7.
Сначала — зеркало.
Моё лицо. Слишком взрослое. Или просто чужое.
Я накрасила губы. Провела пальцем по шраму на брови, которого не было.
Просто проверила, на месте ли.
Платье выбрала синее. Лёгкое. Такое, в каком не спускаются вниз.
Но я не искала логики. Я хотела дышать. Хоть немного.
— Вы готовы, мисс? — спросил водитель.
Я кивнула, не оборачиваясь.
Внизу должно было быть жарко, пыльно, грубо.
Я знала, чего ждут от меня — и делала всё наоборот.
Это стало привычкой. Или защитой.
Поездка шла в тишине. Город менялся за стеклом — я наблюдала, как он обрастает ржавчиной, выцветшими фасадами, трещинами.
Как будто всё, что было живым — устало. И больше не притворяется.
Я ехала к отцу Хенка. По делу. Папа попросил.
Но дело меня не касалось.
Честно — я даже не слушала, про что там эти списки и подписи.
Всё, что я слышала — это как щёлкает во сне зажигалка.
И как кто-то шепчет: "Не потеряй."
В штабе пахло старой бумагой и табаком. Офицер Хенкин встретил меня как всегда — строго, будто меня всё ещё звали «маленькая Лия».
Мы поговорили ровно двадцать две минуты. Я считала. Потому что внутри крутилось совсем другое.
Где он.
Киса.
Две недели. Ни звонка. Ни крика. Ни ошибки.
Он бы ошибся. Хоть как-то.
Он не умеет иначе.
Я почти вышла, когда заметила знакомое лицо.
Боря. Сидел на ступеньках, курил, смотрел куда-то мимо людей.
Я не думала. Пошла к нему. Туфли стучали по бетону, будто по крышке.
— Ни хрена себе, — сказал он, затягиваясь. — Принцесса спустилась?
— Ты же вроде умнее, чем звучишь, — отозвалась я.
Мой голос был сухой, но внутри дрожало.
Я слишком долго молчала об этом.
Он щурился, изучая меня. Не нагло — просто по-честному.
— Значит, всё-таки про Кису.
Я не ответила. Просто стояла рядом, будто разговор сам должен был случиться.
— Его нет, — сказал Боря. — Уже две недели. Сначала думали — пропал на пару дней, отойти. Он такое делал. Но чтоб так — нет. Мы звонили. Искали. Никто не знает. Даже на базе не был.
Он говорил, а во мне будто осыпалось что-то. Не громко. Без трагедии. Просто — снова пусто.
— Ты не думала, что это специально? — спросил он вдруг. — Исчезнуть. От всех.
— А ты? — ответила я. — Ты думал?
— Я думал, что он выдержит дольше.
Мы замолчали.
Дым поднимался в воздух — прямо, как вопрос.
Я не знала, что спросить, чтоб не звучать слабой.
— Хочешь на базу? — сказал Боря. — Вдруг там что. Ну... его дух или хоть след.
Он улыбнулся — но глаза были серьёзные.
Я кивнула. Не потому, что верила.
А потому что вдруг поняла — мне туда и надо.
Мы поехали на его машине.
Салон вонял табаком и чем-то железным — будто здесь когда-то спрятали оружие или злость. Боря включил музыку, но тихо, так что она почти не касалась.
Я набрала водителя — один короткий гудок, он сразу снял.
— Я позже позвоню. Как закончится.
— Вас ждать?..
— Не надо. Просто держитесь на связи.
Сбросила.
Окно было открыто, ветер трепал пряди. Я не убирала — пусть дует. Пусть запутает. Мне не нужна была идеальность сегодня. Мне нужно было хоть что-то живое.
— Ты уверена, что хочешь туда? — спросил Боря. Не ехидно. По-настоящему.
— А ты уверен, что он туда не вернулся?
Он не ответил.
Это был уже второй раз, когда нам с ним не нужны были слова.
Боря вел быстро, будто знал, что может пожалеть.
