Глава 7.
Он до сих пор всё отрицает. Годами я пыталась заставить его признать, что он сам наслал на себя болезнь, чтобы я одна отвечала за презентацию. Потому что это очень на него похоже. Он всегда отказывается брать на себя ответственность за решение хоть сколько-нибудь острых вопросов. Он переворачивает Землю с ног на голову, наблюдает из угла за бардаком, а потом возвращается, чтобы попировать на руинах.
Как стервятник.
* * *
– Знаешь, то проклятье, которым ты вызвал у себя бронхит...
– Какое проклятье?
– ...оно очень похоже на что, что ты использовал при завершении дела Дженкинса.
– О чем вообще речь, Гермиона? Я не вижу связи между ужасным кашлем Дома и громадным прыщом, которым я по заслугам украсил потный лоб Карстерза.
* * *
– Почему бы тебе просто не признаться? Ты меня с ума сводишь.
– Я рад. Теперь мы в равных условиях. Потому что когда ты входишь в комнату, у меня съезжает крыша. В твоем присутствии я становлюсь косноязычным идиотом. Я не могу даже двух слов связать, твоя очевидная привлекательность... Ай! Больно!
– С меня хватит. Что это было за проклятье?
Его дыхание щекотало мне ухо.
– Это не проклятье. Это магическая формула, вызывающая...
– Да?
– Невыносимого придурка.
* * *
Я не видела его до конца недели. Обычно мы сталкиваемся в лифтах в течение дня или бываем на одних и тех же совещаниях. Но не в этот раз. Слава Мерлину!
Когда я пришла в офис во вторник рано утром, у меня над столом парила служебка с напоминанием, что наша последняя встреча «по тому делу» состоится в пятницу. Подразумевалось, что мы проведем обмен последними данными в квартире Малфоя за ужином как обычно. Я почти поддалась соблазну всё отменить и предложить довести дело до ума в Министерстве – в его или моем офисе. Но я, хоть убей, не могла понять, что же произошло в его кабинете, и не была полностью уверена, что хочу это знать. Когда я думала о его руках, моё сердце начинало странно себя вести. Если бы речь шла не обо мне, я бы сказала, что это был страх.
Слова «раздражающий», «шокирующий», «отвратительный» и «ужасный» описывали моё отношение к нему на протяжении последних тридцати лет, но «опасный»? Если бы кто-нибудь спросил меня, считаю ли я, что Драко Малфой может быть опасен, я бы долго смеялась. Этот избалованный, самовлюбленный дилетант?
А сейчас?
Ничего смешного. Да, он опасен. Я никогда не считала нужным просить прощения у Драко Малфоя за все совершенно оправданные насмешки в его адрес, а теперь, через несколько недель работы над этим проектом, сочинила ему извинения. И что хуже всего, считала необходимым передать записку лично в руки.
Да что со мной происходит, чёрт возьми?
Я очень редко признаю, что чего-то не понимаю, но, к счастью, в этот раз моё порядочного размера самолюбие отступило перед инстинктами. Сразу после того чиха я пискнула: «Будь здоров. Доброго утра!» – и убежала из его офиса с его запиской с извинениями в руках. Я почти бегом отправилась к себе и рухнула на стул, чувствуя, как пот стекает по шее.
С течением времени я обнаружила, что не успеваю думать о Драко Малфое и его руках. Вдобавок к своим собственным делам я спасла Карстерза от увольнения. Я убила большую часть вторника, всю среду и половину четверга на переписывание Белой книги, которую ему велели обновить в связи с прошедшими недавно президентскими выборами в США и которая повлияет на отношения с нашими американскими коллегами. Он думал, что я подпишу этот чудовищный бред, даже когда некоторые его предложения напрямую противоречили нынешней политике правительства. Несмотря на то, что Карстерз пытался делать в Министерстве карьеру, он лишь в самых общих чертах представлял, что такое политика правительства. Даже если бы она оказалась собрана в одном документе на его столе и проскрипела «Правь, Британия, морями», он бы всё равно ничего не понял.
