По тонкому льду чувств

Глава 11 — Может, мы узнаем больше

Проснулся Вару ближе к вечеру следующего дня. Комната утопала в полумраке: плотные шторы пропускали лишь тонкие золотистые лучи, медленно расползающиеся по полу. Воздух был тёплым, но тяжёлым, как перед дождём. Он какое-то время лежал, вслушиваясь в редкие звуки за окном — лай далёкой собаки, тихое урчание проезжающего мимо мопеда — а затем нехотя сел, потянувшись так, что затрещала спина.

На столе поблёскивал экран телефона. Вару, зевнув, наклонился, провёл пальцем по холодному стеклу и набрал номер заказчика. Звонок тянулся в вязкой тишине, и, наконец, в трубке послышался голос.

В: Ну что там у вас случилось на этот раз? — сказал он спокойно, но в голосе скользнула тень усмешки. Он поправил зелёные круглые очки со спиралью, скрывающие его глаза, и откинулся на спинку кресла, чуть наклонив голову.

За: Жена. Опять. Я уверен, что она мне изменяет, — голос заказчика был напряжённым, в нём звенела злость, перемешанная с обидой.

В: Уверен? — в бровях Вару дрогнуло сомнение, он лениво развернулся в кресле, глядя куда-то в сторону окна, — или просто захотел убедиться в своих догадках?

За: У меня есть основания! — шумно выдохнул собеседник. — Вчера она вернулась поздно, и…

В: (перебил мягко, но с ноткой усталости) Слушай… давай так: я возьму пару выходных. Отложим твоё дельце на пару деньков. — Он провёл пальцем по подлокотнику кресла, словно стирая невидимую пыль, и чуть приглушил голос.

За: Но… я же плачу за…

В: Деньги подождут. А ты пока понаблюдай за ней сам. Иногда люди сами всё показывают, даже не подозревая об этом, — он чуть наклонился вперёд, положив локоть на стол, и слегка приподнял очки, но тут же вернул их на место, скрывая взгляд.

Вару отбросил телефон на стол, небрежно, словно тот был всего лишь очередной мелочью дня, и глубоко вдохнул. Ему не впервой сталкиваться с ревнивцами, у каждого из которых своя история, но шяс мы оставим вару отдыхать и перейдем к клонам а...

      Первыми у нас на очереди были                              черви.

Ромео, как всегда, готовился к свиданию с прекрасной дамой в уютном ресторанчике.
На нём — малиновый костюм с цветочным узором, переливающийся в мягком свете настольной лампы. Под ним — жёлтая рубашка, сияющая тёплым золотистым оттенком, и алая, насыщенная, как молодое красное вино, бабочка.

Он аккуратно, почти с благоговением, причесывал волосы перед высоким зеркалом, проводя пальцами, смазанными каплей геля, по каждой пряди. Локоны ложились ровно, блестя так, будто свет в комнате специально собирался на них. В отражении мелькали его глаза — глубокие, как бордовое стекло, в котором угадывалась тёплая искра, и лёгкая тень улыбки на губах.

Белые лакированные туфли стояли в стороне, и он поднял их только в самом конце — чтобы не поцарапать, пока готовится. Из нагрудного кармана пиджака выглядывала одинокая роза — не просто украшение, а символ сегодняшнего вечера. Лёгкий, густой аромат розовых духов уже наполнял комнату, будто в ней расцвёл целый сад.

Рядом, на столике, лежал букет цветов и небольшой подарок: коробка конфет в золотой фольге и кулон из магазина бижутерии за пару тысяч рублей. Коробка была перевязана белым бантом, а ткань ленты мягко блестела, когда на неё падал свет. Всё — от цвета бабочки до завязки на коробке — было доведено до идеала.

Ромео всегда выходил на улицу безупречно одетым. Не ради тщеславия, а потому что там, за дверью, всегда были глаза, готовые ловить каждое его движение. Привычка к этому стала ритуалом. Даже если он уже выглядел безупречно, он всё равно проверял каждую деталь — будто это был последний штрих перед выходом на сцену.

