Излечи мою душу

Не пом­ню, как ока­зал­ся здесь. У Грей­нджер.
У Грей­нджер…
Гла­за сно­ва зак­ры­лись, пред­ве­щая го­лов­ную боль. Уже ми­нут со­рок я ле­жал здесь, рас­смат­ри­вая тем­ный от ноч­ной за­наве­си по­толок гос­ти­ной. Ин­те­рес­но, ко­торый час? Впро­чем, это не так важ­но. Не пред­став­ляю, как гриф­финдор­ке уда­лось до­тащить ме­ня. Транс­грес­сия? Нет, она бы пос­чи­тала это слиш­ком рис­ко­ван­ным. Мо­жет, взя­ла так­си? Или ко­го-то поп­ро­сила при­ехать? Кто зна­ет… Ка­кая сей­час раз­ни­ца. У Грей­нджер всег­да всё про­дума­но. Как же ина­че.
Черт.
Всё те­ло мед­ленно за­пол­ня­ла злость. Не та­кая, как рань­ше – сей­час она бы­ла до от­вра­щения обы­ден­ной и при­выч­ной, буд­то не мог­ло быть ина­че, буд­то из ме­ня вы­соса­ли все чувс­тва, кро­ме неё. И те­перь, в сад­ня­щей глу­бине те­ла, но­вая по­ганая ярость ста­ла пос­то­ян­ной. Не­об­хо­димой до прив­ку­са рво­ты. Ник­чемность и бес­по­мощ­ность. Это по­ряд­ком дей­ству­ет на нер­вы. На то, что ос­та­лось.
Ес­ли во­об­ще что-то ос­та­лось.
Да­же тог­да, в под­ва­ле. Я был силь­нее. Каж­дая чер­то­ва ра­на, оче­ред­ной хруст кос­тей, прив­кус кро­ви во рту. Но не так боль­но, как сей­час. Не та­кой мер­твый, как те­перь, черт возь­ми! Ску­лы сво­дила дрожь, внут­ри всё пе­рево­рачи­валось, прок­ля­тое те­ло вновь и вновь раз­ва­лива­лось на час­ти. Мож­но бы­ло зах­лебнуть­ся в этой гря­зи. Что я и де­лал: зах­ле­бывал­ся, то­нул, не меч­тая вы­путать­ся, но по­том…
По­том Грей­нджер по­дари­ла на­деж­ду, но от­ня­ла её так­же быс­тро, как и да­ла. Слов­но из­де­ва­ясь, буд­то хо­тела пос­мотреть на то, как я сдох­ну. Сно­ва. И я не­нави­жу её за это.
Каж­дой чер­то­вой клет­кой это­го те­ла. Не­нави­жу.
Мо­жет, она дей­стви­тель­но хо­тела по­из­де­вать­ся? По­рой, ког­да мне ка­жет­ся, что я по-нас­то­яще­му, дей­стви­тель­но спя­тил, при­ходит­ся ве­рить в это. Ве­рить в то, что Грей­нджер ни ка­пель­ки не по­нима­ет сво­ей баш­кой. Не осоз­на­ёт, как силь­на боль. И ни­ког­да не осоз­на­ет. По край­ней ме­ре, не так, как я. Это сво­еоб­разное пре­иму­щес­тво, ко­торое не поз­во­ля­ет ей ос­та­вить ме­ня в по­кое. Гриф­финдор­ка не смо­жет про­чувс­тво­вать, ка­ково это – жить в ми­ре, где те­бе боль­ше нет мес­та. Где кто-то умуд­рился его заб­рать, уй­дя из тво­ей по­ганой жиз­ни, и этот уход из­ме­нил всё раз и нав­сегда. Грей­нджер ни­ког­да не пой­мет. Раз­ве что ис­пы­та­ет на се­бе, че­го я по­рой же­лаю. До дро­жи в те­ле, до скри­па зу­бов, до тем­но­ты в гла­зах и не­понят­ном, от­вра­титель­ном стра­хе, ко­торым зах­ле­быва­юсь каж­дую ми­нуту, я же­лаю ей прой­ти че­рез всё это. Нет, хо­тя бы на миг. Прос­то по­менять­ся мес­та­ми. Что­бы она по­няла. Что­бы по­чувс­тво­вала. Что­бы приз­на­ла.
