де. Ор­га­низм не ок­реп, при­дет­ся на­ложить жгу­ты, что­бы те­бя не рас­ще­пило, — объ­яс­ня­ет Грей­нджер, на­маты­вая гру­бую ткань на мои ру­ки и но­ги.
Су­дя по то­му, как по­баг­ро­вела ко­жа на мес­тах пе­ред жгу­том, мне дол­жно быть боль­но, но я по-преж­не­му ни­чего не чувс­твую.
Гриф­финдор­ка ог­ля­дыва­ет па­лату, по­том, слов­но вспом­нив что-то еще, рез­ко ша­га­ет в сто­рону ок­на. По­зади ме­ня раз­да­ет­ся ти­хий скрип. Ско­рее все­го, в уг­лу сто­ит ка­кой-то ма­лень­кий шкаф­чик или что-то на­подо­бие. Не­види­мый для мо­их глаз пред­мет вновь жа­лоб­но сто­нет. Грей­нджер по­яв­ля­ет­ся ря­дом, дер­жа в ру­ках ка­кой-то тю­бик. Од­ним дви­жени­ем ру­ки она от­прав­ля­ет его в кар­ман ха­лата, ку­да за­пихи­вала пре­дыду­щие склян­ки. На­вер­ня­ка одеж­да под­вер­гну­та ка­кому-то зак­ли­нанию, по­тому что ни од­на вещь не спо­соб­на вмес­тить в се­бя столь­ко пу­зырь­ков, таб­ле­ток и про­чей ме­дицин­ской га­дос­ти.
— Са­мое не­об­хо­димое я взя­ла, — про­из­но­сит гриф­финдор­ка и, ог­ля­дывая по­вяз­ки на мо­их ру­ках и но­гах, до­бав­ля­ет: — на­де­юсь, это­го дос­та­точ­но.
***
Нет, ты ошиб­лась, Грей­нджер. Я по­нимаю это чуть рань­ше по­тому, что ди­кая боль про­питы­ва­ет каж­дый сан­ти­метр ко­жи: ме­ня рас­ще­пило. Да­же уди­витель­но, что я смог это по­чувс­тво­вать.
Кровь со­чит­ся из ран, пач­кая си­денье по­до мной. Кста­ти, гриф­финдор­ка, ты пе­ренес­ла ме­ня пря­мо в ку­пе? По­рази­тель­ная прыт­кость. Хо­тя, ты уже на­вер­ня­ка всё про­дума­ла. Не в тво­ем сти­ле дей­ство­вать на­обум, вер­но.
Кровь не прек­ра­ща­ет­ся, на­поми­ная о том слу­чае, ког­да Пот­тер за­пус­тил в ме­ня «Сек­тумсем­прой». В воз­ду­хе уже ви­та­ет тош­нотвор­ный при­тор­ный за­пах. Го­лова кру­жит­ся, а пе­ред гла­зами опять зи­яют ка­кие-то чер­ные ря­бые пят­на.
— Я всё сей­час ис­прав­лю, по­тер­пи, — слы­шит­ся на­до мной.
В тот же мо­мент чувс­твую лег­кое по­щипы­вания на мес­те ран. На­вер­ня­ка свой дра­гоцен­ный Бадь­ян при­мени­ла, да, Грей­нджер? В ко­торый раз ты пор­тишь всё? Я уже сбил­ся со сче­та.
— Те­перь всё в по­ряд­ке, — про­из­но­сит она, уб­рав мер­зкую склян­ку с ко­рич­не­вой жид­костью.
Гриф­финдор­ка вы­жида­юще смот­рит на ме­ня, ви­димо, на­де­ясь ус­лы­шать что-то в от­вет. Что-то кон­крет­ное.
— Я ни­ког­да не ска­жу те­бе спа­сибо, — фыр­каю я, смот­ря в её гла­за.
Она в от­вет лишь по­жима­ет пле­чами:
— А я и не про­шу.
