6.
Я захлопнула балконную дверь и выдохнула.
Пальцы дрожали, но не от холода — от чего-то другого, дикого, тревожного. Я тихо прошла по коридору, стараясь не разбудить Милану. Быстро натянула кроссовки, куртку, захватила ключи и спустилась вниз.
Он всё ещё стоял там, прислонившись к байку. Фонарь отбрасывал на асфальт вытянутую тень, лицо наполовину скрывал капюшон. Но он улыбнулся, как только увидел меня. Не широко — чуть заметно, почти устало. Я остановилась в двух шагах.
— Ну что, Ромео, — сказала я, скрестив руки на груди. — Куда ты там собрался меня увести?
Он посмотрел на меня серьёзно.
— Просто... хотел, чтобы ты вышла.
— И?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Хотел увидеть тебя. Хотел, чтобы ты... — он замолчал, отвёл взгляд. — Забей. Поехали?
Я кивнула, хотя внутри всё перевернулось. Не от слов — от того, как он их говорил. Неловко. Сбивчиво.
Он протянул мне шлем, и я молча надела его.
Села за ним, обхватила руками — сначала неуверенно, потом крепче. Он не оглянулся. Просто включил зажигание, и мы сорвались с места.
Мы неслись по ночному городу — сквозь пустые улицы, мимо глухих витрин, выцветших реклам и тусклых фонарей. Я прижималась к нему крепче, чем надо было, чувствовала, как напрягаются его плечи под курткой. Он ехал быстро, как будто пытался от чего-то убежать. Или — успеть.
— Киса... — пробовала я крикнуть сквозь ветер, но он не услышал. Или сделал вид, что не услышал.
Мы выехали за город. Асфальт сменился щебнем, воздух стал холоднее и чище. Небо — низкое, тёмное, будто смотрит сверху безразлично. Он сбавил скорость, резко повернул на заброшенную обочину, остановился возле старого карьера.
Я уже хотела что-то спросить, но он вдруг замер.
Взгляд — не на меня, а куда-то в темноту. Лицо побледнело.
— Что?.. — начала я, но он перебил:
— Встань с мотоцикла.
— Киса... ты чего?
Он резко спрыгнул с байка, дёрнул меня за руку.
— Лия, встань говорю!
Я встала, впервые услышала в его голосе такой тон — чужой, резкий. Он выпрямился, на секунду посмотрел мне в глаза — как будто прощаясь. Через секунду сел на байк и... уехал.
Я осталась стоять на обочине. Одна. Без объяснений.
Только гул в ушах. И сердце, которое сжалось так сильно, будто кто-то вырвал изнутри воздух.
Я осталась одна.
Дорога осталась за спиной. Пыль висела в воздухе, будто от его колёс — густая, нерассеивающаяся. Я стояла в темноте, как в глубокой воде, не веря, что он и правда уехал.
Сначала была тишина. Потом — звуки.
Треск цикад, шаги где-то далеко, тихое гудение фонаря.
Мир продолжал жить. Без него. Без объяснений. Без прощаний.
Я смотрела в ту сторону, где мигнула его фара — в последний раз.
Потом достала телефон. Долго смотрела на экран.
Папа.
Никогда не хотела ему звонить. Не потому что боялась — просто хотелось быть взрослой. Сама справляться. Без его водителей, связей и «ты понимаешь, в каком мире живёшь».
Но сейчас... я не была взрослой. Я была просто — оставлена.
Нажала. Один гудок. Второй.
— Лия? — голос ровный, настороженный.
— Можешь прислать кого-то за мной? — тихо, почти шёпотом.
Он молчал.
— Где ты?
Я прижала куртку к телу, как будто это могло вернуть тепло.
— Я возле старого карьера. Там, где трасса уходит влево. Я...
Помолчала. Он уехал. Всё ещё не укладывалось.
— Я просто осталась одна, — сказала, будто оправдываясь.
Отец выдохнул. Это был не упрёк, не злость. Просто тишина между нами. Молчаливая договорённость, что разговор ещё впереди.
