Кудесники

Арти стоял перед зеркалом и в пятый раз перевязывал галстук на шее. Методично и без следа злости, обнаруживая, что узел получился плохим, он все развязывал и начинал заново. Черный костюм, который он надевал только на официальные мероприятия, был постиран и отутюжен — мама постаралась. Она собиралась в соседней комнате. Черных вещей у нее почти не было, поэтому пришлось импровизировать: она надела кофту с юбкой, в которой ходила на работу, и получилось почти то, что люди ожидают увидеть на похоронах.

В пятый раз узел завязался хорошо. Но недостаточно. Арти посмотрел своему отражению в глаза и медленно распутал галстук, чтобы начать заново. На сами похороны их не пригласили. Родители Мари решили, что родственников будет достаточно, но школа захотела провести вечер памяти. Мари была звездой старших классов, ее знали и любили младшие. Все пророчили ей великое будущее — то, какое она сама захочет. Теперь ее ничто не волновало и, похоже, не волновало уже давно.

Арти думал, сколько времени он проходил рядом с пустой оболочкой своей подруги, в которую заселилась Кэтрин. Думал, как много он не замечал и кто он такой, если пропустил все тревожные звоночки, которые заметили все остальные. Думал, что была возможность спасти ее, но только он сам ее не увидел. Он не прекращал винить Петра за то, что тот ему ничего не объяснил, но и свою вину отрицать не мог. Винить Кира было бессмысленно — с момента победы над Кэтрин ни ее, ни его никто не видел. Арти предположил что, сойдясь в последней битве, они уничтожили друг друга. Он не испытывал облегчения от этой мысли. И ни от чего другого тоже. Когда родители и сестра утешали его после новости о том, что Мари была найдена мертвой в заброшенной части лицея во время взрыва одного из забытых древних артефактов, он ничего не чувствовал. Те, кто пытался остановить его в тот вечер, проходили реабилитацию у психиатров. Но это тоже было неважно. Все его эмоции высосало в открытый космос, и внутри осталась только пустота. Арти не хотелось существовать, не хотелось на что-то реагировать, но он ценил попытки семьи поддержать его и поэтому отвечал на них.

И теперь, он не хотел идти на вечер памяти, но остальные ждали от него этого. Ждали, что он будет самым печальным на этой вечеринке, может быть, ждали его слез. После того, как он вышел из здания лицея, слезы покинули его и больше не возвращались. Арти пребывал в состоянии глубинного покоя и знал, что, если бы это чувство не появилось, он бы сам последовал за Мари. Поэтому он был благодарен за возможность ничего не чувствовать.

В дверь постучались. Арти оглянулся, но мама уже зашла и с сочувствием смотрела на него.

— Галстук не дается? Давай помогу.

Арти передал концы галстука ей в руки, и мама в одно мгновение завязала идеальный узел. Сама она выглядела хорошо. «Интересно, — подумал Арти, — как удивительно проводы умершего человека превращаются в повод выйти в свет». Не для его мамы, конечно, но для некоторых других точно. Мари бы сделала все, чтобы выглядеть безупречно и так же провести вечер. Было странно думать о ней в таком контексте. Арти чувствовал, что еще не осознал в полной мере, что она умерла.

От его руки. Что бы там ни было, она умерла от его руки.

Неожиданно его начали душить непрошеные слезы. Мама обеспокоенно заглянула ему в глаза и прижала к себе так сильно, что ему стало трудно дышать.

Когда они выходили, Арти незаметно подкинул в сумку маме мешочек, сделанный накануне. Так он чувствовал себя спокойнее. Он любил маму, но знал, что она удерживается от расспросов только пока считает, что он в шоке. Дальше обязательно пойдут вопросы о том, как он себя чувствует, предложения о помощи, может, даже профессиональной. Арти этого не хотел. Все, чего он хотел, — это чтобы его оставили в покое.

