13.
Антон и глазом моргнуть не успел, как снова оказался у Арсения дома. Как будто время сжалось в точку, как будто кто-то взял его за шиворот и мягко, но неотвратимо выдернул из реальности — прямо сюда, в знакомую гостиную с мягким светом и запахом трав.
Он сидел на диване, ссутулившись, будто под тяжестью невидимого груза. Взгляд был устремлён вниз, сквозь пол, сквозь пространство, в никуда. Перед ним, на низком столике, стояла чашка с паром — зелёный чай, заботливо приготовленный Арсением. Но Антон даже не прикоснулся. Пар понемногу исчезал, оставляя чай холодным, как и он сам.
Он не шевелился. Только редкое дыхание напоминало, что в этом теле всё ещё теплится жизнь. Глаза — пустые, как высохшее озеро. Лицо — будто вырезано из камня, без тени эмоций.
Арсений вышел из своей комнаты, переодевшись в домашнее. Шаги его были тихими, почти неслышными на мягком ковре, но в воздухе всё равно ощущалось напряжение — будто само пространство знало, что что-то не так. Он вошёл в зал.
Антон был там же, где и раньше — сидел на диване, словно врос в него, с тем же потухшим взглядом, с той же неподвижностью. Арсений видел не просто Антона. Он видел его состояние. Его отрешённость. Эту пугающую, тихую пустоту, разлитую вокруг него, как утренний туман над водой.
Преподаватель медленно подошёл ближе, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Сел рядом, не слишком близко — с уважением к границе, которую Антон, казалось, невидимо выстроил вокруг себя.
Сначала он взглянул на чашку — чай остыл, крошечные капли влаги запотели на стенках. Ни одного глотка. Потом Арсений перевёл взгляд на лицо Антона. И задержал его там.
— Ты всерьёз так изводишь себя из-за неё? — голос Арсения прозвучал твердо, но с небольшой тревожностью. — Антон, пойми, у неё уже есть кто-то другой. Я не хочу давить, не хочу читать морали. Я просто хочу помочь. Пока ты не вцепился в неё ещё сильнее, пока боль не стала невыносимой.
Ответа не последовало.
Прошло пятнадцать секунд — долгих, тягучих, наполненных гулкой тишиной. Антон не поднял головы, не взглянул. Только еле заметно покачал ею в сторону, отказываясь принимать — не слова, не истину, а саму реальность.
Он подался вперёд, обхватив голову руками, будто надеялся спрятаться в себе, как в панцире. Дышал тяжело, как будто каждое вдыхание отдавало болью где-то в груди. Потом тихо, почти шёпотом, но с усталостью, словно соскребая слова с горла, выдал:
— С тех пор, как вы появились в моей и так херовой жизни… всё пошло по пизде.
Слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые, как битое стекло. Ни цензуры, ни уважения — только чистая, вымотанная злость. Без прикрас. Без фильтров.
Антону было плевать. Ни на возраст, ни на иерархию, ни на нормы.
Он выгорел. Сгорел до пепла внутри.
Все эти правила, вежливость, маски — сейчас они были такими же ненужными, как остывший чай на столе.
— Вы просто чёрная кошка, — сказал он тихо, глядя в сторону. — Та, что перешла мне дорогу.
В его голосе не было ни насмешки, ни злости — только усталость. Разочарование, которое не требовало ответа.
Арсений глубоко вздохнул. Он подался ближе, интуитивно, будто хотел сократить не только расстояние между нами, но и эту тяжесть, повисшую в воздухе.
Его рука медленно потянулась за спину и легла студенту на плечо — на дальнее, будто бы с неохотой, но всё же уверенно. Слегка надавив, он притянул его ближе, почти незаметно. Его пальцы медленно и осторожно поглаживали, передавая в движении то, что словами не решался выразить.
Антон всё так же смотрел вниз, руки безвольно лежали на коленях. Но его прикосновение отзывалось в груди тёплым, пугающим эхом.
— Давай мы с тобой просто нормально поговорим. Обо всём, хорошо? —
Голос Арсения звучал по-прежнему низко и уверенно, но в нём появилась мягкость, которая будто не слишком ему привычна. Он явно старался — старался быть бережным.
Словно Антон был чем-то хрупким. Словно он был первым, кому Арсений позволял вот так приблизиться.
— Отец, —
проговорил Шастун. Тихо. Коротко. Без всяких вступлений.
Арсений бросил на него взгляд — короткий, внимательный, но не давящий. Просто кивнул, будто говоря: я слушаю, продолжай.
— Отец. умер.
Ещё тише, почти беззвучно. Слово повисло в воздухе, как осколок стекла. Антон сжал губы, едва заметно, будто пытаясь не дать дрогнуть лицу.