Дороги становились всё хуже. Камни хрустели под шинами, дома отступали назад, оставляя место пыльному воздуху и старым опорам ЛЭП, как из чужого сна.
База всё ещё стояла на месте.
Такая же ржавая, облупленная, пустая, как и тогда, когда я приезжала сюда впервые. Только теперь она казалась мне больше. Холоднее.
Внутри кто-то шаркал.
Или мне показалось.
— Никого, — бросил Боря. — Сегодня вообще тихо. Они теперь реже тут.
Он открыл дверь первым.
Я вышла, чувствуя, как платье цепляется за край ржавого металла. Всё в этом месте цеплялось. За нервы, за кожу, за память.
Я зашла внутрь — и тишина встретила меня как старая знакомая.
Здесь пахло им.
Не духами. Не кожей. А той нервной, живой энергией, что бывает у людей, когда они на грани.
На полу валялась кофта. Я узнала — его.
Чёрная, с оторванным швом у рукава. Он всегда её дёргал, когда нервничал.
— Он был тут? — прошептала я.
— Может, недавно. Может, давно, — ответил Боря. — Никто не видел. Но вещи остались.
Я подошла ближе. Провела пальцами по ткани.
Холодная.
Будто его никогда не было.
— Ты веришь, что он жив? — спросила я.
Боря усмехнулся.
— А ты?
Я не знала.
Не знала, куда он исчез.
Но точно знала: я ещё не закончила с ним.
Ни с этим местом.
Ни с его кулоном, которого не существует.
Я дернулась — как от удара.
Слово всплыло само: мама.
Его мама.
Он исчез. Уже две недели.
А она?..
Она же не в больнице. Она дома. Без него.
Я схватила сумку, скинула пиджак — и вылетела из комнаты. На ходу достала телефон — маршрут выстроился почти автоматически. Я помнила, где он живёт. Слишком хорошо помнила.
Двор. Подъезд. Их окна.
Я не думала. Просто бежала.
Ступени — по две за раз. Голос в голове: шевелись, быстрее, она одна...
Но она не была одна.
Когда я добежала и нажала звонок — в голове было пусто. Пальцы дрожали. Я не знала, что скажу.
Дверь отворилась не сразу.
— Кто там?.. — раздалось изнутри. Женский голос, не мамин.
— Это Лия... Мне... мне нужно её увидеть... пожалуйста.
За дверью тихо. Потом щёлкнул замок.
Открыла няня. Я видела её раньше — когда мы были тут с Кисой.
Она посмотрела на меня как-то настороженно, но не враждебно. Просто... как на человека, которого давно ждали, но боялись увидеть.
— Заходите, — сказала тихо. — Она в комнате. Почти не встаёт.
Я вошла. Всё было так же.
Те же шторы. Те же книги на полках.
Только пусто.
Без него — по-другому дышится.
Я прошла в комнату.
Она лежала на диване, укрытая пледом, будто тонкая кость, спрятанная под тканью.
Бледная. Тихая. С закрытыми глазами.
Я остановилась.
Глотнула воздух. И не нашла слов.
А потом — она открыла глаза.
И прошептала:
— Лия..
Я замерла.
Смотрела в эти уставшие, размытые глаза.
И не знала, кого она в них видит. Себя? Его? Меня?
Или всё сразу.
— Я — Лия, — выдохнула я. — Я... просто пришла.
— Он тебя любил, — сказала она так, будто не слышала меня. — Но не сразу. Долго притворялся, что не чувствует.
Я опустилась на край дивана.
Сердце в груди — ни звуку, ни удара. Просто — бездна.
— Где он? — прошептала я. — Вы... вы не знаете?..
Она закрыла глаза.
Медленно.
— А ты?.. — спросила она, не открывая их. — Ты хочешь знать, или боишься?
Я не ответила.
Бояться — легче.
И кулон снова всплыл в памяти.
Металлический, стёртый. "В.Л."
Подаренный мне во сне. Тот, что уже снился когда-то, ещё до встречи.
"Оно тебе ещё понадобится, когда всё снова
сломается."