Что­бы ис­чезла с мо­ей до­роги, ко­торая ве­дет вни­куда.
На­до ос­тыть… В кон­це кон­цов, ког­да эта злость за­тиха­ет, при­ходит­ся осоз­на­вать всю глу­пость и фаль­шь мо­их мыс­лей. Мо­их по­ганых мыс­лей, про­питан­ных та­ким от­ча­яни­ем, что хо­чет­ся за­орать в го­лос. Но я не мо­гу. Не из-за мес­та. Не из-за вре­мени. Не из-за тех, кто ря­дом. Прос­то знаю: сто­ит от­крыть рот, и вся боль за­лезет глу­боко внутрь, ца­рапая ос­татки… ме­ня… и не по­кажет свою мор­ду до тех пор, по­ка гу­бы вновь не сом­кнут­ся. И так каж­дый раз. Ле­жать на спи­не, вдав­ли­вая взгляд в по­толок. Мол­чать. Не ше­велить­ся. Чувс­тво­вать за­пол­ня­ющий лег­кие воз­дух, при этом не имея воз­можнос­ти вы­дох­нуть. Ждать, ког­да то, чем ты ды­шишь, мед­ленно убь­ет те­бя из­нутри. Это моя боль, Грей­нджер. И я не смо­гу её вы­дох­нуть. Её слиш­ком мно­го в те­ле, и лег­кие вот-вот ра­зор­вутся.
По­это­му я хо­чу спо­кой­но сдох­нуть. По­это­му мне так нуж­но, что­бы ты уш­ла, бро­сила пе­ревос­пи­тывать ме­ня. Уже поз­дно. Всег­да бы­ло поз­дно, и ты зна­ешь это. Но по­ка от­ка­зыва­ешь­ся приз­на­вать.
Зря, гриф­финдор­ка. Так лег­че уми­рать, по­верь. Ког­да ни­чего не дер­жит, ког­да сам ни за что не дер­жишь­ся… И не хо­чешь дер­жать­ся. Я бы мог рас­ска­зать те­бе обо всем. О каж­дой мыс­ли, ко­торая оби­та­ет в мо­их спя­тив­ших моз­гах. Мог бы, но не ста­ну. Это лишь моя боль. Зна­ешь, гриф­финдор­ка, я бы хо­тел ею по­делить­ся. Да­же боль­ше то­го – от­дать ко­му-ни­будь це­ликом. Но не вый­дет. Не я уп­равляю ею, а она мной. Мне дос­та­лись чер­ные пеш­ки, но ведь бе­лые всег­да де­ла­ют ход пер­вы­ми. И в этом единс­твен­ном чер­то­вом ша­ге они умуд­ри­лись пос­та­вить шах и мат. Я про­иг­рал, Грей­нджер. И от­ка­зыва­юсь от ре­ван­ша.
Ты прос­то не мо­жешь по­нять, ка­кой це­ной мне это всё дос­та­лось.
В этом гре­баном ми­ре не ос­та­лось ни­чего нор­маль­но. Вмес­то то­го, что­бы за­быть­ся, мне при­ходит­ся под­чи­нять­ся те­бе, гриф­финдор­ка. И это са­мое по­зор­ное, что мо­жет слу­чить­ся: приз­нать свое по­раже­ние пе­ред тем, кто так ярос­тно от­ри­ца­ет по­беду, как, впро­чем, и всю по­ганую иг­ру. Мне ни­ког­да не бы­ло так хре­ново, Грей­нджер. Да­же твоя Вой­на, ко­торой ты при ма­лей­шей воз­можнос­ти за­тыка­ешь лю­бую неп­ри­ят­ность, не вхо­дит ни в ка­кие срав­не­ния. Сей­час единс­твен­ное, че­го я по-нас­то­яще­му хо­чу — ощу­щение бо­ли. Фи­зичес­кой. Ко­торая бу­дет уби­вать сна­ружи, а не из­нутри. Ка­лечить те­ло, а не… ос­татки че­ловеч­ности. Кровь, ра­ны, гной, си­няки и ге­мато­мы – ты да­же не зна­ешь, как я был бы им рад. Тог­да, в под­ва­ле, ког­да ми­рот­ворцы из­би­вали ме­ня… Вот, по­чему я не со­шел с ума от от­ча­ян­ности, Грей­нджер: это бы­ло сво­еоб­разным на­каза­ни­ем. На­каза­ни­ем за то, что я жив. А он нет. Мой сын мертв, гриф­финдор­ка. По мо­ей ви­не его не ста­ло. И преж­де, чем отор­вать­ся от этих за­путан­ных мыс­лей, мне не­об­хо­димо по­чувс­тво­вать на­каза­ние.