— Сиди там. Через двадцать минут тебя заберут.
Я кивнула, хотя он не мог видеть.
Связь оборвалась.
Я не села. Осталась стоять.
Асфальт под ногами был холодный, будто ночь стекала в землю.
Шлем я держала в руках — сжала до боли, как будто это было что-то живое. Его запах, его руки, звук, с которым он смеётся, когда хочет скрыть, что нервничает.
Он не объяснил ничего.
Не посмотрел.
Просто... уехал.
Через девятнадцать минут фары вырвали меня из замерзшего мира.
Чёрная машина остановилась беззвучно.
Водитель вышел. Не спросил, не осудил. Он был всего лишь точкой между мной и отцом.
Я села в салон.
Не потому что хотела домой. Потому что больше некуда было.
————
Сначала был свет.
Не дневной — больничный. Слишком белый. Слишком ровный.
Он жёг глаза, но не грел.
Лия стояла босиком на линолеуме, узкая тень от неё стекала к краю койки.
На ней был только тонкий халат.
И в руках — зажигалка.
Пальцы дрожали. Как тогда, в машине.
Она пыталась её щёлкнуть, но пламя не вспыхивало.
Потому что руки были мокрые. Кровью? Слезами?
Неважно. Только щелчки. Один. Другой.
— Опоздала, — раздалось сбоку.
Она обернулась.
Киса сидел на подоконнике. В том самом чёрном, порванном худи.
Но лицо было не его.
То ли чужое. То ли его, но старше. С уставшими глазами, как у тех, кто больше не ждёт ничего хорошего.
— Куда? — прошептала она.
Он пожал плечами.
— Туда, где ты ещё не врёшь себе.
Щелчок.
Зажигалка вспыхнула — и в ту же секунду всё вокруг охватило пламя.
Но огонь не жёг. Он двигался по стенам, как вода, вымывая краску, стирая таблички, имена, даже лица.
Лия сделала шаг — и оказалась не в больнице.
Тот самый склад, где они нашли Гену.
Только на полу снова лежал он.
Но не Гена.
Киса.
Губы синие. Ресницы в пыли. Кулаки сжаты.
А на стене над ним кто-то написал:
"Низ — это те, кто видит, как есть. А ты?"
Она подошла ближе. Присела рядом.
Коснулась его щеки.
Он открыл глаза — резко.
— Ты меня бросила, — сказал он тихо.
— Я не знала...
— Знала.
Она хотела заплакать, но не смогла.
Потому что в ней больше не было слёз. Только пепел.
— Что мне делать? — спросила.
Он не ответил. Только потянулся — и вложил ей в руку что-то холодное.
Кулон.
Простой, металлический.
Тот самый, что болтался у него на шее. Стершийся. С инициалами.
"В.Л."
— Не потеряй, — прошептал. — Оно тебе ещё понадобится, когда всё снова сломается.
—
Я проснулась резко, будто кто-то выдернул меня изнутри. Не сон — падение. Резкое, с гулом крови в ушах. Сердце колотилось, как будто его били кулаками изнутри.
Комната была полутёмной. Оконные шторы отбрасывали мягкие, фиолетовые тени, как в аквариуме. В углу тикали настенные часы. Где-то внизу, в доме, шептался телевизор.
Я провела ладонью по лицу. Горячая. Влажная.
На секунду я подумала: а вдруг кулон остался в руке?
Одеяло соскользнуло. Ладонь пуста. Конечно.
Но ощущение — будто он всё ещё там. Весомо. Мёрзло.
В.Л. — эти буквы прожглись внутрь.
Я села. Всё казалось каким-то не тем.
Как будто реальность чуть сдвинулась.
Как будто я проснулась, но не там. Не тогда. Не той.
Пальцы дрожали.
Я зажала их в кулак — больно. Значит, жива.
Ты меня бросила.
Слова из сна отозвались эхом.
Я закрыла глаза. Но образ вернулся сразу — он, на полу, синие губы, сжатые ладони.