Год спустя
Год. Целый год без него. Первые месяцы были как попытка дышать под водой. Я металась, искала его повсюду, как безумная. Звонила по старым номерам, которые мне давали парни. Номера молчали. Я встречалась с ними, мы сидели в каком-нибудь грязном кафе, и в их глазах я видела ту же растерянность. Никто ничего не знал.
Я опустила руки. Но не сердце.
Мой мир, когда-то такой привычный и незыблемый, теперь казался мне чужим.
Андрей... он влюбился. Его взгляд стал другим, в нём было что-то большее, чем просто формальность. Он стал внимателен, привозил мне цветы, пытался говорить о нас, о нашем будущем. Но для меня это было как смотреть на незнакомца. Я не могла забыть Кису. Его прямые слова. Его раненые глаза. Его мир, который он мне ненароком показал.
Я перестала носить платья, которые так любила раньше. Вместо них — джинсы, толстовки. Я больше не пряталась с сигаретой в укромных уголках. Просто курила. Но вкус дыма уже не казался таким желанным. Он был пресным. Пустым.
Я стала чаще приходить к маме Кисы, когда она оставалась одна. Просто сидела рядом. Она не говорила, и я не говорила. Но мы понимали друг друга. Она потеряла сына, я потеряла его тоже. Словно тень от него всё ещё висела в доме.
Именно в эти дни я начала учиться, как никогда раньше. Погрузилась в университетские тексты, в бесконечные формулы, чтобы хоть как-то заглушить эту боль. И где-то между строк я наткнулась на ту самую фразу, которая пронзила меня насквозь, как ледяная игла: «нейродегенеративные признаки, возможна искусственная этиология».
Это была не просто болезнь. Это было оружие.
Я начала копать. И нашла информацию. Что-то, что вызвало у меня холодный пот.
Отец... он всё чаще пропадал на работе. Стал нервным, раздражительным. И иногда я видела его внизу. Он стоял возле подъезда Кисы, в своём дорогом пальто, и смотрел в окно, где лежала мама Кисы. Я пряталась, чтобы он меня не заметил. В его глазах я видела боль. Чистую, неподдельную, такую же, как у меня. Он был влиятельным человеком из "верха", но смотрел на "низ" с такой тоской, будто сам был оттуда.
Мои отношения с мамой улучшились. Она видела, что я страдаю, и перестала давить на меня. Наверное, она почувствовала, что я повзрослела и мне нужна её поддержка. Я начала больше времени проводить с Миланой, мы гуляли, разговаривали. Она стала моим маленьким спасательным кругом.
Ночью ей снились кошмары. Она кричала во сне, и я прибегала к ней, чтобы успокоить. Я знала, что ей снится. Это были мои сны, мои страхи, которые передались ей.
— Что тебе снится, Ми? — спросила я однажды утром.
Она пожала плечами, но в её глазах была та же тоска, что и в глазах мамы Кисы.
— Просто... страшно.
————
Я снова приехала на базу. Это место, которое Киса называл домом. Воздух здесь пах железом и сыростью, а каждый шорох казался эхом прошлого.
Я шла по пыльной дороге, между покосившимися ангарами, и мне казалось, что я иду по следам, которые он оставил год назад. Всё было как во сне.
Я увидела её у входа. Она сидела на бетонном блоке, её взгляд был устремлён в никуда. Одета в потёртую толстовку, с собранными в небрежный пучок волосами. В ней было что-то дикое и прямое, что сразу выдавало человека "низа".
Она подняла на меня глаза, и я почувствовала себя пойманной. Её взгляд был жёстким, полным неприязни. Она не видела во мне Лию, она видела девушку с "верха", которая приехала в чужой мир.
— Ты что здесь делаешь? — спросила она. Голос у неё был низкий и хриплый, как будто она говорила очень давно и очень мало.
— Я... я пришла. Мне нужно было...
— Ты потеряла что-то? — она усмехнулась, но в её усмешке не было веселья. — Или заблудилась?
Я молчала. Я чувствовала, что любые мои слова будут восприняты как ложь.