Плюс ко всему, Карстерз сделал орфографические ошибки в нескольких именах, включая моё собственное (там нет «й»).
Ситуация была не самой подходящей, но я в очередной раз задалась вопросом: если человек пялится на твою грудь каждый раз, когда ты входишь в комнату, он должен хотя бы из вежливости выучить твоё имя?
К трем часам пятницы я убедила себя, что вся интерлюдия с извинениями, руками и нелепым завтраком была всего лишь последствием тяжёлой предыдущей недели. Схватив стопку пергаментов, уменьшенных до размеров спичечного коробка, я отправилась по каминной сети в квартиру Малфоя, решительно настроившись заняться делом, пообедать, твердо отказаться от вина и, наконец, покончить с Дженкинсом раз и навсегда. После чего мы вернемся к статусу кво: я буду с легкостью его ненавидеть, а он будет привычно надо мной глумиться.
Несмотря на моё непреклонное желание заниматься только делом, всё пошло прахом, как только я вышла из камина. Малфой был уже там, лежал на диване, свернувшись калачиком (поза выглядела не очень удобной), сунув обе руки под щёку. Он был одет как обычно – в костюм, сравнимый по стоимости с небольшой машиной, – но узел галстука был ослаблен, жилет расстегнут, а пиджака не было и в помине. Плюс, он закатал рукава рубашки, что было совершенно невиданно. Я бы меньше удивилась, увидев его голым.
Моей первой реакцией была страшная ярость. У нас полно работы, а он страдает от похмелья! Да как он смеет?! Очевидно, всю прошлую ночь он спаивал водкой с шампанским какую-нибудь идиотку. Судя по страданию на его лице, чтобы трахнуть её, потребовалось приличная порция Chopin и целый ящик Tattingers. Я как раз собиралась спустить с него шкуру, когда Малфой приоткрыл один глаз и просипел: «Грейнджер?». И закашлялся так, что, когда он, наконец, успокоился, я бы ни ничуть не удивилась, обнаружив на ковре его легкое.
– Малфой, ты идиот? Почему ты со мной не связался? Почему ты не дома? Да что с Панси, если она позволяет тебе колдовать в таком состоянии? Она совсем с ума сошла? Почему...
– Нет. Надо закрыть дело Дженкинса. Домовые эльфы раздражают. Ничего. В Париже с матерью. Нет, – прохрипел он и попытался сесть.
– Не дури и немедленно ложись, – я легонько толкнула его обратно. Он упал на диван, проворчал нечто невразумительное и закрыл глаза. – У тебя есть... – Я коснулась его лба.
У Малфоя был жар.
К счастью, основами первой помощи мы овладели в первые три месяца войны. Я уселась на уродливый кофейный столик со слоновьими «ножками» и начала накладывать жаропонижающие чары, свободной рукой ощупывая лоб Малфоя.
– Здесь болит, – пробормотал он, ослабшей рукой касаясь груди в попытке предотвратить очередной приступ кашля.
– Как только чары подействуют, дам тебе стакан теплой воды. Станет легче.
Малфой кивнул, но я не была уверена, что он меня слышал. Он всегда был бледным, но сейчас его щёки горели, что было особенно заметно на фоне землистого цвета лица. Он свернулся в клубок и дрожал от озноба. Я каждые десять секунд накладывала Tempus (чтобы узнать время) – и ждала, ждала, ждала... А жар не спадал. Малфою становилось всё хуже. Я ещё раз наложила жаропонижающее заклятие. Ничего не произошло. Тогда я всё поняла. Кто бы что ни говорил, я очень хорошая ведьма, и единственная причина, по которой чары не работают, – Малфой сам наслал на себя бронхит, или пневмонию, или чем он себя заразил. Нарочно, чтобы я единолично уволила Дженкинса. Но Малфой где-то напортачил и теперь настолько болен, что не сможет произнести контрзаклинание, даже если знает его.