Да, ко­неч­но. Врешь се­бе или мне? Брось, Грей­нджер, те­бе всег­да нра­вилась пох­ва­ла и вос­хи­щение. Оче­вид­но, ты ждешь мо­ей бла­годар­ности, что до­казать нам обо­им, что твои ста­рания не нап­расны. Глу­пая.
В этот мо­мент по­езд мед­ленно тро­га­ет­ся. Моё те­ло нем­но­го сно­сит вле­во, по­вину­ясь так­ту дви­жения. Гриф­финдор­ка дос­та­ет из ха­лата все те ба­ноч­ки, что бра­ла с со­бой, и по­оче­ред­но ста­вит их на сто­лик.
Спус­тя пят­надцать ми­нут её кар­ма­ны вы­вер­ну­ты, а стол за­бит все­воз­можны­ми ле­карс­тва­ми. Кра­ем гла­за мне уда­ет­ся уви­деть, что Грей­нджер сни­ма­ет ха­лат и ак­ку­рат­но сво­рачи­ва­ет его. По­дой­дя ко мне, гриф­финдор­ка за­совы­ва­ет сло­жен­ную одеж­ду под мою го­лову. Те­перь курс об­зо­ра рас­ши­рил­ся, хо­тя и не­нам­но­го. Ку­пе, в ко­тором мы едем, са­мое обыч­ное: с че­тырь­мя пол­ка­ми, оби­тыми крас­ным ма­тери­алом, бе­лой сто­леш­ни­цей и жел­ты­ми глад­ки­ми сте­нами. Слов­но я опять еду в «Хог­вартс-Экс­прес­се».
Стран­ное ощу­щение… Нет, не нос­таль­гия. За­быть школь­ные го­ды всю жизнь бы­ло для ме­ня ско­рее же­лан­ным, чем пе­чаль­ным чувс­твом. Но сей­час, буд­то из­де­ва­ясь, в го­лове всплы­ва­ют вос­по­мина­ния се­ми кур­сов. Сли­зерен. Ко­неч­но, ку­да еще ме­ня мог­ли оп­ре­делить. Здесь да­же сом­не­ний не бы­ло, по­это­му я сов­сем не уди­вил­ся, ког­да Шля­па, ед­ва кос­нувшись мо­ей го­ловы, бой­ко за­ора­ла наз­ва­ние фа­куль­те­та. Мно­го по­коле­ний Мал­фо­ев прош­ли че­рез Сли­зерен, и толь­ко Си­ри­ус Блэк опо­зорил бы на­шу семью, будь мне близ­ким родс­твен­ни­ком. Отец всег­да го­ворил, что я Мал­фой. Мал­фой до кон­чи­ков во­лос и до моз­га кос­тей.
Ме­ня тош­нит от это­го.
Врож­денная арис­токра­тия, хо­лод­ность, през­ре­ние… Сей­час ни­чего это не име­ет смыс­ла. Рань­ше… Да, рань­ше бы­ло ина­че. Мне не при­ходи­лось иг­рать роль, по­тому что я был Мал­фо­ем. Чувс­тва бы­ли ес­тес­твен­ны­ми и нас­то­ящи­ми, ес­ли так мож­но го­ворить о не­навис­ти и над­меннос­ти. Сей­час я мо­гу плю­нуть на всё это.
И мне дей­стви­тель­но пле­вать. Мал­фо­ем был – Мал­фо­ем ос­тался.
— По­чему ты так от­но­сишь­ся к жиз­ни?
Мой взгляд ско­сил­ся вле­во. Гриф­финдор­ка си­дела, об­ло­котив­шись на сто­леш­ни­цу, и смот­ре­ла ку­да-то вдаль ок­на. Ка­залось, буд­то мне пос­лы­шал­ся этот воп­рос, и на са­мом де­ле Грей­нджер мол­ча­ла всё это вре­мя.