Арсений сжал его плечо чуть крепче, большим пальцем провёл по коже — короткое движение, но тёплое. Потом потянул ближе, крепче, почти прижав к себе. Что-то, отдалённо напоминающее объятие. Или, может, то, что для него и было объятием.
— Мне правда жаль, Антон. Очень жаль.
Голос Арсения прозвучал тише обычного — будто слова давались ему с трудом.
Антон едва заметно кивнул, шмыгнув носом. Он не пытался скрыться за маской равнодушия — впервые позволил себе быть уязвимым. Впервые — перед Арсением.
И, возможно, впервые Арсений показался таким же — теплым, человеком который способен на сочувствие и эмпатию.
— Я понимаю, что ты чувствуешь, — тихо сказал он.
Он замолчал. Несколько секунд — тишина. Напряжённая, почти вязкая. Как будто воздух в комнате стал тяжелее.
— У тебя есть кто-то ещё? — спросил он наконец. — Родственники? Мама, может?
Антон не сразу ответил. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он опустил взгляд, будто и сам не был уверен — стоит ли говорить.
— Только бабушка. — тихо сказал Антон. — Она живёт в Москве. Уехала туда, когда я ещё был маленьким.
Он замолчал, но взгляд его словно потонул где-то в глубине — в собственных воспоминаниях, которые всплывали, одно за другим, размытые временем, но живые, почти осязаемые.
Он вспоминал, как бабушка сидела рядом с ним на краешке дивана, гладила по голове, шептала что-то ласковое, пока за стенкой гремела ссора. Родители кричали друг на друга, хлопали дверьми, будто рушили весь дом по кирпичику — а она просто держала его за руку и говорила: "Ты — хороший мальчик. Всё будет хорошо."
Она всегда старалась их помирить. Приходила в гости нечасто, но по-настоящему — с заботой. Принесёт шоколадку, спросит: "Ну что, как ты там? Не забыл еще про меня?" И он каждый раз верил, что всё наладится.
Однажды он не выдержал. Родители снова ругались — громко, зло, почти до драки. Было зябко, зима, ночь, а он выбежал из дома в одной пижаме, босиком по снегу, только бы добраться до неё, только бы услышать её голос, ощутить тепло.
Он добежал. Она открыла дверь, ахнула, укутала его в одеяло, поила чаем. И в тот же вечер — мать умерла. Остановка сердца. Всё оборвалось в один миг.
Через несколько недель бабушка уехала. Словно всё, что связывало её с этим домом, тоже умерло той ночью. И с тех пор — ни весточки. Ни звонка, ни письма.
Он ждал. Мечтал. Надеялся. Тысячу раз хотел поехать к ней сам — бросить школу, уйти из дома, наплевать на всё. Просто уехать. Просто быть с ней. Но что-то всегда мешало — страх, обстоятельства, время.
И она всё оставалась где-то там — в Москве, в его голове, в далёком детстве. Как будто часть его души жила с ней, в прошлом.
Антон сам не понимал, почему вдруг начал говорить. Эти воспоминания он всегда держал при себе, глубоко внутри, как что-то личное, почти священное. Об этом знал только он… и Дима. А теперь — ещё и Арсений.
Но в тот момент слова словно вырвались сами. Коротко, скомкано, без лишних подробностей — только суть, только то, что отдавало горечью в голосе. И Арсений не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Он просто слушал.
— Уверен, ты ещё встретишься с ней, — задумчиво сказал он. Просто с верой.
Антон ничего не ответил. Лишь чуть заметно кивнул, будто цеплялся за эту фразу как за спасательный круг.
Так прошёл весь вечер.
В комнате горел тёплый свет настольной лампы, за окном медленно сыпался мелкий дождь, мягко постукивая по подоконнику, словно подыгрывая их молчаливому разговору. Арсений слушал внимательно, по-настоящему. Не из вежливости — из участия. Иногда он вставлял свои истории — тихие, немного грустные, но поддерживающие. Он тоже знал, что такое одиночество. И не боялся показать это.
В тот вечер между ними что-то изменилось. Как будто невидимая стена, что стояла всё это время, вдруг дала трещину. И через неё, хоть и неохотно, но всё-таки проник свет.
В какой-то момент Арсений тихо произнёс:
— Останешься сегодня у меня.
Антон хотел было возразить, сказать привычное "не стоит", но сил спорить уже не было. А, может быть, и не хотелось. Он просто кивнул. И всё.
Как и в прошлый раз, Арсений приготовил для него диван: накинул одеяло, поставил рядом стакан воды, приглушил свет. Всё это — молча, с бережностью, в которой чувствовалась не обязанность, а человечность.
