- 3 -
Мои отношения с отцом - это отдельная большая и в чем-то больная тема. Как говорится, он меня никогда не понимал и не поймет. С детства мы с ним общались мало. Он всегда был на службе. А если не был, то отдыхал и куда-то шел к друзьям, либо в бассейн и т.д. Вероятно, он так и не научился обращаться с детьми еще с моего малого возраста. Иногда, я задумывалась, что может быть он изначально хотел сына, а не меня - дочку. Как часто бывает, что мужчины больше хотят мальчиков, а не девочек. У меня есть подозрение, что он забросил мое воспитание, так его и не начав толком.
Однажды, уже будучи во взрослом возрасте, я несколько раз слышала об историях из своего детства от него. Одна была о том, что один раз он меня обжог, пролив кипяток из чайника мне на руку. Я, естественно, заплакала, а он не знал, что делать. Другой случай был, когда я с ним весь день была на пляже и обгорела. Странный случай, ведь, кажется, все взрослые знают, что детям на солнце голову и плечи нужно закрывать. По моим догадкам и некоторым намекам тогда отца я поняла, что после нескольких таких случаев, он самоустранился от моего воспитания. Сколько себя помню, больше в моем воспитании он участия не принимал.
Такие крайности, как не воспитывать вообще или замучить своими воспитательскими требованиями, которые будут только утомительны для ребенка, я сейчас считаю неприемлемы. В воспитании, как и во всем должна быть золотая середина. Детей нужно дисциплинировать, когда это необходимо, но также давать им расти и развиваться соответственно их возрасту и не давать забыть, что они еще дети.
С детства я помню, что те редкие моменты, когда мы с ним куда-то ходили, то это всегда были походы по делам. Один раз в поликлинику, когда я была еще в детском саду. Другой раз также в детском саду, когда ходили с ним есть в кафе чебуреки в городе, где он служил. Пожалуй, это и все. Всегда со мной занималась только мама. Если я куда-то шла с отцом, то эти моменты были настолько редкими, что при таких походах я не чувствовала себя уверенно и под защитой.
Может показаться странным - что я не чувствовала уверенности с отцом, но на деле именно так и было. Наверное, я чувствовала его неуверенность в отношении с ребенком и поэтому общение с ним для меня было как из ряда вон выходящее. Казалось, должно было бы быть наоборот - я находилась в сильных руках. Но здесь дело было не в этом, а в эмоциональном плане, который напрочь отсутствовал между нами. Я не могла пожаловаться ему или рассказать о том, что мне нужно, так я могла бы вместо понимания получить долгий разговор о том, что я не права. Не то, что бы он меня наказывал, нет, но всегда его интересы и мои не совпадали. Мнения наши с ним разнились всегда. Тому, что я считала мне просто необходимо, он просто никогда не придавал значения.
Игрушки я получала от него достаточно редко и их можно было пересчитать по пальцам. Когда же я чуть чуть подросла, то тем более я стала получать их только на свой день рождения. Я могла получить коробку карандашей всего одну на несколько лет, хотя он знал, что рисование - это мое любимое занятие и все свободное время я посвящаю ему. Так и получилось. Карандаши от него я получила всего одни на все последующие года. Причем, коробка карандашей была мне куплена как подарок на день рождение, то есть на праздник. Ни о чем другом в подарок от него я и мечтать не могла. Так, у многих девочек из класса были игровые приставки и электронные игры. У меня была одна электронная игра, а также «Тетрис», купленные не им. Я просто никогда не понимала, почему глава семьи не считает нужным тратиться на нужды своего единственного ребенка. И возможно все это выглядит сейчас смешно и наивно, но во времена детства порой было обидно.
В школе, он абсолютно никогда не интересовался тем, что мне что-то могло было быть нужно для учебы. Это касалось всего, начиная от ручек и тетрадей и заканчивая пуховиком и сапогами на зиму. Как правило, у меня не было красивой магазинной одежды и я носила все сшитое, либо купленное в комиссионном магазине. Поскольку сшить сапоги, например, не представлялось возможным, то они у меня были долгое время одни и те же. Тогда, когда девочки носили зимой кепки, я ходила в шарфе, одетым на голову. И так было несколько лет.
Из других вещей, которые не обязательны, но имели так или иначе все дети в школе, например, велосипед, у меня также не было. Меня, обычно, катали на багажнике мои подружки. Я всегда была маленькой и худенькой и большой велосипед был для меня, может быть даже и проблемой, ведь его еще нужно было бы носить на наш пятый этаж, где мы жили, когда я училась в школе. Позднее, когда в школе у многих появлялись компьютеры, у меня его так и не было. Но в любом случае дело не в этом. Все дело в том, что отец даже и не интересовался, нужен ли мне был бы велосипед или нет. Мы просто не разговаривали.
