⒈
''
Я часто думаю: что случится, если я исчезну? Не умру, не убегу, а просто исчезну. Растворюсь в воздухе, как пар на окне в утро после ливня. Кто заметит? Отец — занят, он всегда занят. Мама... мама давно уже не здесь, хотя формально — за стеной. Прислуга? Они привыкли не смотреть в глаза.
Дом огромный. Гулкий. Холодный. Здесь даже тишина звучит с эхо. Всё идеально — шторы по цвету мебели, книги по алфавиту, камеры на всех углах. Иногда мне кажется, я не живу, а просто исполняю свою роль в спектакле, где все знают текст, кроме меня.
Меня с детства учили держать спину прямо. Не верить в дружбу. Улыбаться, даже если внутри всё рушится. Особенно если рушится. Я умею быть «правильной». Отличница. Умная. Дочка важного человека. С ней можно вести переговоры, ею можно гордиться.
С ней нельзя спорить.
С ней нельзя быть собой.
Но у меня есть секреты. Их много. Слишком много для девушки моего возраста. Я знаю, какие фамилии исчезают из газет перед тем, как исчезнуть из жизни. Я слышала разговоры, которые нельзя слышать. Видела то, что никто не должен видеть. И молчу. Потому что в этом доме молчание — это валюта.
И всё бы так и продолжалось. Жизнь в золотой клетке. Система, которую я умею играть. До того самого дня. До того, как всё началось — тихо, почти незаметно.
С лёгкого кашля, который не должен был значить ничего.
____
Я часто поднималась на крышу, когда всё внутри становилось слишком... ровным. Здесь наверху можно было дышать. Ни камер, ни людей, ни этого стерильного воздуха с привкусом дорогого кондиционирования. Только ветер, вечер, и вид, от которого у любого прохожего внизу перехватило бы дыхание — но не у меня.
Я с детства знала: чем выше ты стоишь, тем чётче видно, как низко упали другие.
Город внизу пульсировал. Неоновыми вывесками, резкими клаксонами, смехом с хрипотцой. Он жил по своим правилам — хаотично, беспощадно, свободно. Там, внизу, была своя правда, и она пахла кровью, табаком и мокрым асфальтом.
А у нас? У нас всё блестело.
Даже ложь.
Я стояла босиком на узком карнизе, чувствуя, как прохладный камень тянет тепло из тела. Пальцы ног сжимались, как будто удерживали меня не от падения, а от чего-то внутри. Я не боялась высоты. Боялась только мысли, что рано или поздно я спущусь вниз — не ногами, а поступками. Что переступлю черту. Что однажды стану тем, кого нас с детства учили бояться.
— Ты здесь опять? — голос отца ворвался в тишину не как раздражение, а как привычная строгость. Он не повышал голос — никогда. Даже когда злился, звучал, как пресс-секретарь. Отточенно.
Я повернулась, опершись на перила, и посмотрела на него. Тень падала на половину его лица, оставляя вторую часть светлой. Как символично.
— Мне нужно, чтобы ты поехала вниз. Завтра. В один из участков. Очаг новой вспышки. ОРВИ, по предварительной. Неофициально — что-то быстрое. Вроде бы даже летальное.
Он говорил это с тем же тоном, с каким обычно спрашивал, что у меня по статистике в университете. Ровно. Без эмоций. Без страха. Хотя должен был бояться — хотя бы за меня. Но он не боялся. Потому что знал больше.
Потому что знал правду.
— Почему я?
Он пожал плечами. Его глаза были спокойны, как у хирурга перед операцией.
— Потому что ты умеешь видеть то, что нужно. И потому что там уже была пресса. Нам нужно контролировать. А ты — лучшее, что у меня есть.
В другой ситуации я, может быть, даже бы обрадовалась. Он редко говорил такие слова. Но в тот момент меня заморозило. "Контролировать". Не помочь. Не разобраться. А просто... контролировать. Как будто речь шла не о людях, а о протечке в подвале.
Я не ответила. Только кивнула, как привыкла, и снова посмотрела вниз.
Улицы всё ещё пульсировали. Только теперь мне казалось, что это не жизнь. А... судороги. Перед остановкой сердца.
Я осталась на крыше ещё на несколько минут, может, на час. Ветер был холодный, как будто в воздухе уже плавала чья-то беда. Где-то за горизонтом загорались огни вечернего города, в окнах домов мелькали чужие жизни. А моя, аккуратно расставленная по полкам, вдруг показалась мне пустой.