Машина подъехала к лицею. На улице было тепло и солнечно. Арти всегда казалось, что в день похорон должно быть пасмурно и тоскливо, но яркий свет, зеленая трава и редко пробивающиеся цветы будто делали всю картину издевательской. В такую погоду никого не должны хоронить. Раньше они с Мари не упустили бы случай погулять по улицам под весенним солнцем. Купили бы мороженое и пошли смотреть на волны с ближайшего моста. Или устроили бы пикник в лесу. Или еще что угодно. А теперь Мари не было, и Арти понятия не имел, что делать дальше.

— Это ненадолго, — попыталась подбодрить его мама. Они шли к входным дверям, над которыми висела неуместно вычурная растяжка со словами «Вечер памяти Марины Николаевской». — Несколько людей выступят с речью. Ты тоже можешь, если захочешь.

— Не захочу, — сказал Арти, и они вошли.

В зале сменили цвет занавеса на сцене на черный. Снова достали столики, но теперь на них были не закуски, а достижения Мари. Конечно, их было много. Бесчисленные трофеи, фотографии с праздников: вот Мари в окружении младших классов, вот — на Дне Народов в этом году. Она была активисткой по своей природе и никогда никого не бросала в беде. А вот Арти, ее лучший друг, это сделал. Он никак не мог избавиться от чувства, что все это — его вина.

— Я отойду, — сказал он маме, и та кивнула с обеспокоенным видом. Арти вышел из зала и едва не столкнулся с Анитой. Выглядела она плохо, но явно старалась скрыть это с помощью косметики. Сквозь тональный крем были видны фиолетовые круги под глазами, да и сами глаза были покрасневшими.

— Как ты? — спросил он. Он терпеть не мог этот вопрос, но не мог придумать, как спросить то же самое, но другими словами.

— Ужасно. — Анита даже не попыталась улыбнуться. — Ты?

— Так же.

— Как мироздание могло допустить такое? — вырвалось у Аниты, но она взяла себя в руки и мотнула головой. — Я просто не могу поверить. Да и что ей понадобилось среди этого пыльного хлама?

— Не знаю, — ответил Арти, опустив глаза. — Думаю, мы уже никогда не узнаем.

Аните явно хотелось выплакаться в чье-то плечо. Она держалась с трудом и, видимо, провела всю ночь в слезах. Арти о себе такого сказать не мог, хотя и не понимал почему — он ведь должен был биться в истерике и рыдать. Но ему ничего не хотелось. Поэтому он извинился перед одноклассницей и пошел дальше.

Ему не хотелось во всем этом участвовать. Не хотелось слышать, как другие люди говорят о его подруге, вспоминая все то хорошее, что она сделала. Не хотелось самому говорить о ней в прошедшем времени и принимать соболезнования как ее лучшему другу. Пускай за них обоих отдувается Анита — уж она-то привыкла быть в центре внимания.

Но сидеть в туалете весь вечер тоже было глупо. Он делал все как можно медленнее, намыливал руки минут пять и сушил их еще дольше, только чтобы не идти обратно. Собрание грустных людей не прельщало его, Арти хотелось остаться наедине со своим горем и разобраться с ним. В голове был кавардак. При мысли о Мари ему хотелось плакать и злиться одновременно. Он ни с кем не желал делить произошедшее.

Выйти все же пришлось. На этот раз никто в коридорах ему не встретился. Арти тихо зашел в зал, и мама махнула ему, показывая на место, которое освободила рядом с собой. Со сцены как раз спускался Петр, и Арти был рад, что пропустил его речь. Он не был готов слышать очередные лживые слова от него.

На сцену поднялась Анита. С гордо поднятой головой и платком в руках, она выглядела так, будто шла на казнь. Арти сложил руки на груди, пытаясь сознанием перенестись в тот день, когда они с Мари впервые отправились в лес, чтобы опробовать только что найденные чудеса. Это был замечательный день. Первый из тех, что в итоге привели их сюда.

— Мы все знали Мари, — начала Анита. — Она была замечательным человеком и очень хорошим другом. Всегда приходила на помощь, даже когда тебе было стыдно о ней просить.