Гуляла я всегда с подругами, приходя домой уже вечером. Когда ко мне домой приходили мои подруги и он был дома, я чувствовала как ему это не нравилось. Думаю, мы своими разговорами ему просто мешали смотреть телевизор.
Я всегда очень хорошо чувствовала, нравится ему что-то или нет. Если ему не нравилось что-то, то взгляд менялся и мне иногда было даже страшно. Я просто не понимала, откуда бралась его такая нервозность и раздраженность. Дети играли, все было как у всех, но если бы они его увидели в тот момент, с каким лицом он сидел в другой комнате, то, наверное, испугались бы тоже.
Я чувствовала себя жутко неприятно от того, что другие могли видеть его таким. Можно было подумать, что, являясь его дочерью, я могла и должна была что-то в нем изменить. Мне казалось, что другие понимали, что я могу иметь к его характеру какое-то отношение, хотя это было совершенно не так. Он не спрашивал меня, как ему себя вести и я никоим образом не могла повлиять на его склад характера. Если бы я только могла тогда, поговорив с ним, что-то изменить. Думаю, он просто меня не понял бы, оставшись обиженным после таких разговоров.
Позже, я всякий раз надеялась, что однажды он задумается над своим поведением и сможет изменить его, но нет, с годами становилось только хуже. Отец становился все злее и злее, мы могли не видеться и не общаться годами, живя под одной крышей.
Повзрослев я стала думать, что все дело в его характере, а не во мне. Будь на моем месте не я, а другой ребенок, он бы нашел чем и его задеть. Момент противоречия в наших мнениях был всегда. Это касалось выбора даже моих подруг, которые ему не нравились. Он мог за глаза придумывать им разные прозвища, которыми их называл.
Я всегда понимала о ком идет речь, но не смела не разу ему противостоять. Это был мой защитный рефлекс, приобретенный, живя с ним. Гораздо удобнее было промолчать, чем поспорить с ним. Так выходило спокойнее для нервов всех.
В любом споре он признавал только свою победу над оппонентом. Достигал он этого бывало тем, что тот просто не видел смысла дальнейшего разговора, когда отец мог нагрубить, обидеть, задеть своими словами.
Причем, задевал он только своих домашних. В обществе, он вел себя как порядочный семьянин и обычный человек. Из этого делался еще один вывод о том, что семейная жизнь, скорее всего, была ему в тягость. Любой свободный день он старался провести вдали от семьи, просто с кем угодно, но только не с нами. Если мы с семьей шли в гости, мог всем представить меня при удобном случае как неумеху, не умеющую даже себя обслужить.
Многие мои подруги не хотели приходить ко мне в гости, когда он был дома, скажем, вечером или в выходной день. Они так напрямую и спрашивали меня о том, дома ли мой папа. Думаю, конечно, он бы ничего плохого им не сделал бы, но странная его неприязнь ко всему происходящему была тем его состоянием, которое я никогда не смогу понять.
Иногда, когда я бывала дома у своей подруги по подъезду Светы и видела, как она общается со своим отцом, то мне становилось не понятно, почему мы с моим отцом не могли разговаривать также. Она легко и спокойно обсуждала с ним то, например, во сколько часов вечера она придет домой. Более того, она могла даже сама поругать своего отца, если же он говорил с ней на повышенных тонах. Мой отец меня никогда не спрашивал в котором часу приду домой я. Я не могу сказать за него, волновался ли он за меня или нет, предположу, что, конечно, да, ведь я его ребенок, но никогда он не шел меня разыскивать, спрашивать, узнавать, где я могла находиться. Он просто сидел у телевизора и все.
Ребенком, я естественно, не знала, хорошо это или плохо и может ли вообще его неучастие как то на мне отразиться. За все время общения, уже когда я выросла, вряд ли я вспомню, чтобы мы с ним просто прогулялись вместе. Если и были такие моменты, то мы все время куда-то спешили. Либо это был визит к родственникам, либо к знакомым, либо в какие-нибудь организации.
Большинство дел, которые я бралась делать, включая мои интересы, в конечном результате ему не нравились. Ему не нравилось, как я рисовала, играла на пианино. Сидя в соседней комнате, он при моей игре на пианино разве что уши не затыкал. Может, конечно, дело бы вовсе и не в том, что ему не нравилась игра, а что она просто мешала ему просмотру кино или передач.