Не из-за болезни. Из-за тишины.
Я думала: когда именно всё пошло не так? Когда я стала больше молчать, чем говорить? Когда начала видеть людей как угрозу или как функцию? Когда перестала хотеть чего-то своего?
С этими мыслями я сунула руку в карман серых спортивок — старых, любимых, не по дресс-коду. Пальцы коснулись знакомой тонкой пачки. Она была почти пустой. Я достала сигарету, зажигалку — старая, металлическая, с глухим щелчком. Огонь дрожал от ветра. Но я прикрыла его ладонью и затянулась.
Горло обожгло, но это было приятно.
Сигареты — единственная вещь в моей жизни, которой никто не контролировал. Я не курила на людях. Даже подруги не знали. И хорошо. Пусть останется хоть одна маленькая тайна только моя.
С дымом выходила злость. Или страх. Или всё сразу.
Когда сигарета догорела до фильтра, я сбросила её вниз — туда, где огонь растворится в пыли улиц. И только потом вернулась внутрь.
В комнате было тепло, но я чувствовала себя чужой даже среди собственных стен. Подошла к столу, включила ноутбук, села в своё кожаное кресло. Захрустел механизм — отчётливо, как будто напомнил: ты здесь, в доме, где всё слышат.
Я набрала в поисковике название вируса, то, что мелькало в одном из отчётов на отцовском столе. Быстро. Уверенно.
Симптомы: резкое начало, высокая температура, внутренние кровоизлияния, смертность — высокая.
Первые вспышки — внизу.
Комментариев — минимум.
Я поняла главное: об этом стараются молчать. Значит — это серьёзнее, чем хотят признать. И если отец отправляет меня "контролировать", значит, он уже в курсе, что за этим что-то большее.
— Лия? — голос мамы был мягким, как всегда. Почти ласковым, почти чужим. Я закрыла ноутбук и встала.
— Я здесь, — откликнулась, выходя в коридор.
Мама стояла у лестницы, с сумкой на плече. Волосы растрёпаны, пальто небрежно накинуто. Видимо, только вернулась.
— Забирала Милку из садика, — сказала она. — И знаешь, кого увидела? Андрея. Он тебя ждал у выхода. Видел меня, подошёл, спросил, как ты. Такой вежливый мальчик. И взгляд у него... тёплый.
Я ничего не ответила. Просто улыбнулась, как умела — не широко, но убедительно.
Андрей — мой формальный парень. Вежливый, образованный, преданный.
И абсолютно мне не нужный.
Он меня любил. А я — нет.
Я терпела его потому, что так было нужно. Потому что отец сказал: «С ним ты будешь в безопасности». Потому что у нас совпадали графики, фамилии, происхождение. Всё — кроме сердец.
— Может, ты всё-таки поедешь с ним в субботу на выставку? Он звал, — добавила мама, с лёгким нажимом в голосе.
Я кивнула.
Так же, как кивнула отцу час назад.
Я умела говорить "да", не соглашаясь.
В этом доме иначе нельзя.
____
После разговора с мамой я чувствовала, как по коже будто ползёт электричество. Сначала медленно, потом всё быстрее. Нужно было остыть.
Я включила душ на самую холодную температуру — так, чтобы дыхание сбивалось от ледяных струй, чтобы мысли затихли, а кожа наконец перестала гореть от напряжения.
Холод возвращал реальность. Он делал её честной. Без слов, без масок. Я стояла под водой, прислонившись лбом к кафельной стене, и думала о странной тишине вокруг болезни.
О том, что мне не говорят.
О том, чего я, кажется, сама начинаю бояться.
Когда вышла из ванной, завернувшись в большое полотенце, в доме было непривычно тихо. Часы показывали почти полночь. Но свет в кабинете отца всё ещё горел.
Я обернулась, взглянув на себя в зеркало — мокрые волосы, красные глаза, как у хищника на грани истощения. И всё же я пошла.
Дверь в кабинет отца была приоткрыта. Я заглянула — пусто. Лампа на столе светила тускло, размыто.
Всё выглядело привычно: стол, папки, планшет, пара закрытых коробок, которые всегда стояли в одном и том же углу. Но была одна папка — тонкая, тёмно-синяя, с коротким названием, выбитым глухим серебром. Оно ничего не говорило. Именно это и насторожило.