И над ним — надпись, будто выжженная:
"Низ — это те, кто видит, как есть. А ты?"
Я смотрела в темноту перед собой.
И не могла ответить.
«В.Л.»
Я видела эти буквы раньше.
Не в этом сне. Раньше.
Я встала, подошла к окну. Ткань штор — плотная, дорогая, чуть шершавыми краями. Отдёрнула одну — и город сразу вырвался в комнату: ночь, какие-то синие фары, чёрные силуэты елей на фоне фонарей, пустая улица. Он мог бы сейчас быть там, в этой темноте. Или уже где-то далеко.
Я положила ладонь на стекло и закрыла глаза.
Тот другой сон был странным. Он пришёл давно — я тогда ещё жила в старой квартире отца, на третьем этаже, с облупленным балконом и криком чайки каждое утро. Мне снился подъезд — не наш. Совсем другой. Высокий, с облупленной плиткой, запахом железа и мокрых ступеней. И дождь. Стены были тёмные от сырости, но воздух светился.
Я стояла у входа.
На мне была школьная рубашка, расстёгнутая на один верхний пуговиц.
А он подошёл. Молча.
Такой, каким я теперь его помню. Но тогда — не знала. Лицо будто было размытым, но кулон — чётким. Я помню его пальцы. Как он держал цепочку, будто она могла рассыпаться от слишком сильного движения.
— Это твоё, — сказал он.
— Почему? — спросила я.
Он не ответил. Просто надел кулон мне на шею.
Я опустила взгляд.
Инициалов сначала не было. Но стоило мне подумать об этом — они проступили, будто выцарапаны гвоздём:
В. Л.
Ваня.
Лия.
Я не знала тогда, кто такой Ваня. Я вообще не знала ни одного Ваню.
— Мы знакомы? — спросила.
Он улыбнулся. Грустно. Не как влюблённый — как тот, кто знает, что встреча короткая.
— Пока нет.
И ушёл.
Просто растворился за поворотом лестницы, оставив после себя не тень, а гул — странное чувство, что это уже было, и ещё будет.
Я проснулась тогда с чувством, будто мне что-то оставили. Как письмо без конверта. Или ключ от двери, которую я не знала, где искать.
Теперь, стоя у окна, я поняла: кулон из сна — тот же. Абсолютно.
Один и тот же металл. Те же стертые буквы. Один и тот же Ваня.
И как бы нелепо это ни звучало — мне вдруг стало страшно.
Не за него. Не за нас.
А за то, что всё это — не случайность.
Что меня кто-то давно вписал в эту историю. Задолго до того, как я в неё вступила.
Я коснулась шеи — там, где кулона не было, но кожа будто помнила.
"Оно тебе ещё понадобится, когда всё снова сломается."
Где-то за дверью зазвонил телефон. Я вздрогнула.
Но не пошла сразу.
Просто осталась у окна. И смотрела в ночь, где, может быть, кто-то всё ещё ждал, когда я начну не врать себе.
————
Утро будто случилось без меня.
Я проснулась в своей кровати, но ощущение сна всё ещё стягивало грудь, как слишком плотное одеяло. Хотелось сбросить — но под ним было хоть что-то тёплое. Без него — только холод.
Я не сразу поняла, где я. Комната казалась чужой: всё слишком правильное, вылизанное, как будто никто тут не живёт по-настоящему. Лишь тонкий след от вчерашнего на запястье — царапина от браслета — доказывал, что я была.
Снился он. И кулон.
И то, как пламя не жгло, а очищало.
И голос, который звучал как его, но не его.
Я лежала на спине, уставившись в потолок. Хотела вспомнить, что это было за место — тот подъезд. Старый. С облупленными стенами, запахом кошек и мокрого бетона. Я стояла на ступеньке, а он протягивал кулон. Не говорил ничего — просто смотрел, будто знал, что мне он уже знаком.
Я тогда ещё не знала, кто он.
Не знала его имени.
Не знала, что встречу его в реальности.
Я даже не запомнила этот сон тогда — просто отложила, как фон. А теперь всё всплыло. Я узнала кулон. Узнала его. Узнала себя — другую, тихую, как будто готовую принять.