– Дурак! Имбецил! – бесновалась я. Он попытался открыть глаза, но это действие требовало слишком больших усилий. – Какое проклятье? Какое проклятье из всех Темных искусств ты на себя наложил? – Он не ответил, а закашлялся. Я придерживала его за плечи. Господи, как он похудел. Он, наверное, всю неделю болел. Я понимала: если не сбить температуру сейчас же, у него начнутся галлюцинации. Я покрывалась потом, просто сидя рядом.
– Малфой, – прошептала я ему в ухо. – Ты должен мне сказать. Мерлина ради, что это было за проклятье?
В ответ он привалился ко мне и пробормотал:
– Спать.
«Я тебе посплю», – подумала я.
Я сделала глубокий вдох и уложила его на диван, по-прежнему держа одну руку на его голове. Хорошо, эта магия не восприимчива к тем заклинаниям, которые я знаю. Придётся использовать маггловские методы. Если через пятнадцать минут не будет никаких изменений, я аппарирую вместе с ним в Мунго. А пока я подбежала к ближайшему окну, открыла его и взмахнула палочкой в направлении дома напротив.
– Accio парацетамол!
Звякнуло разбитое стекло, в комнату влетели несколько пузырьков парацетамола и ударились о противоположную стену. Отлично. Я сделала круговое движение палочкой и несколько раз крикнула «Reparo!», вопреки здравому смыслу надеясь, что это заклинание починит все разбитые окна. На что-нибудь большее у меня не было времени. Я побежала на кухню, схватила первую попавшую под руку емкость – бокал Waterford под бренди – и налила туда воды. Вернувшись в гостиную, я вытряхнула четыре таблетки из пузырька (что было не самым удачным решением, особенно для желудка Малфоя, но это была не самая большая из наших проблем).
– Малфой, сесть можешь?– рявкнула я.
– Нет, и слишком громко, – пожаловался он.
Сволочь! Я магией поставила его вертикально. Он заморгал.
– Я себя действительно погано чувствую. Не делай так больше.
– Выпей эти таблетки.
Малфой нахмурился.
– Немедленно! – потребовала я. Он прикрыл глаза, но хотя бы рот открыл.
Я сунула туда таблетки и поднесла бокал к его губам. Расплескала половину воды, но заставила Малфоя их проглотить. Он не пожаловался на мокрую рубашку – и это красноречиво свидетельствовало о его плачевном состоянии. Он попытался лечь.
– Нет-нет-нет! Давай в ванную. Сейчас же. Вставай. Обопрись на меня.
Нужно было окунуть его в прохладную воду. Парацетамол подействует только через несколько минут. Если подействует. Малфой застонал, но встал на ноги. Дальше я практически тащила его через всю квартиру. Я пыталась не паниковать, но Малфой весь горел, тепло его тела мгновенно согрело меня через несколько слоёв одежды. Добравшись до ванной, я прислонила его к стене, открыла краны и начала его раздевать.
– Ты невыносимый человек. Если бы ты не был при смерти, я бы тебя убила. Так, теперь снимай... Да, рубашку. Брюки, пожалуйста; подними... Так, ботинки. О боже, ну что за шнурки... Ты на этой неделе что-нибудь ел? Клянусь, ты похудел килограмм на десять. Руку сюда... Так... А теперь садись. Холодно, да, но так спадёт жар. Пожалуйста!
Малфой ворчал и хныкал, один раз, кажется, даже зарычал, но медленно сел в ванну. Я схватила стакан и начала поливать его плечи прохладной водой, свободной рукой постоянно меряя его температуру. Я считала до двадцати, тридцати, сорока... Если к двести сороковому счету ничего не изменится, то всё. Голый, мокрый – всё равно, хватаю и...