— Я ни­как к ней не от­но­шусь.
Мой от­вет та­кой же ко­рот­кий и не­понят­ный, как и её воп­рос.
Ну, ты же у нас лю­бишь ре­бусы, вер­но, гриф­финдор­ка? Вот и изу­чай каж­дое сло­во, точ­но под мик­роско­пом, пы­та­ясь най­ти не­сущес­тву­ющий смысл. Уве­рен, ты спра­вишь­ся. Толь­ко те­бе удас­тся в па­ре слов уви­деть то, че­го нет на са­мом де­ле. Ко­неч­но, ес­ли ты за­хочешь это уви­деть. А ты за­хочешь.
— В том то и де­ло. Ты ни­как к ней не от­но­сишь­ся, хо­тя мог бы дав­но по­нять прос­тую ис­ти­ну: ес­ли иг­ра­ешь с лез­ви­ем, те­бе не обой­тись без по­резов.
Это ты зря ска­зала, Грей­нджер.
— Толь­ко тво­их уп­ре­ков не хва­тало, гриф­финдор­ка. Я сам знаю, где и в чем ви­новат. До­казы­вай свою наб­лю­датель­ность ко­му-ни­будь дру­гому.
Эта хри­пот­ца в го­лосе ме­ня уже раз­дра­жа­ет. Чес­тно го­воря, ме­ня уже всё раз­дра­жа­ет. Осо­бен­но эта ан­гел-са­мо­уч­ка, пы­та­юща­яся «по­мочь». Зло­ба мед­ленно скап­ли­ва­ет­ся в ве­нах, от­да­вая пуль­си­ру­ющи­ми уда­рами. Стру­ны нер­вов пе­рере­за­ют од­ну за од­ной, ис­черпы­вая ли­мит тер­пе­ния.
Ты на­до­ела мне, Грей­нджер. И твоё при­сутс­твие в ос­татках мо­ей гре­баной жиз­ни мне то­же на­до­ело.
— Я го­ворю не о ви­не, — про­из­но­сит она, по­вер­нув го­лову в мою сто­рону, — ты дол­жен по­нять, что каж­дый из ког­да-то стал­ки­ва­ет­ся с … неп­ри­ят­ны­ми си­ту­аци­ями. Вспом­ни вой­ну: мы мно­гих по­теря­ли тог­да. Но ина­че бы не выш­ло, по­тому что всё серь­ез­но. Да­же сей­час са­ма жизнь на­поми­на­ет лез­вие брит­вы. Хо­чешь ты это­го или нет, но каж­дый вы­нуж­ден хо­дить по не­му. Иног­да мы ос­ту­па­ем­ся, по­это­му при­ходит­ся за­лечи­вать ра­ны от по­резов. Так или ина­че, это жизнь.
Мне ос­та­ет­ся лишь ус­мехнуть­ся. Ко­неч­но, Грей­нджер, ты лю­бишь фи­лософс­тво­вать и в то же вре­мя опи­рать­ся на ло­гику. Стран­но­вато, ко­неч­но, но в тво­ем сти­ле. Под­ме­ча­ешь мел­кие де­тали, ана­лизи­ру­ешь, дей­ству­ешь… Жи­вешь для ко­го-то по­тому, что прос­то не уме­ешь жить для се­бя.
— И ка­кие же ос­та­лись у те­бя по­резы? – вя­ло спра­шиваю я, пе­реве­дя гла­за на зак­ры­тые две­ри ку­пе.
Или мне ка­жет­ся, или Грей­нджер дей­стви­тель­но по­жима­ет пле­чами.
— Муж.
На­вер­ное, она ждет, ког­да я нач­ну за­вали­вать её воп­ро­сами. Нап­расно. Мне всё рав­но, что тво­рит­ся в тво­ей жиз­ни, Грей­нджер.
