Глава 3
........13-ть раз рождественский мороз был свидетельствует того, как открывала она редкие в сем пустынном краю балы; и 13-ть весен кряду оставляла она цветущие сады ради обольщений большого света, отправляясь с отцом на несколько недель в Лондон. Все это она хорошо помнила; она не забывала. Что ей 29-ть лет, и это чуть-чуть тревожило ее и чуть-чуть огорчало. Она хороша, как прежде, вот и прекрасно, но близился опасный срок, и ей бы уж хотелось наконец знать наверное, что через год-другой она увидит у своих ног благородного искателя с баронетской кровью в жилах; тогда-то сможет она снова взять в руки книгу книг с той же радостью, что и в нежные юные годы; покамест же она к ней охладела. Вечно видеть себя с этой датой рождения и ни с чем более, а дату замужества находить только после жаты рождения младшей сестрицы - это хоть кому надоест. И не раз, когда отец забывал любимый том открытым на столике рядом с нею, она, отведу глаза, отодвигала его прочь.
Вдобавок ей пришлось пережить разочарование, о котором книга, и в особенности история собственного ее семейства, постоянно ей напоминала. Предполагаемый наследник, тот самый Уильям Уолтер Эллиот, чьи права так великодушно подчеркивал сэр Уолтер, - он-то ее и разочаровал.
Совсем молоденькой девушкой она узнала, что в случае, если у неё не будет брата, Уильям Уолтер сделается баронетом, и решила, что ей нет никакой причины не выйти за него замуж. Сэр Уолтер всегда находил это решение как нельзя более разумным. Они не знали его мальчиком, но вскоре после смерти леди Эллиот сэр Уолтер стал искать с ним знакомства и, хотя не встретил никакого отклика, настойчиво продолжал старанья, снисходя к очевидной робости, столь извинительной в молодом человеке; и в 1-н из наездов их в Лондон, когда Элизабет была еще в 1-м цвете юности, мистеру Эллиоту довелось наконец им представиться. Был он тогда совсем молод и погружён в изучение права; Элизабет нашла, что он очень милым, снова обласкан, приглашён; снова его ждали; и снова он не явился, и следующее о нем известие уже было, что он женат. Счастливую судьбу, предначертанную ему как наследнику Ома Эллиотов, он променял на купленную независимость, связавши себя с богатой женщиной более низкого рожденья.
Сэр Уолтер обиделся. Как глава рода, он полагал, что у него бы можно спросить совета, после того особенно, как он не раз удостаивал молодого человека на людях своим вниманием. Ибо их могли видеть, указывал сэр Уолтер, однажды в Таттерсоллз и дважды в кулуарах палаты общин. Сэр Уолтер высказал своё неодобрение; однако ж действия оно не возымело. Мистер Эллиот и не подумал извиниться; и в дальнейшем отсутсвие знаков внимания к нему со стороны семейства огорчало его в столь же малой мере, в какой, по мнению сэра Уолтера, он и был их достоин. Всякое знакомство было прекращено.
Ужасно неприятная история эта еще и теперь, после многих лет, возмущала Элизабет, который мистер Эллиот нравился и сам по себе и особенно как в отцовский наследник, в ком одном с ее безупречной фамильной гордостью, усматривала она подходящую партию для старшей дочери сэра Уолтера Эллиота. Ни одного другого баронета от первой и до последней буквы алфавита сердца её с такой готовностью не признавала за ровню. Но он повёл себя до того низко, что и теперь (в 1814 году), Настя чёрную повязку знак траура по его супруги, она не могла его снова зачесть достойным своих мыслей. Позор первого брака ещё бы можно простить, тем более что, судя по всему, он не был увековечен наследником, не позволь себе мистер Эллиот Нечто более предосудительное; он, однако же, как любезно доносили и добрые друзья, говорил о них безо всякого почтения, легкомысленным небрежньем отзываясь о собственном своем роде и о чести, которая в дальнейшем назначалось ему самому. А уж это непростительно.
Таковы были мысли и соображения Элизабет Эллиот; Такие заботы омрачали, такие волнения разнообразили неизменную, блистательную, благополучно и пустую жизнь её; такие чувства украшали долго, ровная течение сельского досуга, ибо у неё не было ни привычки отдавать его на служенье Ближним, ни Талантов и занятий увлекательных, которые отнимали бы его.
Но вот мы её представилось вдруг новое отвлечение. Отца стали одолевать денежной заботы. Она знала, что теперь он берётся за «книгу баронетов», Чтобы увести свои помыслы от изобильных счетов и пренеприятнейших намёков мистера Шеперда, своего поверенного. Киллинч был хорошее поместье, однако не вполне отвечал понятиям сэра Уолтера Об образе жизни, приличном его владельцу. Покуда жива была леди Эллиот, хозяйственное опытность её и умеренность удерживали сэра Уолтера в границах его дохода; но вместе с нею ушла и благоразумие, и ныне сэр Уолтер неизменно тратил более, нежели предполагал его доход. Меньше решительно нельзя было ему тратить; он позволял себе лишь то что неукоснительно требовалось для сэра Уолтера Эллиота; и хотя упрекнуть его положительно мы не вправе, он не только все боли погряз в долгах, но так часто принуждён был о них слышать, что сделал ась наконец невозможно и долее утаивать их от дочери. Он мягко намекнул ей о них прошедший весною в Лондоне; дошел даже и до того, что сказал: «не сократить ли нам расходы? Как ты полагаешь, нельзя ли нам хотя бы в чем-нибудь их урезать?» И Элизабет, надобно ей отдать должное, в первом порыве нежной женской отзывчивости, тот час усердно задумалась над его словами и предложила в конце концов две статьи экономии: отказаться от глупой благотворительности и покамест не обставлять гостиную заново; и уж потом только пришла ей в голову новая счастливая мысль не везти на сей раз из Лондона подарка для Энн, как повелось было у них ежегодно. Но мер этих, при всей из разумности, недостаточно было для предотвращения зла, которое сэр Уолтер принужден был вскоре открыть перед нею полностью. Элизабет, однако, не могла уже предложить ничего более действенного. Она полагала себя несчастной и обойдённой, как и отец ее; и ни 1-н из них не видел способа ограничить расходы, не роняя при этом достоинства и непосильно не жертвуя собственным удовольствиями.
Сэр Уолтер мог свободно располагать лишь незначительной частью именья; но будь он даже и вправе расточить его все до последнего акра, это ничего бы не переменило. Он снизошёл до того, чтобы кое-как заложить, но никогда бы не мог он снизойти до продажи. Нет, он не мог порочить так своё имя. Киллинч-холл должен был достаться потомству единым и нераздельным, каким он некогда перешёл к нему самому.