Помогло. Холодная вода или таблетки – не известно, но к сто сорок третьему счету жар уменьшился. Температура не снизилась, но необходимость аппарировать в Мунго сей момент отпала.
– Х-х-холодно, – пожаловался он, стуча зубами и дрожа. – К-кажется у меня яйца отмерзли.
– С твоими яйцами всё в порядке, уверяю тебя. Через минуту будем вставать, и ты отправишься спать.
Он лежал, подтянув колени к груди, шеей упираясь в свернутое полотенце, чтобы было помягче. Даже с закрытыми глазами он умудрился вздёрнуть бровь, но поморщился, будто от боли.
– П-п-проверяла, да? – спросил он с тенью обычного нахальства.
– Нет, – чопорно ответила я. – Я знаю достаточно о мужской анатомии, чтобы с уверенностью утверждать, что холодная ванна не принесёт вреда. Не больше, чем купание в море.
– Мы вместе поедем к морю и п-п-проверим. – Он слабо улыбнулся. – Мне нравится Торки. Только если ты тоже будешь купаться голышом. Чтобы было честно.
– Тебе и правда лучше, – хмыкнула я. – Ты уже почти похож на себя. Такой же озабоченный. Вставай. Теперь вытираться и в кровать.
Пока я его вытирала, он молчал, держась за моё плечо, и дрожал. Я его не разглядывала. Но вытирание гениталий не вызвало никаких скабрезных комментариев – и я забеспокоилась.
Я встала и потрогала его лоб.
– Это должна делать Панси, – пробормотала я и вздохнула с облегчением. Жар был, но гораздо меньше, чем раньше.
– Она не умеет всем этим заниматься, – признал он. – Она и любые т-т-травмы несовместимы. Дом сломал руку в три года – Панси была в истерике несколько часов. Спасибо. Теперь я чувствую себя трупом лишь наполовину. – Он ещё раз вздрогнул, наклонил голову набок и слабо улыбнулся.
Вот опять – маска упала. Несмотря на седые волосы, Малфой всегда выглядел на одни и те же тридцать четыре года. В юности он казался старше, теперь – моложе. Как будто попал в зону вечной зрелой молодости. Но сейчас он выглядел на свой реальный возраст. А самое удивительное – он позволил мне это увидеть. Спрятаться за остроту или шутку не было возможности. Никаких ухмылок и надменных улыбок.
– Не думаю, что я бы спокойно отнеслась к тому, что другая женщина помогла моему мужу принять ванну. – Я убрала руку. – Медицинские фобии тут ни при чём.
Опять появилась слабая улыбка.
– Ну, ты же знаешь, мы развращённые аристократы. Устроить оргию, принять ванну с коллегами – для нас всё едино. Боже, как же погано я себя чувствую...
Он потянулся за халатом на внутренней стороне двери. Когда я увидела эту, скажем так, одежду, то с отвращением хмыкнула. Конечно, халат из невообразимо дорогого чёрного шёлка, который, впрочем, при иных обстоятельствах мог бы придать Малфою обольстительности и сексуальности (контраст между светлыми волосами и темной тканью был потрясающим).
– У тебя нет ничего получше? – Фланелевая пижама подошла бы в самый раз. Я взмахнула палочкой, собираясь трансфигурировать халат во что-нибудь поприличней. Малфой злобно на меня посмотрел:
– Ты с ума сошла? Это кимоно стоило триста фунтов.
– Думаю, бессмысленно спрашивать, есть ли в этом приюте разврата обычная пижама? – не выдержала я.
Он запахнул халат и завязал пояс. Мерлин, да он же на щепку похож.
– Зачем? – резко спросил он. – Я хочу спать. У меня ощущение, что на груди сидит пятисотфунтовый слон.
– Ты скажешь мне контрзаклинание?
В ответ Малфой прошаркал в спальню и залез под одеяло. И уснул через тридцать секунд.