Я подошла ближе.
Протянула руку, коснулась пальцами обложки. И только собралась открыть, как за спиной щёлкнул замок.
— Что ты здесь делаешь? — голос отца был твёрдым, как обычно, но в нём звенел металл, которого я не слышала раньше.
Я отпрянула от стола и выпрямилась.
— Хотела спросить, во сколько выезд завтра. Думала, ты здесь...
Он вошёл и сразу закрыл дверь за собой. Спокойно.
Опасно спокойно.
— Без необходимости сюда не заходи. — Он прошёл мимо меня, встал между мной и столом. — Я сам скажу, когда и куда поедешь. Завтра с утра всё уточню.
Я кивнула. Не стала спорить.
Просто вышла, медленно, будто ноги стали ватными. Спина горела от напряжения. Сердце стучало в горле.
Он не кричал. Он никогда не кричал.
Но в этот раз я почувствовала: я подошла к черте, которую он отчётливо обозначил. И за которой — то, что не предназначено мне.
Вернувшись в комнату, я почти сразу легла. Закрыла глаза, но долго не могла уснуть.
Когда заснула — это было не как отдых, а как короткая потеря сознания.
⸻
Разбудил меня крик.
Сначала один. Потом другой. Как будто кто-то звал на помощь с улицы. Потом ещё. Громче, ближе, будто волна — накрывает. Где-то внизу, в городе, что-то происходило.
Я подошла к балкону, открыла дверь. В лицо ударил запах дыма, влажного металла и тревоги. Где-то вдалеке мигали синие огни, кто-то бежал, хлопала дверь машины, что-то трещало.
Но город не был в панике. Он просто... трещал по швам. Как если бы трещина наконец прорвалась наружу.
Я закурила.
Стараясь не думать.
Стараясь не чувствовать.
Просто стояла, босая, в одной майке, с сигаретой в пальцах — и смотрела вниз, в этот тёмный, живой город, в котором рождалась беда.
Потом вернулась в комнату, плотно закрыла балкон, задвинула защёлку.
Легла.
Уснула быстро.
Слишком быстро.
____
Разбудила меня Милка.
Маленькая, смешная, в пижаме с единорогами, она с разбега запрыгнула на мою кровать и начала радостно кричать что-то невнятное, будто мы жили в каком-то мультфильме, а не в верхушке города, где за каждой улыбкой пряталась сделка.
Я заворчала, схватила её и прижала к себе.
— Опять на мне прыгаешь, монстр, — пробормотала я, но улыбнулась.
Милка хихикала, извивалась, уткнулась мне в плечо и что-то шептала.
Я позволила себе ещё минуту мягкости — такой, которую никто, кроме неё, не видел. А потом встала.
Прошла в ванную, включила воду. Посмотрела на себя в зеркало.
Всё то же лицо. Всё та же я. Только глаза всё реже блестели.
Пока завтракала — омлет, кофе, свежие ягоды в керамической миске — мама подсела рядом.
— Лия, заедь, пожалуйста, в офис. В отдел документооборота. Там для папы бумаги подготовили, срочные. Забери, а то он забудет.
Я кивнула, откусив клубнику.
Выглянуло солнце. День обещал быть ясным, но я знала — внутри города ясности не было.
Я вышла на улицу, села в свою машину, включила музыку. Хотелось хоть немного свободы, хоть немного движения.
По дороге к офису я встретила Кристину. Одну из тех подруг, с которыми нас больше связывало прошлое, чем настоящее. Она махала с обочины, как безумная.
— Подкинешь до универа?
— Конечно. Всё равно мимо.
Она залезла в машину, болтала что-то про курсовую, про нового препода и про то, что у кого-то из наших появилась татуировка на внутренней стороне бедра. Я кивала, кидала шутки в ответ, но была где-то далеко.
Когда она вышла у поворота на кампус, я даже не почувствовала облегчения — просто тишина вернулась.
Универ... Сегодня я туда не поехала. Да и в целом — я туда ходила для отчётности. Иногда. Если настроение позволяло. Оценки были высокие, автоматом. У отца связи, у меня — мозги.
В офисе мне отдали тонкую папку и два конверта. Все знали, кто я, всё уже было собрано. Я не задержалась.
Дома царила предсказуемая тишина. Где-то гудела техника. Где-то вдалеке щёлкал замок.