Понятно, что у взрослых людей свои дела и им не интересно, чем заняты их дети, но он даже ни разу не похвалил меня для вида. Вот если бы, например, он сидел и работал в другой комнате и шум из моей ему мешал, то я, может быть, и поняла бы его. Он же просто сидел и смотрел телевизор, ничем больше не занятый. Пару раз он демонстративно закрывал дверь, чтобы ему не мешала моя игра.
В школе он никогда не бывал на родительских собраниях и не знал, как выглядела моя классная руководительница. И так было во всех городах и школах, в которых я училась. Охотнее всего, он проводил время с друзьями. И так было всегда.
Живя с ним вместе, я с ним не общалась. Я сидела в одной комнате, а он в другой. Он мог месяцами не заходить ко мне и так же долго мы могли не общаться. Когда он был дома, я всегда чувствовала внутреннее напряжение, которое проходило, как только он уходил.
Дело было не в том, что я не хотела с ним общаться. Просто он всегда своим видом показывал, что сам не желает этого. Он был недовольный почти всегда, расслабляясь лишь у экрана телевизора и лежа на диване. Если я подходила и мне что-то нужно было спросить, например, включить мне мою передачу, то он еще больше делал лицо недовольным, показывая, как ему не хочется этого делать. Мог включить мою любимую передачу лишь на пять минут и обрадовавшись рекламе во время нее, обратно переключал на свою. Поскольку интересы наши с ним не совпадали, то смотреть вместе мы ничего не могли и я уходила.
Гораздо спокойнее было смотреть, когда он находился на работе. Я не знала, почему так получалось, ведь это твой родитель и такие отношения были странными. Я могла лишь предположить откуда все это шло, но даже тогда я не могла быть уверенной. Сам он рос без отца и не было перед глазами примера того, как подобает вести себя мужчине.
На а уже во взрослом возрасте, когда, я считаю, человек уже способен образумиться, почему то этого не делал. Я никогда от него не слышала слов прощения, если вдруг он мог нагрубить мне и этого не заметить. Сам по себе он даже если и не замечал этого, то по мне можно было заметить всегда. Я могла расстроиться, возможно, заплакать, а он не разу не говорил мне слов в утешение. Так было множество раз. Сдерживаться и не давать выхода своей негативной энергии на других людей - вот то, чему он так и не научился.
Много времени в своей жизни я потратила на то, что переживала понапрасну о его обидных словах. Много раз представляла себе, как когда-нибудь смогу с ним поговорить обо всем, что накопилось. Не обязательно, это будут в обмен от меня обидные слова, просто разговор обо всем. Хотелось поговорить о взглядах на жизнь, объяснить свой выбор и почему я считаю так, а не иначе. Он бы в ответ рассказал мне о своих выводах и может быть, рассказал бы, наконец, почему вел себя со мной не всегда дружелюбно. О таких разговорах с ним я часто думаю и по сей день, так как пока они еще не состоялись. Меня всегда что-то сдерживает. Я не могу ничего с собой поделать. Я не разу в жизни ничего грубого ему не сказала.
Иногда, мне снятся сны, в которых я спорю с отцом и пытаюсь отстоять свою точку зрения, а он меня внимательно слушает и хоть не навязывает больше свои интересы, не принимая во внимание мои, я высказываю ему все, что думаю, нравится ему это или нет.
Осмелюсь сказать, что это, наверное, редкий случай эгоизма с его стороны и редкий случай моей необоснованной покорности перед ним. Вот тут следовало бы всем, кто имеет детей, поучиться не делать так, как я-молчать всю жизнь и выслушивать наставления, порой не соответствующие моим жизненным приоритетам, быть с ними и стремиться понять их всегда. Даже, если очень трудно. Даже, если взрастив свое чадо, он не соглашается с вами - позиция родителей должна быть такова, чтобы принять позицию детей во всеобщее благо. Дети - такие же люди, как и родители и имеют право быть счастливыми, особенно в детстве. Родители, заимев однажды детей, обязаны им дать все для того, чтобы они были счастливы. Смысл родителей, не отклоняться от своих обязанностей воспитания детей, а хорошенько понимать, что жить так, как они жили без детей, они может и попытаются, но ребенок будет не полностью счастливым, чему подвергать его никак нельзя.
Очень много времени я просидела в своей комнате одна, когда, например, могла общаться с друзьями, но потому, что я всю жизнь боялась отца, многое упустила, в том числе и общение с ним. Не уверена, нужно ли это было ему или нет, но я была бы не против поговорить обо всем с родным человеком. Страх, действующий не как катализатор общения, а как парализующий все мысли и разрушающий все хорошие мысли, надолго заставил меня молчать. Хотелось бы верить, что еще не все потеряно.