— Спокойной ночи, — сказал он тихо, прежде чем уйти в свою комнату.
Антон остался лежать в темноте, глядя в потолок. Сон не спешил приходить.
Он уснул, может быть, на час — не больше. Всё остальное время провёл в мыслях.
Прошлое накрывало волнами: обрывки разговоров, крики, запах зимы и шорох маминых шагов по полу. Он вспоминал бабушку, Диму, даже те редкие моменты, когда дома было тихо и спокойно. Они были, но теперь казались почти вымышленными.
А ещё он думал об Арсении. О том, как неожиданно легко всё вырвалось из него — те слова, которых он всегда избегал. И теперь они висели в воздухе, как что-то обнажённое, почти стыдное.
Он злился на себя. Корил за слабость.
"Зачем я это всё рассказал? — думал он. — Какой в этом смысл? Он теперь смотрит на меня иначе. Жалеет, как остальных. Считает слабым. Жалким."
Антон ненавидел это. Ненавидел жалость в чужих глазах, ненавидел говорить о своём — слишком личном, слишком болезненном. Он не то чтобы не привык к откровенности — он избегал её как огня. Всегда. С детства.
Но этой ночью он проговорился. И не мог простить себе.
Он перевернулся на другой бок, сжал пальцы в кулак под одеялом и зажмурился — будто хотел стереть всё, что было сказано.
Но слова уже ушли — и вернуться было нельзя.
***
Антона вырвал из сна голос Арсения — громкий, как будильни. Было всего шесть утра. За окном едва серело, мир еще спал, а ему уже пришлось вставать.
Проморгавшись и медленно потянувшись, он раздражённо пробормотал сквозь зевок:
— Да ну нахер... что за садизм...
Короткие каникулы закончились, и снова — университет, ранние подъёмы, толкотня в коридорах, сон на парах. Всё по кругу.
Он с усилием поднялся с кровати, посмотрел на телефон — чёрный экран. Разряжен.
Тем не менее, Антон даже не сомневался: как минимум два десятка пропущенных вызовов от Димы там точно были. Наверняка тот уже час как на ногах, мечется, беспокоится — у него это в крови.
Антон сидел на кухне, устало сутулясь над столом. Он бессмысленно помешивал чай ложкой, глядя в мутную поверхность, будто надеясь увидеть там ответ — или хотя бы причину, по которой снова надо куда-то спешить. Чай давно остыл, но он так и не отхлебнул ни капли.
Тишина стояла плотная, как утренний туман. Лишь мерный звон ложки о стенки чашки нарушал её.
Где-то в комнате Арсений что-то шуршал, и это словно подталкивало — время неумолимо двигалось вперёд. Антон вздохнул, отставил чашку и встал. Пошёл в прихожую, на ходу накидывая рюкзак на плечо.
Он торопливо обувался, рассеянно глядя в пол, будто надеясь, что если достаточно долго тянуть время — день просто не начнётся.
— Пошёл я, — пробурчал он, натягивая капюшон.
К этому времени Арсений уже был одет. Тёмные брюки, такая же рубашка — плотная, матовая, с расстёгнутыми верхними пуговицами. Сквозь разрез ткани угадывались чёткие контуры груди. Всё как всегда — безупречно и без лишних усилий. Он выглядел так, будто собирался не на работу, а сниматься в рекламной кампании.
Антон скользнул по нему взглядом — быстро, как будто случайно. И, чтобы не засмотреться, как бывало раньше, резко повернулся, щёлкнул замком входной двери и шагнул в подъезд.
— Жди меня у подъезда, — донёсся до него голос Арсения из-за плеча.
Тот стоял у зеркала в прихожей, поправляя рубашку у воротника, и говорил, не отводя от себя взгляда.
— Чего? — переспросил Антон, уже в полоборота.
— Я тебя подвезу. До пары двадцать минут — не успеешь дойти.
Антон опустил взгляд, кивнул почти незаметно.
Закрыв за собой дверь, он начал спускаться по ступенькам — медленно, будто хотел выиграть ещё немного времени. Хоть каплю тишины, хоть пару вдохов перед тем, как снова влиться в день.
Через пять минут дверь подъезда мягко щёлкнула — вышел Арсений. Не торопясь, он посмотрел по сторонам, затем коротко махнул рукой:
— Пошли.
Антон без слов двинулся следом. Арсений открыл перед ним дверцу автомобиля — чёрного, чистого, с едва уловимым блеском на корпусе. Жест был привычный, но в нём всё равно ощущалась небрежная вежливость.