Оче­вид­но, по­няв это, она про­дол­жа­ет:
— Пос­ле вой­ны мы с Ро­ном по­жени­лись…
То­же мне, Ан­глию от­кры­ла. Это бы­ло оче­вид­но, как и брак млад­шей ры­жей с Пот­те­ром.
— Он вы­учил­ся на мра­кобор­ца. На­ша жизнь про­тека­ла ти­хо и спо­кой­но, так как ни­каких опас­ностей не бы­ло, кро­ме мел­ких аг­рессив­ных сты­чек сре­ди враж­ду­ющих вол­шебни­ков. Ког­да Ми­нистр за­те­ял всю эту ка­шу с ми­рот­ворца­ми, друзья Ро­на, как и он сам, выз­ва­лись доб­ро­воль­ца­ми и ста­ли учас­тво­вать в по­ис­ке вы­жив­ших Из­менни­ков. Каж­дый день те­перь про­ходил в то­митель­ных ожи­дани­ях. Иног­да их от­ряд вов­се не рас­хо­дил­ся по до­мам для но­чев­ки. Из-за боль­ших рас­сто­яний им при­ходи­лось ос­та­вать­ся на не­дав­но изу­чен­ной тер­ри­тории. Та­кие мо­мен­ты ста­ли про­ис­хо­дить всё ча­ще и ча­ще. В ско­ром вре­мени мне уда­валось уви­деть Ро­на лишь раз в ме­сяц, не боль­ше. Не знаю, как дол­го это бы еще прод­ли­лось, но…
Её го­лос рез­ко за­тих, как и тог­да, в па­лате. Бы­ло в этой па­узе что-то… Слов­но Грей­нджер го­ворить даль­ше не хо­тела, а дер­жать это в се­бе не мог­ла. До это­го мо­мен­та го­лос гриф­финдор­ки был отс­тра­нен­ным, слов­но она чи­тала лек­цию на уро­ке, но сей­час стал… Не знаю, жи­вым, что ли.
— В об­щем, Ми­нис­тру не нра­вилась та­кая бур­ная ак­тивность со сто­роны мра­кобор­цев. К то­му же, чис­ленность ми­рот­ворцев рез­ко сок­ра­тилась. И всё бла­года­ря на­шим от­ря­дам. Са­мо со­бой ра­зуме­ет­ся, так даль­ше не мог­ло про­дол­жать­ся. Мра­кобор­цы на­де­ялись, что Ми­нистр от­ка­жет­ся от сво­ей идеи или хо­тя бы смяг­чит ме­ру на­каза­ния, но они ошиб­лись. Нес­коль­ко от­ря­дов про­чесы­вали Се­вер­ный лес на ок­ра­ине Ан­глии. Там, в глу­бине ча­щи, на­ходил­ся заб­ро­шен­ный тор­го­вый ряд. Зда­ния поч­ти раз­ру­шились, вет­хие сте­ны мог­ли за­валить­ся в лю­бой мо­мент. И они за­вали­лись. Двад­цать мра­кобор­цев по­гиб­ли под ка­мен­ны­ми бу­лыж­ни­ками. Рон… Он был сре­ди них…
Это ста­ло яс­но, Грей­нджер, как толь­ко из­ме­нил­ся тембр тво­его го­лоса. Так что не ду­май, что ого­роши­ла ме­ня этой но­востью. На­вер­ное, я дол­жен сей­час те­бе по­сочувс­тво­вать и ска­зать сло­ва под­дер­жки.
А мне всё рав­но. И да­же со­весть не бу­дет му­чить из-за та­кого от­кро­вен­но­го без­разли­чия. По­теряв Скор­пи­уса, я так же ут­ра­тил воз­можность вос­при­нимать чу­жое го­ре, ес­ли она и бы­ло из­на­чаль­но. Мне ни к че­му твои сле­зы, Грей­нджер. Хва­та­ет и сво­их.
Хо­тя, раз мне всё-та­ки при­дет­ся до­живать у те­бя, кое-что ме­ня ин­те­ресу­ет:
— Де­ти?
