Панацея

Подпишись!

***
Феликс

Семь месяцев спустя

Я кашеварю на нашей кухне, создавая изысканные ароматы кофе, и помещение наполняется шелковистым запахом арабики. На душе абсолютное спокойствие, невзирая на мою хроническую бессонницу, носящую название «Хван Хенджин»

Больше это имя не вызывает во мне ничего, кроме прилива привязанности и неописуемой любви к самовлюбленной физиономии, которая вмиг меняется при виде меня. С недавних пор я определенно не представляю своей жизни без того, кто с непокорным трудом заполучил все мое леденящее сердце, вытесняя из него любую другую личность, которая может только мечтать на визит в мою любящую душу.

Я безответственно позабыл обо всем на свете, и теперь для меня есть только я и он. Он и моя новая семья, возникшая в лице шумной семейки Чхве. И мне не нужно взвешивать сложности, тягать на своих плечах жизненные преграды. Хван решит все за меня, а за это просит лишь давать ему любить себя с наивысшей страстью, болью, зависимостью.

И я даю ему это делать, ведь сам не протяну без него и дня.

– Доброе утро, – заспанным голосом хрипит Хван, потирая сонные глазища, – уже на кухне орудуешь?

– Переживаю, – произношу я рассеянно, смешивая волнение со вкусом свеже сваренного кофе.

Краешек пухлых губ приподнимается, а нетерпеливые руки по привычке обвивают мою талию, чтобы притянуть меня к себе как можно ближе, не оставляя ни миллиметра свободного расстояния.

– Ты должен встретиться с ним, брюнетка. Я буду рядом. – Его нежные прикосновения делают тело обмякшим, а укусы мочки уха возвращают в задурманенную реальность.

Предстоящая пара часов будет сравнима с пыткой. Тянуться она будет долго, мучительно, вечно. Без конца. А ведь после ее истечения, настанет пугающее время для того, чтобы навестить своего родного отца в отделении онкологии.

Врачи вещают неутешительные диагнозы, и Хван посчитал нужным предупредить меня об отце, дабы я решился на встречу. В последний раз.

***

Больничные стены пахнут безобразным куревом, что так скользит по органам обоняния, провоцируя рвотные позывы. Однако моему удивлению не суждено было появиться, когда я узнал, что в одной из самых низших больниц Сеула и проживает мой родной отец, проводя последние деньки без особой помощи, сдержанно кивая на халатность здешних врачей.

Хван взял между нами дистанцию, чтобы не мешать семейной встрече. Отец не был предупрежден, и такие обстоятельства нагоняли на меня неописуемый страх. Все давно забыто и пройдено. Но весомый камень на душе пробивает неисправные дыры.

На больничной койке с облупленным матросом болезненно вздыхает мужчина, цифрой своего возраста идя к статусу «пожилой». На его голове нет волос. Сухие губы покрыты мелкими язвочками, пальцы расковыривают друг друга до крови. Его безжизненный взор слепо устремлен куда-то в стену, где отклеивающиеся обои пахнут неизбежной смертью. На секунду мне становится искренне жаль видеть своего детского монстра таким. Беззащитным и обреченным.

– Пап, – сплошной ком в горле блокирует дыхание, и я глотаю вместе с ним приставшую к глазам влагу, царапающую мои веки, – это я. Феликс.

– Феликс? – В пустых глазищах просачивается живой блеск; его речь затрудненная и монотонная, но имеет здравый смысл, – я не видел тебя так долго... Как же ты вырос...

Перед смертью все равны. При осознании нашей последней встречи, мне остается тихо проглатывать набегающую боль; закрывать уши ладонями и безутешно кричать. Больше ничего не изменится. Пока у нас есть шанс достойно проститься, мы оба знаем, что должны сделать это. Сейчас или никогда.

Я медленно подхожу к койке и раскрываю руки для объятий. Полуживое тело прилипает ко мне, а засушенные щеки с грубой щетиной освежаются скупыми слезами. Теперь не пахнет алкоголем. Пахнет лекарством и скорой смертью.

– Ты счастлив? – Тихо-тихо спрашивает отец, словно боясь того, что его слова меня расстроят и я безвозвратно уйду.

– Счастлив. – Отвечал я искренне, с расплывчатой улыбкой. Мои глаза метнулись к дверному проему, где стоял напряженный до иголок Хенджин. Был готов ринуться ко мне и в случае чего помочь, но я лишь мягко кивнул ему, чтобы тот не имел ни малейшего переживания.

– Я рад... – Слабым голосом сказал мужчина, сжимая наполненные пеленой слез веки, – вы такие взрослые...

– Да, пап, – держась на волоске от срыва, пробубнил я осторожно, – мы взрослые. И счастливые.

***

Ночная проплешина изящно растекается по улицам. Через окно авто я наблюдаю за мелькающими домами, изредка деревьями. В машине тепло, а на душе еще теплее. Долгий чувственный разговор с отцом пошел мне на пользу: и теперь становится необъяснимо жаль от того, что он стал нашим последним.