Внутри — всё так же, как и в прошлый раз: тихий, ненавязчивый плейлист, словно подобранный специально для раннего утра. Звук не глушит мысли, а обволакивает. Запах — крепкого кофе, перемешанного с чем-то пряным и тёплым, будто кто-то недавно достал из духовки булочки с корицей. Мягкие сиденья поддавались под телом, и, стоило только присесть, как возникало искушение прикрыть глаза и просто… уснуть. Машина будто нашёптывала: "всё хорошо, ты можешь расслабиться..."
Антон устроился на сиденье, опустил плечи и тихо выдохнул. Словно только сейчас позволил себе почувствовать, как сильно устал.
Через несколько минут они подъехали к университету. Машина мягко затормозила у входа. Антон выглядел неважно — тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы, одежда, будто накинутая наспех. Он чувствовал себя разбитым, но, несмотря на это, внутри стало чуть легче. Будто за последние полчаса напряжение немного отступило, растворилось в чае, в музыке, в тишине рядом с Арсением.
Он вошёл в здание следом за преподавателем, медленно, будто нехотя. В аудитории было тепло, но взгляд Димы охладил его как холодный душ.
Дима сидел в среднем ряду, но, завидев Антона, тут же вскочил. Он стоял, уставившись на друга, нахмурив брови, будто пытался разглядеть, цел ли он вообще.
Антон подошёл, бросил рюкзак на пол и устало опустился на место, не глядя в глаза.
— Шаст, — тихо, но резко сказал Дима, присаживаясь рядом. — Ты мне ничего сказать не хочешь?
Антон продолжал смотреть в стол, молча. Губы сжаты в тонкую линию.
— Я тебе, блядь, раз сто звонил! — Дима уже не сдерживался. — Ты, сука, не отвечал! Ты вообще знаешь, как я переживал!? А если с тобой что-то случилось? А если отец твой опять…?
Он не договорил. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как гудрон.
Антон лишь слегка покачал головой.
— Он мне больше ничего никогда не сделает, — тихо, почти шепотом произнёс Антон, не поднимая головы.
Слова упали тяжело, как камень в воду, и ещё долго отдавались внутри.
Дима молчал. Его взгляд метался — по Антону, по его виду: уставшему, смятому, словно тот не спал много ночей подряд. Мятая футболка, серые тени под глазами, сжимающиеся пальцы, спрятанные под партой.
Объяснений не требовалось. Всё было написано на нём.
Дима осторожно положил руку ему на плечо. Сжал. Похлопал — крепко, но не грубо. Так, как делает человек, который не знает, чем помочь, но хочет быть рядом.
— Всё будет хорошо, Шаст. Я уверен.
Антон молчал. Его глаза оставались прикованными к столу, взгляд — мутный, выцветший, как у человека, который слишком долго держался и теперь просто устал.
Но в этих словах друга, в этом касании — было что-то, что давало опору. Хоть на секунду.
— Может, это даже к лучшему? — тихо сказал Дима, не убирая руки с плеча. — Никто больше не будет трепать тебе нервы, звонить только для того, чтобы в очередной раз вылить на тебя дерьмо. Ну? — в голосе его было и сочувствие, и злость.
Антон бросил на него короткий, уставший взгляд. Без эмоций, просто взгляд — будто для галочки.
— Он меня вырастил, — сказал он после паузы. Сухо, будто пытаясь оправдать его.
— Да он тебя не растил, Шаст, — жёстко ответил Дима. — Его даже отцом назвать сложно. Напомнить тебе, как ты в школу приходил? С синяками на пол-лица, как будто в подъезде на пятерых нарвался?
Эти слова врезались резко, как холодное лезвие. Антон замер. Где-то внутри что-то дрогнуло, но не развернулось — он просто остался сидеть, опустив голову.
Может быть, Дима и прав. Может, всё именно так.
Но сейчас в голове стоял туман — вязкий, усталый. Сознание плыло, а мысли текли медленно, как густой сироп. Недосып сжимал виски, давил на глаза. Хотелось просто... выключиться. Хотя бы на час. Хотя бы на пару минут тишины.
Лекция началась.
Голос Арсения — низкий, уверенный, ритмичный — эхом расходился по аудитории, но для Антона это был просто фон, глухой шум где-то на границе сознания. Слова пролетали мимо, не оставляя следа. Как дождь по стеклу — ты видишь движение, но не видишь смысла.
Глаза слипались. Будто кто-то проклеил веки изнутри. Антон медленно опустил руки на парту, уткнулся лбом в них — и позволил себе закрыться. Сразу же дыхание стало тише, глубже. Тело будто само решило: "всё, хватит."
Сквозь полусон он ощущал, как шум аудитории постепенно растворяется, исчезает в темноте. Казалось, он пробыл в этом состоянии всего несколько секунд, не больше десяти. Но этого хватило, чтобы отключиться.