Я прошла по коридору — мимо библиотеки, мимо гостиной. Нашла отца там, где и ожидала — в его кабинете.
Он сидел за столом, с кем-то говорил по видеосвязи, на экране мелькала таблица с красными пометками.
Я постучала.
— Зашла сказать, что бумаги привезла.
Он кивнул, выключил экран.
— Хорошо. Через час за тобой заедет машина. С тобой поедет Михаил Петрович, ты его знаешь. И двое охраны, стандартно.
— Я думала, ты сам...
— Я занят, — сказал он, коротко.
Я не обиделась. Я привыкла.
— Поняла.
Он уже снова что-то нажимал на клавиатуре, и я поняла, что разговор закончен. Вышла, оставив папку на столе.
Через час я уеду вниз. Туда, где всё грязное, живое, реальное.
Где болезнь, которую я не понимаю.
Где что-то внутри меня тревожно сжимается — как перед прыжком. Или падением.
____
Я собиралась не спеша, будто знала — впереди нечто важное.
Не просто визит. Не просто поездка.
Что-то, что изменит. Может, сломает.
А может, наоборот — соберёт.
Выглядела я, как обычно, — эффектно.
Короткое чёрное платье идеально садилось по фигуре. Поверх — строгий укороченный пиджак с остроконечными плечами. На ногах — любимые туфли с золотыми пряжками.
Золото — мой металл.
Серебро — нет. На него у меня аллергия, как на фальшь.
Серьги, тонкий браслет, кольцо на среднем пальце — всё золотое, всё тяжёлое, всё настоящее.
Пока дорисовывала губы у зеркала — лёгкий блеск, почти незаметный оттенок алого — в дверь постучали.
— Приехали, — сказал отец, даже не заходя полностью. — Держи. Передай Михаилу.
Он протянул мне папку. Бумаги были без подписи, но с печатью — всё, как он любит.
Я кивнула, взяла и вышла.
____
Поездка длилась около сорока минут.
Михаил Петрович сидел рядом. Вежливый, молчаливый, немного усталый. Из тех людей, что умеют быть незаметными — даже когда знают больше всех.
— Давно не были внизу, Лия? — спросил он, улыбнувшись краешком губ.
— Года два, — ответила я, глядя в окно. — Меня тогда везли на открытие новой школы. Фото, ленты, приветственная речь. Тот самый абсурд.
Он усмехнулся и ничего не ответил. Я передала ему папку, и мы больше не разговаривали.
Чем ближе мы были к нижнему городу, тем плотнее становился воздух. Будто тут дышали иначе.
Не носом. Легкими. Сердцем. Кровью.
Без прикрас. Без аромадиффузоров и систем очистки.
Когда я вышла из машины, на меня пахнуло этим воздухом.
Настоящим. Грязным.
Честным.
Я стояла у больницы. Серое здание, облупленные стены, длинные очереди, шум голосов и усталость, повисшая в воздухе. Люди смотрели — кто с интересом, кто с презрением, кто просто безучастно.
Я была к этому готова.
Я не отвела взгляда.
Шла уверенно, не спеша, как будто всё под контролем. Как будто это место мне ничем не могло навредить.
У двери в кабинет главного врача мы остановились. Оттуда доносились крики.
— Ты даже не можешь сказать, что с ней?! Ты — врач?! Или просто мразь в халате?!
— Уведите его!
Грохот. Возня. Резкий голос охранника.
Мы постучали.
Открыли дверь.
И в этот момент из кабинета выносили парня — высокого, кучерявого, с острыми скулами, полными губами, живыми глазами. Но сейчас в этих глазах был гнев. Такой, что воздух в кабинете задрожал.
Он вырывался, что-то кричал, руками отталкивал санитаров. На его чёрной футболке проступили пятна — то ли от пота, то ли от крови.
— Чем она болеет?! Вы слышите?! ЧЕМ ОНА БОЛЕЕТ?!
Он рвался назад. Врач опустил глаза, молчал.
И тогда он увидел меня.
На секунду — всего на секунду — наши взгляды встретились.
И в его лице что-то перекосилось.
Ненависть — прямая, жгучая, без попытки понять.
— Твари, — бросил он, уже не врачу. Уже — мне.
Глухо. Чётко. По-настоящему.
Я не отвела взгляда.
Не дрогнула.
Не ответила.