— Ты из-за него, да? — она встала и подошла ко мне. Её глаза были голубыми, и в них плескалась такая же боль, как и в моих. — Приехала посмотреть на руины? На то, что от него осталось?
Я задрожала.
— Нет, — выдохнула я. — Я не руины приехала смотреть. Я... я пытаюсь его найти.
Она засмеялась. Горько, злобно.
— Найти? Ты? — она обвела рукой всю базу. — Его тут нет. И тебя тут нет. Тебе тут не место. Он ушёл. И это всё твоя вина. Ты из своего мира, а этот мир сломал его. И его маму. И нас всех. И тебя. Ты думаешь, он просто исчез? Нет. Он сбежал от тебя.
Её слова — каждое из них — ударяло, как пощёчина. Я опустила голову, не в силах смотреть на неё. Это была правда. Её правда. И моя правда.
— Уходи, — сказала она. — Уходи отсюда. Ты словно тень, которая пытается забрать последние воспоминания. Уходи, пока не поздно.
Я медленно повернулась и пошла прочь. Она была права.
Спина горела, а слова Риты эхом отдавались в голове. «Он сбежал от тебя». Это было слишком больно.
— Стой! — крикнула она мне вслед.
Я остановилась, не оборачиваясь.
— Подожди, — её голос стал тише, в нём больше не было злобы, только усталость. — Он... он не сбежал. Он исчез. Мы все его ищем.
Я обернулась. Она стояла в нескольких шагах от меня.
— Я не думала, что ты будешь так переживать, — призналась она. — Я думала, что ты просто...
— Просто кто? — перебила я. — Девушка из «верха», которая пришла поиграть в бедняжку? Нет.
В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Она кивнула.
— Меня зовут Рита, — сказала она.
— Лия.
Мы молчали. Я смотрела на неё, она — на меня. Нас разделяла бездна, но у нас была общая боль.
— Ты знаешь что-нибудь о болезни? — спросила я, и мне показалось, что я перешла какую-то невидимую черту.
— Знаю, — ответила она. — Моя мама тоже больна. И мама Кисы. И многие здесь. Все скрывают, но мы-то видим.
— А я нашла кое-что, — я рассказала ей про статью. Про «искусственную этиологию».
Рита смотрела на меня, её глаза расширялись от удивления.
— Ты думаешь... — начала она.
— Я не думаю, я уверена, — сказала я. — И я не остановлюсь, пока не узнаю правду.
Мы проговорили весь вечер. Я рассказала ей всё о снах, о кулоне, о том, что я чувствовала к Кисе. Она рассказала мне о «низу», о том, как они живут, как помогают друг другу, и как отчаянно ищут Кису.
К вечеру мы уже не были чужими. Мы были двумя девушками, которых связывала одна и та же трагедия, одна и та же надежда.
Когда мы собирались расходиться. Я не могла не зайти к маме Кисы, чтобы удостовериться, что она в порядке. Я попрощалась с Ритой и пошла к знакомой двери.
Я открыла её тихо, как всегда. Но в этот раз меня ждало кое-что новое. Я услышала голоса из комнаты. Один — Ларисы, второй — знакомый, очень знакомый.
Я вошла в комнату. Он сидел на диване рядом с ней. Мой отец. В своём дорогом пальто, которое я видела возле подъезда. Он держал её руку в своей, а она тихо плакала.
— Я не брошу тебя, — говорил он, и его голос дрожал. — Я найду лекарство, слышишь? Я обещаю.
Я замерла. Сердце в груди перестало биться. Он смотрел на маму Кисы с такой нежностью, с такой болью, что у меня перехватило дыхание.
— Я люблю тебя, Лариса, — прошептал он.
Я замерла на пороге, словно парализованная. Слова отца — «Я люблю тебя, Лариса» — звучали в комнате гулким эхом, перекрывая шум крови в моих ушах. Мой отец? Держит за руку маму Кисы? Признаётся в любви? Это казалось невозможным, сюрреалистичным сном, хуже тех ночных кошмаров Миланы.