— Двое. Маль­чик, Хь­юго, три го­да. Де­воч­ка, Ро­за, шесть лет.
Шесть лет. По ко­же про­бежа­ла рябь.
Они мог­ли бы учить­ся на од­ном кур­се. Мой Скор­пи­ус и её Ро­за. Их бы так же рас­пре­дели­ли на раз­ные фа­куль­те­ты: Сли­зерен и Гриф­финдор. Они бы так же, на­вер­ное, не­нави­дели друг дру­га, пе­реки­дыва­ясь кол­ки­ми фра­зами. Хо­тя, нет. Скор­пи­ус не та­кой.
Он был не та­ким.
И ему не суж­де­но че­рез пять лет по­лучить пись­мо из Хог­вар­тса. Пер­вый раз вой­ти в «Экс­пресс». Под­нять­ся по дви­жущей­ся лес­тни­це зам­ка. Сесть на трех­но­гий рез­ной стул, одеть Шля­пу. Ус­лы­шать ап­ло­дис­менты со сто­роны бу­дущих од­но­кур­сни­ков. Это­го не бу­дет.
Не бу­дет.
В го­лове вновь буд­то ос­три­ем но­жа ко­выря­ют. Ту­гая, вяз­кая пе­лена раз­мы­ва­ет очер­та­ния ме­бели. Я не смог спас­ти Скор­пи­уса. Не смог спас­ти его бу­дущее. Сам же от­нял у се­бя нас­то­ящее. Сам же от­рекся от прош­ло­го.
Сей­час дей­стви­тель­но жаль, что я не мо­гу по­шеве­лить­ся. А мо­жет, так да­же луч­ше.
Хо­чет­ся вми­нать ку­лаки в сте­ну это­го чер­то­вого ку­пе или прос­то ока­зать­ся под ко­леса­ми по­гано­го по­ез­да, лишь бы не осоз­на­вать, что это ре­аль­ность, и что это про­ис­хо­дит со мной. Ког­да так хре­ново на ду­ше, мыс­ли не от­ли­ча­ют­ся свет­лы­ми крас­ка­ми. Мои же, на­вер­ное, во­об­ще толь­ко из од­но­го цве­та: чер­но­го. И это прос­то ли­ша­ет сил, зас­тавляя впа­дать в ка­кое-то уны­лое оце­пене­ние. Но ху­же все­го – знать, что те­бя ник­то из это­го оце­пене­ния не вы­тащит. Впро­чем, я это­го и не хо­чу.
«Рань­ше всё бы­ло луч­ше» — от­кро­вен­ная, бес­стыд­ная чушь. Вре­мя не име­ет зна­чения. Мир не сто­ит, он про­дол­жа­ет дви­гать­ся. И лю­ди не ме­ня­ют­ся в боль­шинс­тве слу­ча­ев. Раз­ве что по­яв­ля­ет­ся то, ра­ди че­го мо­жешь рис­кнуть жизнью. Да­же ес­ли ты сдох­нешь, мир не пе­рес­та­нет су­щес­тво­вать. Мы здесь все­го лишь му­равьи: нас мно­го и все оди­нако­вые. Ум­рет один – ник­то и не за­метит. Ник­то, кро­ме тех лю­дей, ко­торые до­рожи­ли то­бой.
Я до­рожил, Скор­пи­ус. По­тому и за­метил, ес­ли мож­но при­менить это сло­во к по­доб­ной си­ту­ации. А мной боль­ше ник­то не до­рожит, а зна­чит, ник­то и не за­метит.
***
Не знаю, сколь­ко мы про­сиде­ли в мол­ча­нии. Спус­тя ка­кое-то вре­мя гриф­финдор­ка ус­ну­ла, ос­та­вив ме­ня в сво­еоб­разном у­еди­нении. Днев­ной свет за ок­ном сме­нил­ся су­мереч­ны­ми бли­ками. Как ни ста­рал­ся, ус­нуть не по­луча­лось. Да­же уба­юки­ва­ющий такт дви­жения по­ез­да не мог усы­пить.