Не счи­тай ме­ня ма­зохис­том, Грей­нджер. Но мне дей­стви­тель­но нуж­на, нуж­на эта фи­зичес­кая боль, по­нима­ешь? Так нам­но­го лег­че. Она уби­ва­ет быс­тро и поч­ти не­замет­но, а то, что сей­час внут­ри ме­ня, по­жира­ет мед­ленно и слиш­ком яр­ко.
Те шра­мы и пе­рело­мы, ко­торые за­поло­няли мои по­ганые чувс­тва, бы­ли хоть ка­ким-то оп­равда­ни­ем то­го, что я до сих пор не сдох. А те­перь да­же эти до­каза­тель­ства ис­че­за­ют. За­тяги­ва­ют­ся. За­жива­ют. За­то к внут­ренней бо­ли при­ходит­ся при­выкать. И это нам­но­го слож­нее.
Эти мыс­ли дав­но вы­сасы­ва­ют си­лы. Слиш­ком дав­но, что­бы не пе­рес­тать чувс­тво­вать что-ли­бо.
***
— Мал­фой, — го­лос гриф­финдор­ки раз­дался сов­сем ря­дом, где-то свер­ху.
Гла­за от­кры­лись. Жел­то­ватый ком­натный свет мяг­ко ус­по­ка­ивал, зна­читель­но от­ли­ча­ясь от яр­кой бе­лиз­ны боль­ни­цы. Хо­тя бы в этом сле­ду­ет най­ти плюс, ес­ли по­доб­ный бред мож­но во­об­ще раз­де­лять на по­ложи­тель­ные и от­ри­цатель­ные мо­мен­ты.
— Прос­нулся? – Грей­нджер вып­ря­милась на­до мной и, не до­жида­ясь от­ве­та, про­дол­жи­ла: — Я не хо­тела те­бя бу­дить, но нуж­но вы­пить ле­карс­тво.
— У ме­ня над го­ловой по­явил­ся нимб, или крылья из зад­ни­цы тор­чат?
Гриф­финдор­ка не­до­умен­но пос­мотре­ла и тут же нах­му­рилась. Ко­неч­но, ей же не нра­вит­ся, ког­да она не по­нима­ет си­ту­ацию.
— В ка­ком смыс­ле?
— Да в та­ком, — мой го­лос стал бо­лее уве­рен­ным, но был по-преж­не­му гру­бым и низ­ким, — что в мо­ем об­ра­зе яв­но что-то из­ме­нилось, раз ты ре­шила, буд­то я прев­ра­тил­ся в ми­ловид­но­го ан­ге­ла, го­тово­го вы­пол­нять твои при­казы.
— Это не при­казы, — Грей­нджер раз­дра­жен­но зап­ра­вила прядь во­лос за ухо, — но в од­ном ты прав: кое-что в те­бе дей­стви­тель­но из­ме­нилось.
Она яв­но нас­лажда­лась этим мо­мен­том, пред­вку­шая разъ­яс­ни­тель­ный тон, ко­торым всег­да раз­же­выва­ла свои оз­ву­чен­ные и ни­кому не­понят­ные мыс­ли. Я под­ме­тил это еще в шко­ле. И да­же по­чему-то об­ра­довал­ся, уви­дев это вновь. Нем­но­го стран­но, но всё же воз­вра­ща­ет в прош­лое. В прош­лое, ко­торое бы­ло «до».
— Смот­ри сам, — гриф­финдор­ка по­тяну­лась ку­да-то вле­во, вы­ше мо­ей го­ловы, и по­дала мне зер­ка­ло. На­вер­ное, по­зади ди­вана сто­ит ка­кой-ни­будь сто­лик.