Его кожа была гладкой, как фарфор, без единого изъяна; мягкие блестящие локоны — цвета розового золота — уже успели покорить сердца парикмахеров и случайных прохожих. Его глаза… они были словно два драгоценных камня, в которых можно было утонуть. А улыбка — хищная и чарующая одновременно — могла разрушить любые стены.

Многие мечтали о нём. Но был один, для кого он был не просто королём червей.

Феликс.
Его золотистые волосы сияли, будто на них упал солнечный луч, и этот свет он всегда носил с собой. Он был воплощением доброты, тепла и радости. Но в глубине сердца у него поселилось чувство, которое он не хотел признавать. Он знал: шансов нет. Ромео был натуралом, а он — лишь друг… и всё же взгляд Феликса порой задерживался дольше, чем стоило, скользя по линии плеч, по контуру улыбки.

И всякий раз, как Ромео ловил его взгляд, отвечал таким же прямым и глубоким — и тогда Феликс, будто обожжённый, резко отводил глаза, опуская их в пол или на свои руки. Чтобы скрыть смущение, он задавал вопросы, отвлекая внимание.

У них были вечные споры — что лучше: любовь или добро. Эти разговоры часто заканчивались мелкими ссорами, которые затем растворялись в тихих примирениях — с шоколадом, шутками и словами, что добро всё-таки важнее.

И сегодня всё было так же.

Ф: (оперся плечом о дверной косяк, сложив руки на груди, наблюдая за тем, как Ромео поправляет бабочку) — Опять собираешься в свой рай для дам? — голос звучал с лёгкой насмешкой, но взгляд, казалось, цеплялся за каждый штрих образа, как художник, изучающий картину.

Р: (чуть наклонил голову, встретившись с ним взглядом через зеркало, поправил лацкан пиджака) — А куда же ещё, мой дорогой лучик добра? — сказал он тоном, в котором смешались игривость и тёплая насмешка.

Ф: (отвёл глаза, слегка прикусив губу, голос стал тише) — Иногда добро важнее любви… — слова прозвучали, как невольное признание, и он тут же сделал шаг назад, словно хотел их спрятать.

Р: (взял розу, медленно повернулся к нему, шагнул ближе) — Для тебя — может быть… — взгляд его задержался на лице Феликса чуть дольше, чем требовал простой разговор, — но я ищу любовь.

Между ними повисла пауза — тёплая, как последний луч солнца перед закатом. Феликс глубоко вдохнул, но ничего не сказал. Ромео же, чуть усмехнувшись, поднял букет, накинул плащ на плечи и, пахнущий розами, вышел, оставив в комнате тишину и едва ощутимый шёпот духов.
…а вот трефы были другой историей.

Если черви дышали страстью и любовью, то трефы — рассудком и тишиной.
Они были умны, но ранимы. Хотя ум и ранимость редко уживались в одном человеке, здесь всё было распределено по картам.

Самый умный — король треф, чьё имя уже давно стало синонимом слова "ответственность". Его королевство было словно часы, в которых каждая шестерёнка работает без сбоя: расчёты, доходы, расходы, отчёты, документы… Всё было на своих местах, всё под контролем. В карточном мире при нём никогда не знали экономических проблем.

Сейчас он сидел за массивным письменным столом из тёмного дерева, склонившись над стопкой бумаг. Лампа отбрасывала мягкий золотистый свет, и на его лице играли тени — подчеркивая жёсткую линию скул. Пальцы медленно, почти машинально, перекладывали листы, а взгляд скользил по строчкам с внимательностью ювелира, проверяющего драгоценный камень на изъяны.

Это был тот редкий случай, когда его глаза выглядели усталыми — тёмные круги под ними напоминали, что он давно не спал.