Трансфигурировав одно из полотенец в очень толстое шерстяное одеяло и подоткнув его вокруг Малфоя со всех сторон, я вернулась в гостиную и закрыла за собой дверь. Не исключено, что мне придётся лебезить ради него, и ему совершенно не обязательно это слышать. Вздохнув так, что слышно было даже в Кардиффе, я достала мобильник.
* * *
В каждой семье есть родственники, вызывающие лишь ухмылки и недобрый смех у остальных. В семье Грейнджеров эта роль досталась тёте Джанет. Папа всегда заявлял, что родители нашли её на ступенях церкви, пожалели и удочерили (тот факт, что они с отцом близнецы, казался несущественным). Она вышла замуж за копию себя мужского пола. Какая удача. Старая присказка про «противоположности притягиваются» не сработала. Они были скорее двое из ларца. Что сильнее – гены или воспитание – было уже не важно, они всё равно вырастили выводок невыносимых нахалов, которые никому не нравились.
Что не имело бы никакого значения, не будь я ведьмой. «Нахалы» были не слишком сообразительны, за исключением кузины Каролины. Но, будучи ведьмой, я не могла рассказать о своей должности в Министерстве магии (одна из самых молодых глав департамента в истории). По легенде я работала всего лишь клерком в маггловском министерстве. За первой ложью появилась вторая: Рон тоже работал в министерстве, уборщиком. Если бы я придумала нам сколь-нибудь успешные карьеры, тётя начала бы задавать разные вопросы о работе. На сегодняшний день она могла важничать перед мамой, что её дети лезут вверх по лестнице финансового благополучия, а единственный ребёнок брата – клерк замужем за уборщиком. К счастью, она едва здоровалась с нами на семейных ужинах, каждый раз с радостью убеждаясь, что у нас та же бесперспективная работа. Рон, знавший об этом обмане, громко жаловался на мозоли на руках каждый раз, когда оказывался поблизости от тёти.
Мы с Каролиной были одного возраста и постоянно страшно соперничали вплоть до моего отъезда в Хогвартс. Каким-то образом мои родители отбились от вопросов, в какой именно школе я учусь. Тётя и дядя охотно сделали собственные выводы: меня отправили в интернат-тире-тюрьму для девиантных подростков. Я не собиралась их разубеждать, учитывая, что я училась в закрытой школе для волшебников. Из-за этого семейные обеды становились очень утомительными: тётя Джанет подавала блюда на бумажных тарелках с пластмассовыми приборами, боясь, что мы с Роном украдём сервиз или серебро.
Рон презирал бы Каролину из принципа – как отпрыска ужасной тёти Джанет – но кузина была достойна ненависти сама по себе. Она знала, что мы не можем иметь детей (пришлось соврать ещё раз) и что мы очень переживаем по этому поводу, но всегда потчевала меня миллионами историй о своем потомстве и заканчивала фразой: «А вы не думали об усыновлении?».
Моё вежливое приветствие и вопрос о семье привёл к тридцатиминутному перечислению школьных успехов Беовульфа и Глэдис. Иного я и не ожидала. Наконец кузина остановилась, чтобы восстановить дыхание, и я воспользовалась паузой.
– Каролина, можешь меня выслушать? – не дожидаясь ответа, я продолжила: – Проект «Национальное здоровье». Боже, эта страна катится в тартарары. – Её отец произносил похожую речь на каждом семейном обеде, поэтому я была уверена, что в худшем случае мои слова будут восприняты как обычное консервативное бурчание. – Рону диагностировали пневмонию и отправили домой с десятком таблеток парацетамола. – Любому другому человеку я бы рассказала историю про «старого друга», но лекарства были нужно немедленно. Каролина, возможно, отказалась бы выписать рецепт для незнакомого человека. Я надеялась, что, услышав про Рона, она почти молча сделает все, что нужно.
– Как обычно! – хмыкнула она. О да, в политике яблоко от яблоньки недалеко упало.