И, взгля­нув на от­ра­жение, зер­ка­ло чуть не вы­вали­лось у ме­ня из ру­ки. Ни еди­ной сса­дины. Ни од­но­го си­няка. Ко­жа, как обыч­но, по-Мал­фо­ев­ски блед­ная. Гла­за не крас­ные от лоп­нувших со­судов, а при­выч­но се­рые. И, черт возь­ми, ни еди­ного шра­ма.
Я ус­та­вил­ся на свои ру­ки, в на­деж­де, что…
Но нет. Пред­чувс­твия не об­ма­нули: ко­жа ве­лико­леп­но чис­тая, без под­те­ков и за­жива­ющих ран. Ни­чего во­об­ще.
— Ка­кого…
— Я не хо­чу, что­бы твой вид на­пугал Ро­зу или Хь­юго, — тут же от­че­кани­ла Грей­нджер, на­вер­ня­ка за­ранее под­го­товив от­вет.
Мне не ос­та­валось ни­чего, кро­ме взгля­дов. Дол­гих, вни­матель­ных. Но не злоб­ных. Лишь ус­та­лых. Ка­залось, вся ярость вы­лилась из ме­ня вче­ра, во вре­мя бес­сонни­цы. И я чуть не зах­лебнул­ся этим чувс­твом. Оно уш­ло так же быс­тро, как и по­яви­лось. Те­перь ос­та­лась лишь ус­та­лость. Тя­гучая, вяз­кая ус­та­лость, ко­торая зас­тавля­ет зак­ры­вать гла­за каж­дые пять ми­нут. Я да­же не за­метил это­го, по­ка не уви­дел сво­его от­ра­жения. Дол­жна бы­ла прий­ти злость, ли­шая рас­судка. Но это­го не слу­чилось. Ос­та­валось лишь смот­реть на гриф­финдор­ку, ни чер­та не по­нимая, что тво­рит­ся вок­руг. Я слиш­ком из­мо­тан, что­бы ис­пы­тывать еще что-ли­бо.
— Но ког­да ты ус­пе­ла? Вче­ра ночью я поч­ти не спал.
— По­зав­че­ра ночью, — поп­ра­вила Грей­нджер, и, не до­жида­ясь воп­ро­са, от­ве­тила: — по­зав­че­ра ночью ты поч­ти не спал, а ут­ром я нем­но­го улуч­ши­ла твой внеш­ний вид. Вче­раш­ним ут­ром.
На­вер­ное, нем­но­го удив­ле­ния я всё же в си­лах ис­пы­тать.
— До­гады­ва­юсь, — кив­ну­ла гриф­финдор­ка, — ты хо­чешь спро­сить, по­чему прос­пал так дол­го. Мне приш­лось дать те­бе ус­по­ка­ива­ющий си­роп. Вряд ли ты это зна­ешь, но он об­ла­да­ет усып­ля­ющим дей­стви­ем.
В го­лове всплы­ли об­рывки вос­по­мина­ний. Да, чья-то на­зой­ли­вая ру­ка уп­ря­мо от­кры­вала мой рот. По­том язык по­чувс­тво­вал слад­ко­ватый прив­кус раз­ли­ва­ющей­ся по гор­лу жид­кости.
— Ма­ма, — раз­дался дет­ский го­лос где-то ле­вее, — Ро­зи спра­шива­ет, ты бу­дешь ку­шать?
Грей­нджер по­вер­ну­лась ко мне спи­ной, за­гора­живая сво­им те­лом ре­бен­ка. Ка­кое-то не­понят­ное чувс­тво зас­та­вило ме­ня при­под­нять­ся на лок­тях, что­бы уви­деть. Прос­то пос­мотреть на не­го.
На Хь­юго. Её сы­на.