В го­лове слиш­ком мно­го мыс­лей, что­бы за­быть­ся.
Труд­но осоз­на­вать, кем ты яв­ля­ешь­ся на са­мом де­ле и кем не мо­жешь яв­лять­ся в прин­ци­пе. Взять, нап­ри­мер, Грей­нджер. Её жизнь, су­дя по сло­вам, не та­кая уж ска­зоч­ная, хо­тя гриф­финдор­ка и не жа­лу­ет­ся. Раз­ве что се­год­ня, но это был лишь ми­нут­ный по­рыв, пос­ле че­го она взя­ла се­бя в ру­ки. Мо­жет, ей нуж­но вы­гово­рить­ся. Мо­жет, под­дер­жка то­же не по­меша­ла бы. Но я не мо­гу. Не мо­гу и не хо­чу, увы. Воз­можно, ес­ли бы Грей­нджер очу­тилась в мо­ей шку­ре, она бы всё по­няла. С дру­гой сто­роны, гриф­финдор­ка от­части по­быва­ла на мо­ем мес­те. Но смерть му­жа и ре­бен­ка нель­зя срав­ни­вать. Суп­руг – лишь тот, с кем те­бе бо­лее или ме­нее ком­фор­тно пе­рено­сить вы­ход­ки это­го су­мас­шедше­го ми­ра. Ре­бенок – про­дол­же­ние те­бя са­мого, тво­их мыс­лей, тво­их фан­та­зий, тво­их ув­ле­чений. И пусть сын со­вер­шенно не раз­де­ля­ет твои взгля­ды, но всё рав­но в каж­дом его на­чина­нии мож­но уви­деть что-то род­ное, свой­ствен­ное лишь те­бе.
Мож­но жить без ком­форта, но ды­шать без лег­ких не удас­тся. Ка­залось бы, так мно­го ор­га­нов внут­ри на­пич­ка­но, но вдох­нуть и вы­дох­нуть с по­мощью них не по­лучит­ся.
Как же всё это глу­по… Ле­жать здесь, на пол­ке ку­пе, раз­мышляя о не­совер­шенс­тве ми­ра… От этих мыс­лей ни­чего не из­ме­нит­ся. Ума не при­бавит­ся, спо­соб­ности не улуч­шатся. Не по­нимаю фи­лосо­фию. Пус­тые раз­го­воры ро­дят лишь пус­тые на­деж­ды и убеж­де­ния, но тол­ку от них не бу­дет.
Это боль­но. Это по-нас­то­яще­му боль­но: знать, что ты не в си­лах из­ме­нить что-ли­бо в сво­ей гре­баной судь­бе. По­теряв сы­на, труд­но за­ново учить­ся жить. Не хо­чу. Я еще в детс­тве не осо­бо тя­нул­ся к обу­чению, сей­час тем бо­лее.
За пос­ледние не­дели я ис­пы­тал нам­но­го боль­ше, чем за все прош­лые го­ды. Как там ска­зала Грей­нджер? «Ес­ли иг­ра­ешь с лез­ви­ем, те­бе не обой­тись без по­резов». А как по-дру­гому, гриф­финдор­ка? Как? Втя­нув ме­ня в эту ма­зохист­скую иг­ру, по­чему-то за­были по­ин­те­ресо­вать­ся, хо­чу ли я иг­рать. И как иг­рать, не зная пра­вил? Да ес­ли бы и знал, где га­ран­тия, что их не на­рушат?
Бред. Ка­кой же это бред.
Лег­че за­быть­ся, по­терять па­мять, уме­реть, чем ус­то­ять в этом чер­то­вом бес­ко­неч­ном дви­жении вре­мени.
Мир по­гиб нам­но­го рань­ше ме­ня.