Мари смеялась, подкидывая камешки в воздух. Ее глаза горели огнем энтузиазма, и они оба верили, что это начало чего-то великого.

— Мари была не просто душой компании — она была сердцем, которое способно принять любого. Ее активность и энтузиазм, с которыми она бралась за любые идеи, вдохновляла и поражала меня. Я всегда удивлялась, откуда в ней столько энергии и человеколюбия? Мне казалось, что я никогда не смогу стать такой.

Свет так странно блеснул в глазах Мари. В тот момент Арти не обратил на это внимания. Может быть, это уже тогда была Кэтрин?

— Но вот что я скажу. Даже несмотря на то, что Мари покинула нас, она остается в наших сердцах. И память о ней должна побудить нас быть лучше и добрее, чем мы есть, — память о девушке, которая была с нами, но чья жизнь прервалась так рано.

«Как пошло,» — подумал Арти и зааплодировал вместе со всеми.

Они с мамой собрались уходить. Вечер памяти постепенно превращался в вечер воспоминаний, где все стояли группками и обсуждали все, что помнили о Мари. Кое-где раздавался смех, и Арти трясло от него. Он не хотел знать, что кому-то весело, это было трагическое событие, событие, которое трудно было даже осознать, не то что пережить. Ему стало противно и тошно, и он не видел смысла в том, чтобы оставаться. Но стоило сказать об этом маме, как на его плечо опустилась чья-то ладонь.

— Арти, я могу поговорить с тобой? — раздался голос Петра. — Ненадолго.

Арти развернулся и презрительно посмотрел ему в глаза.

— Разумеется. Мам, ничего страшного, если я оставлю тебя?

— Конечно, — растерянно произнесла она. — Я буду ждать тебя в машине.

Петр дождался, пока она уйдет, и покаянно развел руками.

— Ты был прав. Я должен был тебе сказать, к чему все идет. Но я не был уверен в том, что все действительно так. И у нас почти не было времени.

— Можешь не оправдываться, — холодно сказал Арти. — Мне плевать, почему ты этого не сделал. Но теперь я потерял подругу, и если ты подойдешь ко мне еще раз, я обрушу на тебя всю свою силу. Тебе не видать книги, что бы тебе ни обещали. Если ты думаешь, что я блефую, вспомни, что я убил ее этими руками.

Арти поднял руки перед собой, и Петр отшатнулся. Он открыл было рот чтобы ответить, но Арти его оборвал.

— Я не хочу с тобой ничего обсуждать. Больше ко мне не приближайся, иначе, клянусь, я размажу тебя по стенке, а останки закопаю в лесу.

С этими словами он развернулся и вышел прочь из школы. Петр не стал его догонять.

Лес, куда они с Мари убегали весь год, чтобы вдоволь покудесничать, пестрел всеми оттенками зеленого. Распустившиеся листья впитывали солнечный свет и радовали глаз, издеваясь надо всеми воспоминаниями, которые хранил в себе этот лес, и над горем школы по соседству. Арти посмотрел на верхушки деревьев и почему-то подумал, что, возможно, он видит все это в последний раз. А потом пошел к машине.

— Что он хотел? — спросила мама, стоило Арти сесть.

— Ничего. Сочувствовал, как и все. Предлагал поговорить.

— Говорить о своем горе важно, — сказала она, и Арти подумал, что вот, вот оно. То, чего он боялся. — Не закрываться в нем и не бояться показаться грустным и слабым. Ты можешь чувствовать себя опустошенным или переполненным горем или даже виной, но это нормально. Пообещай мне, что будешь говорить о том, что чувствуешь, ладно?

Арти вздохнул.

— Мам, — сказал он, — забудь о том, что ты только что говорила, и о том, что видела моего учителя. Отвернись и смотри на дорогу.

Подкинутый с утра мешочек сделал свое дело. Мама отвернулась и смотрела на дорогу вплоть до самого дома.