Разбудил его знакомый голос — тихий, встревоженный:
— Шаст, эй, проснись..
Антон с трудом поднял голову. Глаза слегка покраснели, зрачки плавали в мутном фокусе. Он посмотрел на Диму, в котором смешались беспокойство и привычная забота.
— Шаст, ты где вчера был, что не выспался?
Антон потёр лицо ладонями, будто пытался стереть с него остатки сна и тумана. Голова гудела, как после бессонной ночи в метро.
— Дим… это не важно, — выдохнул он глухо.
Медленно оглядел аудиторию — и только тогда заметил: место преподавателя пустовало.
Арсения не было.
— Где этот? — пробормотал Антон, моргнув несколько раз, пытаясь вернуться в реальность.
— Так сейчас перерыв, — ответил Дима. — Уже первая пара прошла.
Антон приподнялся, непонимающе посмотрел на него. Целая пара? Он и правда проспал так долго? Лицо выдало лёгкое, но искреннее удивление. А Дима, заметив это, продолжил:
— Тебе вообще повезло, Антон. Сергеевич обычно орёт даже на тех, кто в окно осмелился глянуть, — усмехнулся он. — А тут… он прямо смотрел на тебя, как ты спишь. И ничего. Просто… проигнорировал.
Антон слушал, не отзываясь. Лишь выдохнул — устало, беззвучно. Голова ныла, глаза резало от света.
— Поз, мне хуёво, — тихо, не скрываясь, сказал он.
И в этих словах было всё: усталость, боль, бессилие, нежелание объяснять хоть что-то.
Остаток дня прошёл не как жизнь, а как борьба за то, чтобы просто не отключиться. Не уснуть на ходу. Не упасть.
Он слушал, как преподы что-то говорят, как страницы книг шуршат, как студенты смеются за спиной — всё было как в аквариуме. Глухо. Отстранённо.
Как только Антон добрался до общежития, он почти рухнул в комнату. Больше не было ни сил, ни желания делать что-либо. Он переоделся на автопилоте — скинул футболку, с трудом стянул джинсы — и, не сказав ни слова, буквально упал на кровать лицом вниз.
Дима открыл рот, будто хотел предложить поесть или хотя бы воды — но замер, глядя на него. Он просто смотрел, как Антон лежит, тяжело дышит, едва шевелясь.
— Ладно, — тихо пробормотал он себе под нос и отвернулся.
Он всё понимал. И сейчас — трогать его было бы неправильно. Были состояния, в которых любая забота только царапает. Иногда — нужно просто лечь. Замолчать. И провалиться.
Так он и оставил всё, как есть: выключил свет, тихо закрыл окно, чтобы не дуло, и сел за ноутбук, не издавая ни звука.
А Антон уже спал. Глубоко. Без снов. Как человек, которому позволили на мгновение спрятаться от всего.
***
На следующий день Антон выглядел чуть лучше — по крайней мере, снаружи. Глаза уже не были такими воспалёнными, открывались шире, и в движениях появилась какая-то собранность. Но за этой оболочкой всё так же не чувствовалось жизни. Лицо оставалось каменным, и даже редкие, натужные попытки улыбки выглядели как тень от прежнего себя.
Дима не сдавался: шутил, подтрунивал, старался вызвать хотя бы искру веселья — хоть что-то настоящее. Но всё, чего он добивался, — это слабый изгиб губ, больше похожий на механический отклик, чем на эмоцию. Настоящая улыбка будто покинула его друга. Антон начал еще чаще курить. каждый перерыв в университете ему надо было выйти на улицу и перекурить, будто никатин вытащит из негр все проблемы.
Зелень в глазах Антона потускнела, став ближе к пепельному — холодному, выжженному цвету. Казалось, в этих глазах что-то сломалось. Как будто огонь, что когда-то жил в них, тихо потух, оставив после себя только серый дым.
Вытащить Антона на улицу оказалось задачей не из лёгких. Он упорно отказывался выходить, отмахивался, уходил в себя, как будто за окном был не мир, а пустота. Тогда Дима решил подойти иначе. Он не стал уговаривать. Просто пришёл… с мячом.
— Пошли, — коротко сказал он, подкидывая футбольный мяч в ладонях. — Помнишь, как раньше?
Футбол. Старое доброе спасение.
В школьные годы они частенько оставались после уроков, чтобы поиграть на поле в соседнем дворе. Часто — прямо в школьной форме, с расстёгнутыми воротниками и растрёпанными причёсками. Мячи летали по двору, смех разносился по пустым улицам, и всё тогда казалось таким простым. Они оба обожали этот спорт — не из-за соревнования, не ради побед, а из-за ощущения свободы. Бежать, не думая. Бить по мячу, словно выбивая из себя тревоги и усталость.