Они не заметили меня сразу. Мама Кисы — Лариса — хрупкая, бледная, с влажными от слёз глазами, смотрела на моего отца с какой-то странной смесью боли и... надежды? А он... мой отец, всегда такой властный, сдержанный, казался сейчас совершенно другим. Его лицо было искажено мукой, в глазах плескалось отчаяние. Его сильная рука нежно сжимала её слабую ладонь.
Тишина в комнате была наэлектризована. Я чувствовала, как клубок вопросов поднимается в моей груди, сдавливая горло. Кто эта женщина для него? И кто он для неё?
— Дима... — прошептала Лариса, её голос был слабым, словно дуновение ветра. — Ты не должен... Тебе опасно здесь быть.
— Я обещал, Лара, — ответил он, не отрывая взгляда от её лица. В его голосе звучала такая глубокая нежность, которую я никогда не слышала, обращённую к кому-либо. Не к маме, не ко мне, не к Милане. — Я не оставлю тебя. Никогда больше.
Слова «никогда больше» врезались мне в память. Что это значило? Что было раньше?
Он бережно провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу.
— Мы найдём выход, любимая. Я узнаю всё об этой проклятой болезни. Я достану лекарство. Для тебя... для всех.
Лекарство... Значит, он знает больше, чем говорит дома. Знает о болезни, о её распространении. И, судя по его словам, чувствует за это ответственность.
Я не выдержала и шагнула вперёд.
— Папа?
Они оба вздрогнули и резко повернулись ко мне. На лице отца застыло выражение ужаса, словно я застала его за самым постыдным преступлением. В глазах Ларисы мелькнула тревога, быстро сменившаяся печальной покорностью.
— Лия... — выдохнул отец, отпуская руку Ларисы так быстро, будто она обжигала его.
— Что здесь происходит? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Что между вами?
Отец молчал, опустив голову. Лариса смотрела на меня с какой-то усталой грустью.
— Лия, это не то, что ты думаешь... — начал отец, но его голос звучал неубедительно, фальшиво.
— Тогда что? — настаивала я. — Объясни мне. Кто она тебе? Почему ты здесь? Почему ты говорил, что любишь её?
Слёзы навернулись на глаза Ларисы, и она отвернулась. Отец тяжело вздохнул и посмотрел на меня с отчаянием.
— Это долгая история, Лия. Очень долгая. И очень... болезненная.
— Мне всё равно, — отрезала я. — Я хочу знать правду. Сейчас.
Он посмотрел на Ларису, словно ища у неё разрешения. Она кивнула, закрыв глаза.
— Мы... мы знали друг друга много лет назад, Лия, — начал он, запинаясь. Его лицо стало серым, постаревшим на несколько лет. — До того, как я встретил твою маму. Лара... Лара была моей первой любовью.
Комната словно перестала существовать. Я видела только их двоих и слышала его тихий, дрожащий голос, рассказывающий о прошлом, о котором я никогда не подозревала. О любви, которая, казалось, никуда не исчезла. О боли, которая разъедала их обоих.
— Потом... всё случилось, — продолжил он, не глядя на меня. — Наши пути разошлись. Но... я никогда не забывал Лару. И когда я узнал... об этой болезни... и что она здесь...
Его голос оборвался. Он снова взял руку Ларисы.
— Я не мог её бросить во второй раз.
Я смотрела на них, и во мне боролись противоречивые чувства. Гнев, непонимание, жалость... И где-то глубоко внутри — зарождающееся осознание того, что всё в этом мире гораздо сложнее, чем казалось мне раньше.
— А Ваня... — прошептала я. — Он...
Отец и Лариса переглянулись. В их глазах была такая мука, такое горе, что ответ стал очевиден ещё до того, как отец тихо произнёс:
— Ваня... он сын Ларисы. И её муж... мой лучший друг... он умер от этой болезни. Я пообещал ему... на смертном одре... что я позабочусь о них. Обоих. И я... я не сдержал своё обещание. Я не уберёг Ваню.