– Да, остаётся только надеяться, что тори выиграют следующие выборы и отменят всю эту ерунду. – Я восстановлю свою карму, выписав приличный чек для лейбористской партии перед следующими выборами.
Предвосхищая очередную тираду Каролины, я озвучила свою просьбу:
– Ты можешь выписать рецепт на антибиотики для Рона? Он себя отвратительно чувствует.
Каролина может быть мерзким человеком, но она прекрасный врач. И она знает меня. Я не из числа истеричек, волнующихся из-за каждого чиха. Если я сказала, что Рон болен, он болен. Через пять минут, записав в деталях симптомы Малфоя, Каролина пообещала позвонить в ближайшую аптеку и всё организовать (надо будет купить сироп от кашля, раз уж пойду).
Следующие десять минут мы обсуждали нынешнее правительство, потом я с облегчением отключилась.
Перед походом в аптеку я зашла к Малфою – он не шевелился. Дышал он с присвистом, но жар больше не стал. Я присела на кровать и несколько секунд разглядывала Малфоя. Ему надо что-нибудь поесть, может, куриного бульона. Сомневаюсь, что в «Шевалье» готовят блюда, которые сейчас придутся ему по вкусу. Надо будет купить несколько упаковок консервированного супа и имбирный эль. Как только накормлю Малфоя, разогрею для себя обед, присланный Шевалье. Я не ела с шести утра, и у меня немного кружилась голова. Я даже не могла попить чаю, потому что в этом кошмарном доме не было заварки, не говоря уже о чайнике. Успею ли я заскочить домой, чтобы взять пижаму, чай и чайник? С учётом аппарации, можно обернуться за десять минут...
– Малфой, я ненадолго уйду, загляну в аптеку и домой.
Нет ответа.
Я легонько его потрясла за плечо.
– Малфой.
Ноль реакции.
– Драко.
Он открыл глаза.
– Мне надо ненадолго уйти. Куплю тебе маггловских лекарств. Переживешь?
Я ждала возмущения, слабого, но однозначного отказа пить маггловские лекарства, готовилась выслушать его аргументы. Но Малфой только повернул голову к моей руке, лежавшей на его плече, поцеловал костяшки пальцев и опять уснул.
Меня трясло до самой аптеки.
* * *
Я носилась как сумасшедшая, но вернулась только через час. К счастью, Малфой спал, хотя лоб у него был горячее, чем мне бы хотелось. Немного супа, горячий сладкий чай и антибиотики должны удерживать температуру на нынешнем уровне, потом заставлю его съесть ещё парацетамола. Но сначала надо было заставить его поесть суп. Антибиотики, кодеин и парацетамол на пустой желудок не доведут до добра.
Дизайнер интерьеров благоразумно наполнил кухонные ящики разнообразными кастрюлями и сковородками, которые никто никогда не использовал. Не знаю, почему это одновременно и удивило, и рассердило меня. Эта квартира предназначалась только для соблазнения и секса, ничто не отражало это обстоятельство лучше новенькой посуды и отсутствия чайника. Одному богу известно, почему это так выводило меня из себя. Я не ханжа. Если Панси не тревожит омерзительное поведение мужа, почему я должна что-то говорить?
Но это меня беспокоило. Сильно. В основном потому, что здесь не было того Малфоя, которого я теперь знала. Да, квартира была прекрасным отражением этого человека – до дела Дженкинса, но не сейчас. Принты на стенах резали глаза. Кожаная и хромированная мебель раздражала. Ни одной антикварной вещицы. Господи, здесь даже не было пижамы. Удачное сочетание злости и крайнего голода (я была готова жевать ковёр) придало мне сил. Очень быстро на столе появилась тарелка супа, разогретая котлета по-киевски и чайник.
Малфой долго жаловался на жизнь, но всё-таки встал. Он ненароком указал на туалет – я покраснела (что было совершенно нелепо, я видела голых мужчин) и вышла из комнаты.