И вот сейчас, спустя всё это время, мяч снова оказался в их руках — как напоминание, как попытка вернуть утраченное.
Антон долго молчал, смотрел на мяч, будто не узнавая. А потом всё же нехотя встал. Не сказал ни слова, просто надел кроссовки и вышел вслед за другом.
После университета, не теряя времени, они направились к ближайшему полю. Дима с трудом отыскал мяч у себя в комнате. Он пылился где-то под кроватью. Когда он наконец вытащил его наружу, шарик будто вздохнул — старый, слегка потрескавшийся, но всё ещё живой. Как и память о тех беззаботных днях.
Они почти сразу направились к ближайшему полю. Солнце клонилось к горизонту, и тени становились длиннее, будто вытягивались за ними следом. Поле было пустое, только ветер носился по траве, перекатывая мелкие листья и крошки песка.
Они начали играть без слов — просто гоняли мяч туда-сюда. Сначала медленно, будто пробуя, помнит ли тело старые движения. Но потом всё закрутилось, будто ничего не изменилось с тех времён: передачи, финты, лёгкие подкаты, смех, пусть и редкий.
И в какой-то момент Дима заметил — Антон улыбнулся.
Настоящая, живая улыбка. Небольшая, но настоящая. Не натянутая, не механическая. А чуть позже даже раздался сдержанный смех — короткий, но такой, что заставил Диму улыбнуться в ответ. Он не сказал ничего, не сделал акцента — просто продолжил играть. Как будто всё так и должно быть.
Они играли до позднего вечера. Небо окрасилось в сине-фиолетовые оттенки, над полем повисла лёгкая прохлада. Лампочки во дворах начали загораться одна за другой, как звёзды на земле.
— Давно мы с тобой не играли… — выдохнул Дима, проводя рукавом по лбу. — Я уж подустал.
— Да, точно уж, — кивнул Антон, тяжело дыша. — У меня даже ноги немного забились.
Дима хмыкнул, улыбаясь уголком губ. Он почти не слушал слова — он наблюдал. И то, что видел, наполняло его странным, тёплым облегчением. Сейчас Антон был живым. Настоящим. И это было важнее всего.
— Всё, Шаст, — сказал Дима, потирая замёрзшие ладони. — Пошли-ка домой. Я, честно сказать, заебался. Жрать хочу сильнее волка… и дубею уже.
— Иди, я тебя догоню, — отозвался Антон с лёгкой ухмылкой, махнув рукой.
Дима ничего не ответил, лишь бросил на него короткий взгляд, словно проверяя, всё ли в порядке. Потом развернулся и пошёл прочь, натягивая капюшон.
Улыбка на лице Антона чуть дрогнула и сошла на нет. Он медленно опустился на холодный газон у самой штанги, привалившись спиной к стойке ворот. Под левую руку он пристроил мяч, лениво постукивая по нему пальцами. Пустое поле потихоньку погружалось в вечернюю тишину, и он остался один — среди холода, с затихающим стуком сердца и отблесками света в стеклах дальних домов.
Наверное, он просидел так минут тридцать. Время растянулось, как холодный воздух, — прозрачное, бесформенное, без нужды спешить.
Свежий вечер щекотал щеки, подкрадывался к шее сквозь ворот куртки. Снег растаял совсем недавно, поэтому в воздухе всё ещё стоял тот особый запах сырой земли, мокрого асфальта и еле уловимого холода. Пальцы немного закоченели, нос порозовел, но Антону было всё равно.
Он сидел, уронив взгляд куда-то в землю, постукивая пальцами по мячу, не думая о ритме. Впервые за долгое время внутри было… тихо.
Мысли, которые так долго метались, наконец-то встали по местам. Без суеты, без истерики. Всё словно выстроилось в четкую картину: отец, его смерть, все сказанные и несказанные слова. И Оля — её голос, её исчезновение, его выбор. Боль всё ещё была, но уже не жгла, а просто существовала — как шрам, который остаётся с тобой, но уже не болит при каждом движении.
Он не чувствовал облегчения. Это было не то. Скорее — принятие. Понимание.
Пожалуй, этого было достаточно на сегодня.
— Не холодно ли тебе, моя красавица? — вдруг раздался голос позади.
Антон вздрогнул, резким движением обернувшись. За твёрдой металлической сеткой, отделяющей поле от двора, стоял Арсений, облокотившись на ограждение и наблюдая с полупритворной серьёзностью.
— Вы меня преследуете? — хмыкнул Антон, не сдержав лёгкую усмешку.