Совсем другая история была у Феликса, который в их иерархии стоял на самом низу экономической лестницы. Он никогда не думал о цифрах, потому что всегда думал о людях. Его целью было делать всех счастливыми, даже если ради этого приходилось жертвовать порядком. Его королевство утопало в веселье, но едва держалось на плаву — и он этого почти не замечал.

Трефы часто сравнивали его с Куро, серым кардиналом с пепельными волосами, которые всегда чуть растрёпаны, будто он только что провёл ночь над документами. Куро держался на плаву только благодаря железной дисциплине… и хроническому недосыпу. Он был человеком, который даже во сне продолжал считать и анализировать.

А ещё был Зонтик — валет треф. Хрупкий, как стеклянная фигурка, тихий, мягкий. Он был тем, кто любит всё живое, кто тянется к тишине и безопасности. Он не был хищником, и в этом мире порой казался лишним. Но именно он умел мягко влиять на других, и именно он, каким-то непостижимым образом, оказался в отношениях с пиком.

Его королевство он почти не правил сам — за него всё делал советник, правая рука и защитник, по имени Альзебар. Этот человек брал на себя все заботы и всегда говорил своему королю, что тот потрясающий правитель. Преданность Альзебара была настолько сильной, что он, казалось, жил только ради Зонтика.

Отношения Куро и Зонтика были спокойными, но с редкими вспышками споров — чаще всего из-за сна. Зонтик вечно пытался затащить Куро, чтобы тот выспался, а тот, сжав губы и нахмурившись, упрямо отказывался, продолжая корпеть над бумагами. Если же в этот момент в комнату заходил пик… Куро предпочитал не рисковать, вспомнив пару инцидентов, когда ситуация вышла из-под контроля.

Тем не менее, их связывала настоящая дружба. Куро волновался за Зонтика, а тот за него. Иногда они вместе читали книги или работали над бумагами, иногда обменивались короткими шутками — что для них обоих было редкостью.

Куро и пик тоже были в дружеских отношениях. Они могли даже посмеяться вместе — и это всегда выглядело немного странно для окружающих, ведь оба были серьёзными, собранными и закрытыми. Но в кругу этой маленькой троицы они чувствовали себя в безопасности и доверяли друг другу безоговорочно.
Вечер в комнате Куромаки

Комната была освещена тёплым светом настольной лампы, под абажуром с золотистой бахромой. За большим столом, уставленным бумагами, сидел Куромаки. Пепельные волосы падали на глаза, и он машинально заправлял прядь за ухо, не отрываясь от строк в отчётах. На столе дымилась давно забытая чашка кофе, запах которой смешивался с лёгким ароматом старой бумаги.

Зонтик тихо вошёл, прижимая к себе кружку с горячим травяным настоем. Он задержался у порога, оглядел беспорядок из бумаг, графиков и карандашных пометок, а потом медленно подошёл.

З— Куро… уже поздно. Ты снова не спал почти двое суток.

Он наклонился, заглядывая в глаза другу, и аккуратно поправил выбившуюся на лоб прядь.

Куро даже не поднял головы, лишь сухо ответил:
К— Если я сейчас лягу, эти отчёты не напишутся сами.

На кресле у окна, развалившись с книгой, сидел Пик. Он лениво перевернул страницу и, не поднимая глаз, заметил:
П— А может, Зонт прав. Вид у тебя такой, будто ты сейчас свалишься лицом в эти бумаги.

Куро тихо выдохнул, сжал переносицу пальцами и пробормотал:
К— Вы оба как сговорились…

Зонтик чуть улыбнулся, протянул ему вторую кружку:
З— Это не заговор, Куро. Это забота.

Пик тихо хмыкнул, переставил ногу на ногу и добавил:
П— И поверь, лучше добровольно лечь спать, чем дождаться, пока я начну действовать "радикально".

Куро бросил на них короткий взгляд — и уголки его губ дрогнули. Он взял кружку, сделал глоток, а затем, к удивлению обоих, отодвинул стул и встал.

Пик закрыл книгу, кивнув с лёгкой ухмылкой:
П— Вот так-то лучше.