Её сы­на…
Нем­но­го вы­соко­ватый для сво­его воз­раста. Мо­жет, мне так прос­то ка­жет­ся. Сни­зу вверх не­удоб­но смот­реть. Во­лосы ры­жие. Ко­жа слег­ка блед­ная, но с ру­мян­цем. Чувс­тву­ет­ся, что под этой фар­фо­ровой обо­лоч­кой бе­жит азар­тная ша­лов­ли­вая кровь. Под гла­зами ед­ва за­мет­ная рос­сыпь мел­ких вес­ну­шек. Гу­бы рас­тя­нулись в лег­кой, ши­рокой улыб­ке. Поч­ти бес­цвет­ные рес­ни­цы. Яр­кие го­лубые гла­за с обо­жани­ем ус­та­вились на Грей­нджер. Вся его без­за­бот­ность буд­то кри­чит: шкод­ный, здо­ровый, по­лон сил и, са­мое глав­ное, — жи­вой. Жи­вой до кон­чи­ков сво­их во­лос.
Нас­то­ящий У­из­ли.
Я пы­тал­ся по­чувс­тво­вать внут­ри раз­дра­жение. Неп­ри­язнь. От­вра­щение. Пы­тал­ся, но не по­луча­лось. Мо­жет, де­ло в том, что он еще мал. Или прос­то по­тому, что он её сын.
Сын.
Буд­то я и не имею пра­ва его не­нави­деть. В кон­це кон­цов, на это у ме­ня нет сил. Эмо­ци­ональ­но.
— Хь­юго, поз­на­комь­ся, — гриф­финдор­ка при­дер­жа­ла его за пле­чи, по­вора­чива­ясь ко мне ли­цом, — мис­тер Дра­ко Мал­фой.
От зву­ка собс­твен­но­го име­ни внут­ри что-то дер­ну­лось. Ес­ли бы кто-ни­будь мне ска­зал, что од­нажды Грей­нджер бу­дет пред­став­лять ме­ня сво­ему сы­ну, приш­лось бы ис­те­ричес­ки зас­ме­ять­ся. По­тому что это бред. То, что я у неё на­хожусь. И она ме­ня ле­чит. И те­перь зна­комит с деть­ми. Всё это пол­ней­ший бред, но его ре­аль­ность ме­ня… пу­га­ет? Нет, ско­рее, утом­ля­ет. На дру­гие ощу­щения я не спо­собен. По­ка не спо­собен. Вче­раш­няя, точ­нее, по­зав­че­раш­няя ночь от­ня­ла слиш­ком мно­го сил. Да­же этот вы­жатый ли­мон, ко­торый при­ходит на ум для срав­не­ния, ка­жет­ся све­жее и бод­рее ме­ня. Да­же плод это­го по­гано­го де­рева сей­час бы «смот­рел на ме­ня свы­сока».
Что за чушь…
— Дла­ко Мал­фой, — зас­ме­ял­ся ре­бенок, — ка­кое у те­бя стлан­ное имя! Дла­ко Мал­фой!
Не знаю по­чему, но гу­бы дрог­ну­ли. На се­кун­ду. Все­го на се­кун­ду угол­ки по­пол­зли вверх. Это бы­ло, ско­рее все­го, прос­то от­ветной ре­ак­ци­ей. Нель­зя не улыб­нуть­ся, слы­ша смех это­го ры­жево­лосо­го маль­чиш­ки. Слиш­ком мно­го озорс­тва в каж­дом его дви­жении.
Пом­нится, его отец в свое вре­мя то­же ед­ва прог­ло­тил сме­шок, ус­лы­шав моё имя. Тог­да это взбе­сило. А сей­час нет. Но ведь это ог­ромная раз­ни­ца – нель­зя злить­ся на че­тырех­го­дова­лого ре­бен­ка. По край­ней ме­ре, так лег­че ду­мать.
— Хь­юго! – стро­го обор­ва­ла его смех Грей­нджер.
Она опас­ли­во пос­мотре­ла на ме­ня. Мо­жет, ис­пу­галась то­го, что я ра­зоз­люсь и сам на­ору на ре­бен­ка. Нет, гриф­финдор­ка. Кто угод­но, толь­ко не де­ти. Мо­жешь ус­по­ко­ить­ся.
Все­го один ки­вок. Ед­ва за­мет­ный нак­лон под­бо­род­ка, да­ющий по­нять, что всё в по­ряд­ке. Дви­жение лег­че со­вер­шить, чем ска­зать то же са­мое вслух.
И тут ме­ня пе­редер­ну­ло.
Дви­жение.