— Да нет, что ты. Просто случайно всё время на тебя натыкаюсь, — Арсений пожал плечами. — Или ты думаешь, я тебе GPS-маячок подкинул?
Антон усмехнулся чуть шире, и эта улыбка — тёплая, хоть и усталая — выглядела живее, чем все его выражения за последние дни. Он неторопливо поднялся с холодной травы, стряхнул ладонью прилипшие соринки и подхватил мяч.
— Тогда я, видимо, слишком предсказуем, — пробормотал он, подходя ближе к сетке.
— Или слишком интересный, чтобы не заметить, — добавил Арсений.
И в этот момент вечер показался чуть менее холодным.
— Не знал, что ты увлекаешься футболом, — произнёс Арсений, оценивающе оглядев его. — Такой худющий, а ещё и умудряешься мяч пинать.
Антон хмыкнул. Такие фразы он слышал не впервые. За годы они стали почти фоновым шумом — люди всегда спешили оценить его телосложение, будто оно что-то определяло.
— Такой уж я, — спокойно ответил он, глядя в сторону. — Ничего с этим не поделаешь.
Арсений продолжал смотреть на него, но в его взгляде больше не было того, что Антон привык в нём видеть. Ни холодной строгости, ни тайной оценки, ни легкого презрения — того, что прежде так явно читалось между строк. Сейчас в глазах Арсения будто появилась мягкость. Внимание, но не колкое. Интерес — но не выжидающий.
Антон это заметил — и удивился.
Он не был уверен, приятно ему это или нет, но точно ощущал перемену. И от неё становилось немного не по себе, как будто нарушилось что-то давно привычное, стабильное.
— Что, прям так удивил? — пробормотал он, стараясь вернуть в голос лёгкую усмешку.
— Есть немного, — ответил Арсений, всё так же внимательно глядя на него. — Ты не совсем такой, каким хочешь казаться.
Наступило молчание. Арсений решил его перебить.
— У тебя всё нормально? — спросил Арсений, чуть тише, чем обычно.
В его голосе было что-то новое — не формальный интерес, а почти настоящее беспокойство. Похоже, после того, как он услышал истории Антона, отношение к нему стало меняться. Не мгновенно, но заметно.
— Да, всё в полном порядке, — коротко ответил Антон и шмыгнул носом. Холод всё-таки брал своё, хоть он и не хотел в этом признаваться.
Арсений помолчал, глядя на него с тем самым мягким, чуть сдержанным взглядом. Потом слегка наклонил голову:
— Не хочешь зайти ко мне? Чай попить. Погреться.
Антон усмехнулся, беря мяч в руки и чуть приподнимая бровь:
— Не думаете, что в последнее время я слишком часто у вас дома?
Он вышел с поля, проходя мимо сетки — теперь между ними уже не было преграды. Он смотрел на Арсения прямо, открыто, с лёгкой иронией во взгляде, но без прежнего отстранения.
— Думаю, — ответил тот, — но чай всё равно поставлю.
Они шли молча. Антон — вперёд, чуть наклонившись, будто защищаясь от прохладного ветра, а Арсений — рядом, спокойно, размеренно, будто вовсе не спешил. Тишина между ними была не напряжённой, а скорее размышляющей.
— У вас нет жены? — вдруг спросил Антон, не поднимая взгляда, глядя под ноги.
Вопрос прозвучал просто, без подтекста, но неожиданно. Арсений хмыкнул, отвёл взгляд в сторону и чуть усмехнулся:
— Да как-то не успел ещё обзавестись.
Он говорил спокойно, без сожаления, будто шутя, но в голосе проскользнула едва заметная нота чего-то недосказанного. Антон это уловил, но не стал уточнять. Просто кивнул и продолжил идти, всё так же держа мяч под мышкой.
— Поэтому заманиваете к себе студентов? — усмехнулся Антон, прищурившись. — Может, вы маньяк?
Он посмотрел на Арсения, уже с той лёгкой, почти дерзкой улыбкой, которую тот видел у него нечасто. Шутка прозвучала легко.
Арсений повернул голову. Их взгляды встретились.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вечернее освещение отсекало всё лишнее, оставляя только глаза — внимательные, живые, изучающие.
И вдруг Арсений не выдержал. Уголки его губ дрогнули, потом он широко, искренне улыбнулся и тихо засмеялся, опуская голову.
— Ну что ж, — пробормотал он, покачав головой. — Если и маньяк, то исключительно по чаю.
Антон фыркнул, снова посмотрев вперёд, но уголок губ всё ещё предательски тянулся вверх. Атмосфера стала чуть легче, чуть теплее. Почти домашней — странно, как быстро это чувство может возникнуть на холодной улице между двумя такими разными людьми.