Я встала. На полу были мои кроссовки. С пылью на подошве. Не помню, ставила ли я их сюда вчера.
В ванной я долго смотрела в зеркало. Умылась холодной водой, потом снова — не хватало чего-то резкого, чтобы проснуться. Глаза были немного красные. Как будто всё внутри — стерлось и переписалось ночью.
На кухне уже сидела Милана. Она хрустела хлопьями, как обычно, громко, без стеснения. У неё в планшете бегали какие-то видео, чьи-то жизни, показные, шумные, без оглядки. Я села напротив.
— Лия, ты рано сегодня, — она улыбнулась .
Я кивнула.
Папы не было — ещё с ночи уехал на переговоры.
Андрей скидывал сообщения: «Как ты?», «Хочешь кофе?», «Я могу заехать».
Я не отвечала. Просто смотрела, как точки появляются и исчезают. В какой-то момент написала:
«Не надо. Я сама.
————
Прошло две недели.
Вроде бы — ничего. Всего лишь четырнадцать дней.
А внутри всё стало другим.
Каждое утро я просыпалась с ощущением, что что-то забыла. Как будто была важная встреча, недосказанный разговор, незавершённый шаг. Но не могла вспомнить — с кем и зачем.
И только когда в ванной пар оседал на зеркале, я вспоминала глаза. Его.
И кулон, который никогда не держала в руках.
Он снился мне снова — не каждый раз, но часто.
Иногда Киса просто смотрел из-за стекла. Иногда — шептал. Один раз — лежал на полу, и я не могла подойти. Будто меня удерживал воздух.
Иногда во сне я находила кулон в кармане. И каждый раз — это было неожиданно.
Я перестала надевать каблуки. Курила чаще, чем раньше. Не потому что хотелось — просто так легче было думать.
О нём. О том, что было.
И о том, что будет, если правда всё снова сломается.
Отец стал ещё тише. Закрытые двери. Полупустые встречи. Телефон, который он теперь хранил не рядом, а в металлическом кейсе.
Когда я спросила прямо — что происходит с больницей, с поставками, с больными — он отвёл взгляд и сказал:
— Тебе не надо это знать. Главное — быть в правильном месте, когда начнётся.
— Что начнётся?
Он не ответил. Только налил себе виски в половину бокала и долго смотрел в окно, будто там мог найти слова, которых не хватало.
В университете было всё так же. Люди играли в амбиции. Обсуждали рейтинги, связь семей, статус в списках допусков.
А я — сидела и думала о том, что если бы всё это обнулилось...
Если бы осталась только правда — кто бы из них выжил?
Я избегала Андрея.
Говорила, что занята, что пишу проект, что помогаю сестре.
Он злился, но терпел.
Мы оба знали: это — не отношения. Это — сделка.
Он — ступень вверх. Я — нужная фамилия рядом.
И в этом, на самом деле, была самая мёртвая часть нашей жизни.
Однажды, когда я возвращалась домой, возле перекрёстка я увидела парня в чёрной худи.
На миг — сердце выскочило.
Но это был не он.
Всё равно — я тогда разревелась в машине.
Тихо.
Так, чтобы водитель не услышал.
Хотя, может, и услышал.
Он уже знал, что не стоит спрашивать.
Я пыталась найти Гену. Через списки, через частных врачей.
Ноль.
Информации — как будто не существовало.
Никто из "верхних" даже не знал, что кто-то с таким именем лежал в их больницах.
И тогда я поняла — болезнь вычищает не только тела. Она — стирает следы.
И если ты снизу — тебя не существовало.
Иногда я слышала голос Кисы.
Не наяву. Внутри.
Он говорил: «Низ — это те, кто видит, как есть. А ты?»
И мне было стыдно, что я до сих пор — наверху.
Живая.
Чистая.
Без настоящих ответов.
Но, кажется, скоро всё начнёт меняться. Ведь щелчок уже был. А значит пламя — где-то рядом.