Черт возь­ми, по­чему я не за­метил рань­ше? Еще в тот мо­мент, ког­да гриф­финдор­ка про­тяну­ла зер­ка­ло. Я взял его. И сей­час до их пор опи­ра­юсь на сог­ну­тые в лок­тях ру­ки.
Оче­вид­но, изум­ле­ние от­ра­зилось на мо­ем ли­це – Грей­нджер по­бедо­нос­но улыб­ну­лась. Еще из­де­ва­ет­ся. Нет, нас­лажда­ет­ся. Нас­лажда­ет­ся сво­им умом и мо­ей бес­по­мощ­ностью пе­ред ним.
Как ни стран­но, не­нависть не при­ходи­ла. Мо­жет, я слиш­ком дол­го не­нави­дел. Ис­черпал за­пасы. Так да­же лег­че в ка­ком-то смыс­ле – это чувс­тво за­бира­ло у ме­ня мно­гое. И, учи­тывая, что поч­ти ни­чего не ос­та­лось — слиш­ком мно­гое.
Гриф­финдор­ка по­вер­ну­ла сы­на к се­бе:
— Ска­жи Ро­зе, что мы сей­час при­дем.
Ма­лыш кив­нул и, ук­радкой пос­мотрев в мою сто­рону, улыб­нулся, пос­ле че­го вы­бежал из ком­на­ты.
— Ты же не хо­чешь ска­зать, что… — на­чал я, ког­да мы ос­та­лись с Грей­нджер вдво­ем.
— Не­нуж­но сом­не­вать­ся в мо­их спо­соб­ностях, — улыб­ну­лась она в от­вет, пы­та­ясь скрыть но­ты заз­най­ства в го­лосе.
Нет. Не ве­рю.
Сколь­ко я уже не вста­вал? Ме­сяц? Два? Три? По­терял счет вре­мени. Я не сде­лал ни од­но­го ша­га с тех пор, как по­гиб­ла Ас­то­рия. Мне ка­жет­ся, что я уже прос­то ра­зучил­ся хо­дить.
— Да­вай, под­ни­май­ся! – гриф­финдор­ка обод­ря­юще хлоп­ну­ла ме­ня по пле­чу.
Как час­то я ви­дел этот жест рань­ше. В шко­ле. И её ру­ки точ­но так же ло­жились на пле­чи Пот­те­ра или У­из­ли. Чувс­тво­вать ла­дони Грей­нджер на сво­ей ко­же неп­ри­выч­но. Я вновь ожи­дал ощу­щений. Неп­ри­ят­ных ощу­щений. И их сно­ва не пос­ле­дова­ло. Прос­то без­разли­чие и ед­ва за­мет­ное удив­ле­ние.
— С че­го ты взя­ла, что я сде­лаю это? – мой взгляд ос­та­вил её ру­ку в по­кое и мет­нулся к ли­цу.
Гриф­финдор­ка за­кати­ла гла­за. Она всег­да так де­лала – свой­ствен­ный спо­соб по­казы­вать раз­дра­жение или не­доволь­ство. Уж это я за­пом­нил, на­вер­ное, на всю жизнь, по­тому что слиш­ком час­то ло­вил этот жест. Так же час­то, как и ос­кор­блял её.
— Мал­фой, ес­ли ты ду­ма­ешь, что я слиш­ком ма­ло знаю и умею, то ты оши…
— При­чем тут твои поз­на­ния, — по­жалуй, я пе­ребил её из­лишне рез­ко, но это луч­ше, чем выс­лу­шивать речь о том, как она шту­диру­ет тон­ны книг, — мне прос­то ин­те­рес­но: с че­го ты взя­ла, что я за­хочу под­нять­ся?
Гер…
Гриф­финдор­ка без­различ­но по­жала пле­чами и с не­понят­ной уве­рен­ностью про­из­несла:
— За­хочешь. Ты ведь еще не ви­дел Ро­зу.
Ска­зав это, она выш­ла из ком­на­ты.
Что?! Грей­нджер, ты хоть слы­шала се­бя? Не ви­дел Ро­зу? Да и за­чем мне её ви­деть?!
Твою мать.
Твою мать, Грей­нджер!