Казалось, Антон впервые услышал его смех.
За все эти месяцы — лекции, короткие диалоги, мимолётные взгляды в коридоре — он не помнил, чтобы Арсений смеялся вот так: искренне, открыто, по-настоящему. И сейчас этот звук прозвучал почти неожиданно, как будто нарушил невидимое правило, которое долгое время сдерживало их обоих.
И, надо признать… смех у него был красивый.
Антон сам удивился этой мысли. Не то чтобы он когда-либо обращал внимание на такие вещи — на чью-то улыбку, интонацию, голос, смех. Но в этом звуке было что-то чистое. Тёплое. Успокаивающее, будто на секунду всё остальное перестало иметь значение. Ни холода, ни серости вечера, ни тех тяжёлых мыслей, что совсем недавно не давали дышать.
Нет, он не стал бы задумываться об этом глубже. Просто отметил — и пошёл дальше.
Оставшуюся дорогу они разговаривали. Без пауз, без принуждения — просто перескакивали с темы на тему, будто знакомы уже не первый год. О чём только ни шла речь: университет, лекции, студенты, глупые истории с занятий. Арсений неожиданно для Антона начал расспрашивать о Диме, как о друге, а не как о студенте. Антон отвечал охотно — рассказывал с привычной иронией, иногда с теплом, иногда с усмешкой.
Потом уже сам, почти не задумываясь, спросил, почему Арсений выбрал именно свою профессию. Тот сначала пожал плечами, как будто хотел отделаться от ответа, но всё-таки заговорил — спокойно, без пафоса, но с каким-то внутренним огнём. Рассказывал о студенчестве, о первой практике.
Антон слушал — и понимал, что ему действительно интересно. Не из вежливости, не из попытки заполнить тишину. Он ловил каждое слово. И в какой-то момент поймал себя на странной мысли: он больше не ощущает этой границы.
Арсений уже не казался ему тем строгим, сдержанным преподавателем, каким был в его голове. Сейчас перед ним шёл просто человек. Умный, тонкий, с характером. И, как ни странно, — близкий по-своему.
Они шли бок о бок, и вечер казался не таким холодным.
Когда они дошли до общежития, оба замедлили шаг и остановились. Вход светился мягким, приглушённым светом, а вокруг уже царила вечерняя тишина.
— Ещё не передумал? — негромко спросил Арсений, повернув голову к Антону.
Антон выдохнул, устало улыбнувшись.
— Я очень устал, — сказал он, немного наклоняя голову. — Хочу завалиться на кровать и слушать, как Дима в очередной раз рассказывает, как в двенадцать лет бегал по заброшкам от пьяных бомжей. Понимаете… это жизненно важно услышать. Без этого день не закончится.
Уголки губ Арсения дрогнули. Он слабо улыбнулся, но почти сразу лицо снова стало сдержанным. Он стоял, не двигаясь, с руками в карманах своего лёгкого пальто, смотря на Антона будто чуть дольше, чем нужно.
— До завтра, Антон.
Тот кивнул в ответ.
— До завтра, — коротко ответил он и шагнул к двери.
Дверца щёлкнула, и Антон скрылся за ней, оставляя снаружи прохладу вечера… и чей-то пристальный, задумчивый взгляд, на секунду задержавшийся в темноте.
— Я думал, ты опять куда-то сбежал и не появишься сегодня, — буркнул Дима, как только Антон вошёл в комнату. — Уже собрался тебе звонить.
— Дим, ты что, в дочки-матери играешь? — усмехнулся Антон, сбрасывая куртку. — К сожалению, я не твой сын. Ну, переночевал один раз не в общежитии — бывает.
Дима, уже растянувшийся на кровати в свежей футболке, фыркнул:
— Ага, «разок»… Ты если ещё пару раз пропадёшь, я тебя под опеку оформлю. Всё, давай, переодевайся быстрее. Я дошик заварил — ща будем есть, я тебе такое расскажу… просто кинематограф.
Антон хмыкнул и кивнул, доставая из шкафа домашнюю одежду. Комната была тёплая, знакомая до последней мелочи, хотя он был здесь не так давно: кружка с отбитым краем на столе, носки, загадочно висящие на спинке стула, и аромат растворённого бульона, заполняющий пространство.
Он вдруг понял — всё действительно хорошо. Без напряжения, без тяжести внутри. Просто вечер, просто друг, просто доширак и какой-то глупый рассказ, который точно заставит его усмехнуться.
И от этого осознания стало немного странно. И немного... спокойно. Даже удивительно спокойно.
***
вся информация о выходе глав:
https://t.me/imrotgkmeni (тгк)