– Вот так я и похороню всю свою семью... – Выдал я задумчиво, при этом не ощущая прилива апатии. Все забыто и пройдено. Все проработано внутренним миром. Худшее осталось в худшем. Впереди только хорошее.

– Это не так, – не отрывая глаз от дороги, сказал Хенджин, – у тебя есть еще одна семья. И есть я.

– Точно, – слабая улыбка ненавязчиво касается моих губ, – от вас не избавишься.

– А хочется?

Я вслушался в расслабляющие звуки машин на дорогах, отвернувшись к окну.

– Не хочется.

***

Одежда беспорядочно разбросана по полу; на моей шее царствуют чужие кровожадные зубы, норовящие разорвать мою плоть. А я с удовольствием поддаюсь, царапая ногтями широкую спину.

– Звонят... – На тумбочке бьется нескончаемая вибрация телефона, и я сквозь поцелуи стараюсь донести это до Хвана, боднув его в бок, – звонят, блять, трубку возьми!

– Алло? – Он наобум нащупал мобильный и прислонил к уху, возвращаясь к моей шее, – сейчас? Блять, щас выйду.

Хван отстранился от меня и, запрыгивая в валяющиеся на полу брюки, поспешил выйти из комнаты.

– Ты куда? Кто звонил?

– Шин Юна внизу, просит открыть. – С этими словами он молниеносно уходит, а я, недоумевая, лечу вслед за ним, натягивая на себя широкую кофту до половины бедра.

Хван добирается до прихожей и, судя по его растрепанной физиономии, он явно раздражен ночным визитом. Дверь он открывает рывком, злостно, а я наблюдаю в сторонке, сжимая шерстяные края своей кофты.

В проеме восстает Шин Юна, слегка набравшая вес, уставшая. Измученная жизнью. В ее руках мирно сопит малыш, совсем маленький, новорожденный. На улице уже конец осени, а одето дите далеко не по погоде: тонкая розовая шапочка и тканей комбинезон на пуговицах.

– Че надо? – Рявкнул Хван, держа входную дверь за ручку. Хочет закрыть ее, но нужно выслушать девушку, ведь для того, чтобы наведаться к бывшему мужу в два часа ночи, нужна веская причина.

– Не хочешь поздороваться со своей дочкой? – Девичьи глаза мигом нашли меня, стоящего позади. На ее усталом лице проскользнула ехидная ухмылка.

– Дочь? – Опешил я неслышно, выпятив глаза.

Я замер и всмотрелся в ребенка. Потом переместил взгляд на Хвана, который сам не знал, куда деться.

– Хочешь, чтобы ребенок рос без отца? – Добавила она, а затем снова посмотрела на меня, – чтобы девочка росла и знала, что ее папа выбрал не маму, а какого-то мальчика? А что будут писать в статьях, Хенджин?

Еще раз осмотрев маленькую девчонку, Хван вдруг ухмыльнулся и, потирая пальцами переносицу, чуть было не закатил глазища. С губ слетел легкомысленный смешок.

– Я думал, что такое только в фильмах бывает, но Сан был прав, – заулыбался Хван, – решила провоцировать меня детдомовским ребенком? Хорошо ты все спланировала, но я снова оказался быстрее, Шин Юна.

***

Я смиренно сижу на краю кровати, аккуратно сложив руки на колени. Хван донимает меня дурманящими поцелуями в шею, но я все никак не нахожу своим мыслям уютного местечка.

– Ты знал, что она придет? – Бубнил я вопросительно; задумчиво, глубоко погружаясь в размышления.

– Сан предположил, что такое возможно, раз ему маякнули о том, что Шин Юна взяла ребенка из детдома, – прошептал он мне в шею, – нужно было сделать вид, что я все знаю, и она бы сразу раскололась на пороге. Так и произошло.

– А ребенок? – Не унялся я, развернувшись к Хвану, – а что будет теперь с ребенком? Это же совсем новорожденная девочка, которую взяли для ебучей мести? Или как это еще назвать?

Мужчина вальяжно сел на колени и, призадумавшись, монотонно закивал.

– А что с ней еще можно сделать, м?

– Давай возьмем ее к себе! – Воскликнул я не обдумав, но так решительно и серьезно, что в голове даже не возникли сомнения. А вот Хван вскинул брови и вдруг нервно закашлялся, уводя растерянный взгляд в сторону.

– Сколько же в тебе ангельского добродушия, я аж поперхнулся, – не унимая удивленного тона, сказал он, – брюнетка, а ты уверен, что...

– Пожалуйста, – неугомонно выпрашивал я, – хотя бы на время... Дети не должны страдать из-за взрослых. Мы с тобой оба настрадались. Что мои родители, что твои – полный ад. А сейчас у этой девочки нет никого, и неизвестно, что с ней сделает Шин Юна! Я себе места найти на смогу!

Хенджин заглянул в мои глаза, пропитав мою голову запахом кофейных зерен. Следом его рука нырнула в мои волосы и, погладив затылок, он посмотрел на меня с нечеловеческой нежностью:

– Феликс... – Словно глядя на выдуманное сказочное божество, произносил он аккуратно, боясь спугнуть, – блять, женись на мне.

***

А впереди последняя глава.