Просто смотрела ему вслед, как смотрят на ураган — не потому, что не боишься.
А потому что понимаешь: он уже пришёл. И его не остановить.
Главврач встретил нас с лицом, на котором застыл уставший профессионализм.
— Проходите, — кивнул он, убирая с лица раздражение, оставшееся после недавнего визита того парня.
Я села напротив. Михаил Петрович остался стоять у двери, держа папку.
— Я хочу услышать от вас лично, — начала я спокойно. — Что за вирус? Какие симптомы, сколько подтверждённых случаев, и, главное, какие приняты меры?
Врач тяжело вздохнул и отодвинул в сторону стопку историй болезни.
— Это не обычный грипп. Высокая температура, сильнейшие боли в груди, учащённое сердцебиение. В некоторых случаях — галлюцинации. Идёт быстро. Очень. Особенно среди пожилых и у тех, у кого слабый иммунитет. Реакции на лечение нестабильные. Официально мы пока называем это "острым респираторным синдромом", но...
Он замолчал. Я подняла бровь.
— Но вы и сами понимаете, что это не просто инфекция, — продолжила я за него.
Он кивнул.
— Пока всё локализовано в Нижнем городе, — добавил он. — Наверху тишина.
— Разумеется, — тихо сказала я. — Там всегда тишина.
Он подписал бумаги, отдал их Михаилу.
На прощание пожевал губы и сказал почти шёпотом:
— Мне жаль, что вам приходится в этом участвовать. Вы не такая, как они.
Я ничего не ответила.
Я уже слышала это раньше.
⸻
Когда мы вышли из кабинета, Михаил Петрович похлопал меня по плечу.
— Вы молодец. Очень... собрана. Это редкость.
Я усмехнулась.
— Учитывая происхождение, это скорее ожидаемо.
Он посмотрел внимательно, как будто хотел сказать что-то ещё, но не решался.
— У вас большое будущее, Лия. Но... — он замялся — не влезайте слишком глубоко. Особенно сейчас. Не то время.
Я ничего не сказала. Просто кивнула.
А в голове крутилась одна мысль: а когда, если не сейчас?
⸻
По дороге в полицейский участок в машине стояла тишина.
За окнами проносился город — бетон, ржавчина, пятна на стенах и ободранные баннеры с лозунгами о чистоте и здоровье.
В кабинете начальника полиции — простор, кофе на столе, кондиционер и флаги на стенах. Всё по форме. Всё для вида.
Отец Бори — главный офицер.
С ним мы обсуждали постановление: двухдневный запрет на выезд из города.
"Профилактика", как он выразился. На деле — заморозка.
Я слушала, записывала, отвечала сдержанно, всё как надо.
Но тишину в кабинете нарушил стук в дверь.
— Входите, — отозвался офицер.
Дверь открылась, и вошли два парня.
Первый — светловолосый, с приветливой улыбкой.
— Добрый день, пап.
Он кивнул мне.
— Здравствуй, Лия. Ты как всегда ослепительна.
Я улыбнулась вежливо.
— Привет, Борис. Рада видеть.
С Борей мы были давно знакомы, в большей части из-за связей отцов.
Второй...
Когда он вошёл — я почувствовала, как воздух в комнате стал тяжёлым.
Он остановился у порога и посмотрел на меня так, будто я была воплощением всего, что он ненавидит.
Тот самый из больницы.
Глаза тёмные, лицо жёсткое, губы сжаты.
Он даже не постарался скрыть то, что думает.
Он вгрызался в меня взглядом.
— Смотри, кто у нас тут... — сказал он с усмешкой. — Принцесса из башни решила спуститься к смертным?
В кабинете стало тише. Офицер нахмурился.
— Ваня, — строго сказал он. — Ты сейчас выйдешь. Немедленно.
— А что? Я неправ? — бросил тот, не сводя с меня глаз. — Здесь решают, кто будет жить, а кто — пусть дохнет в очередях. Скажите спасибо, что хоть не плюнул.
— ВОН! — повысил голос офицер.
Ваня развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Борис извинился глазами и чуть смущённо пожал плечами.
— Не обращай внимания, Лия. Он... просто горячий. Это у него от жизни.
Он повернулся к отцу, что-то быстро обговорил с ним и, кивнув мне на прощание, тоже вышел.
Я осталась в кабинете, но внутри всё бурлило.
Не от слов Вани.
А от того, насколько прав он был.