Я как раз разливала чай, когда он появился в дверях. И принялся меня разглядывать.
– Что?
– Ты здесь так же неуместна, как паук на свадебном торте: такая домашняя, расторопная, полная противоположность хрому и стали. Как ты назвала квартиру? Приют разврата?
Я быстро оглянулась и огрызнулась:
– Она отвратительна. Не понимаю, как ты можешь здесь жить. Она даже не... – Я прикусила язык.
Он медленно пошаркал к столу и сел.
– Как ты себя чувствуешь? Чай будешь?
– Как будто меня били ногами, но я переживу. Чай буду. В этом супе очень много... макарон.
– Суп горячий и питательный, – взвилась я.
– В питательности я не уверен, но горячий – это да. Тебя очень легко вывести из себя. Даже не – что? Я про квартиру.
– Ну... На тебя не похожа. То есть, вот это не похоже, – я указала на псевдо-Пикассо, сгенерированного на компьютере.
– Правда? Мне льстит, что ты не считаешь меня настолько ограниченным, но я оскорблен твоим предположением об отсутствии у меня вкуса. – Малфой вздохнул и отложил ложку. – Я не могу это есть. Этот суп ужасен. По вкусу похож на консервированный.
– Он и есть консервированный. Я, конечно, собирась поймать, убить и распотрошить цыпленка. Пока он бы томился на медленном огне, я бы добралась до Ковент-гардена и купила бы свежайшую пасту, а потом съездила бы в Сассекс за самой сладкой морковкой. Но я подумала, что спасти твою шкуру от последствий неудачно выполненного заклинания важнее. О чём я только думала? – Я показала на свою тарелку. – Хочешь котлету по-киевски?
Он скривился.
– Боже, нет. А я было подумал, что ты совершенство. Был уверен, что ты сделаешь и то, и другое. Но за чай получишь пятёрку. – Он отсалютовал кружкой. – Похоже, это с твоей кухни. Утилитарно и не эстетично.
– В следующий раз принесу Spode.
– Уж пожалуйста. Этот пузырёк с таблетками для меня?
Он выпил лекарства без жалоб и как раз вставал из-за стола, когда заметил пижаму – нераспакованный подарок от двоюродной тёти Гортензии Уизли, – которую я бросила на диван.
– Пожалуйста, скажи, что у меня начались галлюцинации. – Малфой указал на пижаму.
Я пристально на него посмотрела.
– Тебе кто-нибудь говорил, что злобные взгляды – одно из твоих многочисленных достоинств? Это самое кошмарное сочетание цветов, которое я видел в жизни, а я видел достаточно. Не забывай, я судил горские соревнования на рождественской вечеринке в министерстве. Но даже если бы не судил, а бы не надел это из принципа. Это, несомненно, из шкафа твоего мужа, и даже у него хватило мозгов такое не надевать. На такую пижаму даже благотворительный магазин не позарится. Хочешь совет? Сожги её. Если уж Уизли отказывается носить эту пижаму, потому что она слишком страшная... Мне добавить нечего.
– Рон ненавидит пижамы. Он спит... кхм... Он спит... – Я помешала свой чай, чтобы отвлечься от пылающих щёк. – Ни в чём.
– Это предложение не имеет смысла. Фу, даже думать больно. Полагаю, ты пытаешься сказать, что он спит голым. Конечно, будь ты моей женой, я бы снимал одежду, как только закрывал входную дверь.
– Она теплая...
– И отвратительная. Несколько глупо с моей стороны, но я отказываюсь находиться рядом с таким оттенком фуксии. Это же материал для шантажа. Одна моя фотография в этом – и я больше не смогу показаться в Милане. А теперь я замолкаю, потому что грудная клетка болит как зараза.
Тогда я вспомнила, что ему нужно выпить сироп от кашля и парацетамол. Кроме того, я набрала полную раковину воды и заставила его сидеть под полотенцем и дышать паром, чтобы облегчить кашель. Пока Малфой развлекался, я взбила подушки и почистила магией простыни. Напичкав его лекарствами, супом и чаем, я могла уйти без чувства вины.