Она прос­то бро­сила мне вы­зов. Прос­то ре­шила про­верить, нас­коль­ко ме­ня хва­тит. И, черт возь­ми, за­цепи­ла. Хо­тя, нет. Нет, не за­цепи­ла. Но она всё рав­но най­дет спо­соб зас­та­вить ме­ня под­нять­ся. На­вер­ное, это луч­ше сде­лать са­мому, чем с её вор­ча­ни­ем и по­мощью. Прос­то убе­дить­ся, что у ме­ня не по­лучит­ся. Да, я хо­чу прос­то убе­дить­ся.
Сесть. Сесть, что­бы сно­ва лечь. По­жалуй­ста.
Но нет же. Гриф­финдор­ка не об­ма­нула: моё по­ганое те­ло с лег­костью по­далось впе­ред. От рез­ко­го дви­жения в гла­зах по­тем­не­ло, а вис­ки на­лились чем-то тя­желым, вро­де свин­ца. И всё же…
И всё же при­ят­но чувс­тво­вать, как кровь стре­митель­но бе­жит вниз, вниз по ве­нам, хо­тя та­кая неп­ри­выч­ная ско­рость при­чиня­ет боль.
Мед­ленно. При­дер­жи­ва­ясь ру­ками о глад­кую пе­рину ди­вана. Ра­зог­нуть но­ги в ко­ленях. Вып­ря­мить­ся. Встать.
Встать.
Ока­менев­шие мыш­цы на­лились болью, но за­то я про­чувс­тво­вал всё те­ло. Ка­залось, да­же каж­дую кле­точ­ку. Го­лова зак­ру­жилась. На се­кун­ду я по­терял рав­но­весие. Приш­лось сесть об­ратно, прик­рыв гла­за. Де­ло не в уме­ни­ях Грей­нджер. Прос­то я слиш­ком дол­го не дви­гал­ся. Сей­час за­ново при­ходи­лось учить­ся.
Учить­ся уп­равлять со­бой. И это при­носи­ло стран­ное опь­яня­ющее удо­воль­ствие. Внут­ри я стал сам се­бе про­тивен за то, что нас­лажда­юсь эти­ми ощу­щени­ями. Но как бы не го­лоси­ло то, что по­жира­ет ме­ня все эти ме­сяцы, чувс­тво ка­кой-то су­мас­шедшей фи­зичес­кой эй­фо­рии бы­ло силь­нее.
Знаю, че­рез нес­коль­ко се­кунд я бу­ду жа­леть. Мо­жет, сно­ва сля­гу. Опять вер­нусь в ту па­ути­ну, из ко­торой прос­то нель­зя вы­путать­ся. Прев­ра­щусь в обез­дви­жен­ную му­ху, не име­ющую шан­сов на спа­сение. Но это бу­дет чуть поз­же. А сей­час…
Сей­час мне нуж­но, прос­то не­об­хо­димо по­чувс­тво­вать се­бя. По­нять, что хо­тя бы фи­зичес­ки я еще жив. Ощу­тить лег­кое по­калы­вание, тя­нуще­еся и пе­рели­ва­юще­еся по каж­дой мыш­це. Да­же это го­ловок­ру­жение и по­теря рав­но­весия – всё это ис­пы­тать вновь, лишь бы убе­дить­ся: еще жив.
Толь­ко за­чем, ес­ли уже всё ре­шено? Не знаю. Не хо­чу ду­мать об этом. Не сей­час. Обя­затель­но поз­же, но не сей­час, ког­да это так важ­но.
Черт возь­ми, Грей­нджер. Что ты де­ла­ешь со мной? За­чем зас­тавля­ешь… на­поми­на­ешь, что еще не всё по­теря­но? Труд­но ло­мать убеж­де­ния, но ты уп­ря­мо на­пира­ешь и, на­вер­ное, да­же не пла­ниру­ешь сво­рачи­вать. Но у нас раз­ные пла­ны, за­пом­ни.
Иног­да — все­го на се­кун­ду, слы­шишь? – я ве­рю те­бе. Но ста­ра­юсь за­душить это все­ми воз­можны­ми спо­соба­ми. Но раз­мышле­ния бу­дет пос­ле.
А сей­час, ког­да соз­на­ние приш­ло в по­рядок, на­до сде­лать шаг. Та­кой за­бытый и нев­нятный.
И я его де­лаю.