– Мне нужно идти, – сказала я, поправляя одеяло. Он взял меня за запястье.
– Прости, что я не оценил по достоинству твой консервированный суп. Останься. Ты же знаешь, какой я беспомощный. Я забуду принять лекарства и умру, а ты будешь в этом виновата.
– Мы оба знаем, что «Малфой» и «беспомощный» в одном предложении – шутка века. – Я высвободила руку, не сдержалась и убрала прядь волос с его лба. – Мне нужно домой. Рон будет звонить из Штатов в девять. Потом я вернусь, посмотрю, как ты.
Я была уже в дверях, когда услышала его сонный голос:
– Я сделаю здесь ремонт.
* * *
Восхищение Рона Штатами не знало границ. Уточнив, что он вернется в воскресенье днем, я только слушала. Рон даже предложил отменить Грецию следующим летом и поехать с палатками в какой-то Йеллоустоун, в котором много достопримечательностей, в том числе медведи, ломающие двери машин в поисках пакетиков чипсов. После войны даже упоминание палатки вызывало лёгкий приступ паники. Несмотря на показное согласие, я никогда больше не собиралась в ней жить. Привлекательность греческих пляжей и отдых с семьей восстановят свои позиции к следующему августу.
Около десяти я вернулась в квартиру Малфоя через каминную сеть. Он сидел на кровати и спал, склонив голову набок. Горячечный румянец сошёл, но его лоб был горячее, чем мне бы хотелось. От моего прикосновения Малфой проснулся и сонно пробормотал:
– Не думал, что ты вернёшься. Который час?
– Десять. Готов пить лекарства?
Проглотив десяток таблеток, он отполз на левую сторону кровати, забрался под одеяло и повернулся ко мне спиной.
– Мне одиноко. Останься, пока я не усну. Пожалуйста! Свет мне не мешает. – Он махнул в сторону туалетного столика, заваленного свитками пергамента. – Последняя версия моего анализа деятельности Дженкинса.
Я очнулась на рассвете, с ужасом осознав, что уснула, читая бумаги Малфоя. Пергаменты были разбросаны по всей кровати. Не знаю, как он это устроил, но я лежала под одеялом. Он лежал, прижавшись ко мне сзади и обняв меня рукой – именно в такой позе мы с Роном засыпали каждую ночь.
Всю жизнь я засыпала в одной постели только с одним человеком, поэтому с некоторым чувством вины я позволила себе посмаковать новые ощущения. За прошедшие годы Рон заматерел. Теперь он был похож на своего отца в сорок лет: основательный, ничуть не похожий на долговязого парня, за которого я вышла замуж. Я не возражала. Набранный вес был Рону к лицу, сглаживал углы. Сон рядом с ним был воплощением комфорта и тепла. Малфой был ниже Рона, так что его колени лучше вписывались в мои, а моя задница касалась его живота. Нет, все совсем не так, как с Роном. Прикосновение Малфоя было более интимным, более собственническим: ключицы, упирающиеся мне в спину, шёлк халата, разделявший нас. Несмотря на теплые одеяла, его кожа была прохладной. Должно быть, температура за ночь спала.
Не могу сказать, что я чувствовала себя неправильно или некомфортно. Честно говоря, ощущения были самые изумительные. Его утренний стояк упирался мне в бедро, а его дыхание щекотало мне шею. Если он проснётся и поцелует меня, я потеряю остатки воли.
И я, наконец, поняла, что за чувство было у меня тем утром в офисе.
Желание.
Я встала с кровати, тихо собрала свои вещи, уменьшила бумаги и сунула их в карман. Тихое «Гермиона?» догнало меня у самого камина. Я бросила летучий порох в огонь и вывалилась из своего камина, размазывая слезы и сажу по лицу.