Экстренный контакт

ДЖЕЙН

23 декабря, 11:27

Мой отец умер в Рождество.

Не просто в Рождественские праздники — спасибо вам, дурацкие «Серебряные колокольчики», — а в настоящее Рождество. 25 декабря, девять лет назад.

Логичная часть меня знает, что конкретная дата не должна иметь значения. Реально, разве праздники были бы менее болезненными, если бы его не стало 22 декабря? Было бы это время года менее болезненным, если бы он ушел 26 декабря? Разве мое сердце было бы меньше разбито, если бы он умер в феврале? Или в июне?

Сомневаюсь.

С рациональной точки зрения, не должно иметь значения, в какой день года мой отец наконец решил отпустить свою боль, сдаться раку.

Но для меня почему-то день имеет значение. Конкретность даты кажется особенно дикой, потому что в декабре возникает уникальный эффект обратного отсчета.

Адвент-календари. Те самые цепочки из цветной бумаги, которые делают дети. Меловые доски у соседних баров с надписью: «До Рождества осталось 6 дней!».

Потому что, наверное, ничто так не передает дух праздника, как жареные крылышки за пятьдесят центов.

Но в любом случае, суть в том, что весь сезон построен вокруг приближения Рождества. И это похоже на бомбу замедленного действия для моего горя.

День за днем идет обратный отсчет до того дня, когда мне гарантированно будет больнее всего.

Каждый год я говорю себе, что будет немного легче, чем в прошлом. И, возможно, это правда. Есть какая-то комфортная покорность, которая приходит вместе с уверенностью в том, что я пережила это в прошлом году, значит, переживу и в этом.

В этом смысле, возможно, эффект «обратного отсчета» работает в мою пользу. Он дает мне время подготовиться.

Во всяком случае, теоретически.

В реальности же никакая психологическая подготовка не сможет должным образом подготовить к наплыву воспоминаний, которые обрушиваются на меня в Рождество. Переживать те последние, завершающие моменты. Когда с папы было достаточно.

Что ж.

Рождество — отстой.

Но вот в чем загвоздка. Мой отец любил Рождество.

То есть, конечно, многие люди любят Рождество. Но мой отец действительно любил его. Мы говорим о таком энтузиазме, с которым могут соперничать только эльф Бадди Уилла Феррелла и дети младше десяти лет. И когда-то я тоже любила Рождество, потому что он любил его, ведь папа был всем, что у меня было.

Я выросла в Форт-Уэйне, в уютной глухомани. Городке, который, вероятно, был маленьким кусочком пригородного рая, когда появился в пятидесятых годах. Увы, к тому времени, когда я появилась на свет, он был уже немного запущен. Деревья начали гнить, улицы были покрыты выбоинами, краска на домах облупилась.

Тем не менее, это было место, где каждый находил время, чтобы подстричь газон и вырвать сорняки. И что еще более показательно, если вам приходилось пропускать еженедельную стрижку из-за двойной смены на работе, ваш сосед делал это за вас. А когда дядя того соседа попадал в больницу, вы были готовы отплатить ему тем же.

«Сплоченные», — говорил папа о нашей маленькой глухомани. — «Мы заботимся друг о друге».

Уверена, он был прав, но я всегда чувствовала себя немного обособленно, когда дело касалось соседей. Слабая ниточка в этом маленьком сплоченном сообществе.

Не потому, что я была немного чудачкой, хотя, безусловно, так оно и было. Скорее потому, что мой возраст попадал в неудачную «нейтральную зону». На несколько лет младше меня были «маленькие дети». Они гуляли группой и всегда были вместе.

На несколько лет старше меня были «большие дети». Они тоже гуляли группой и тоже всегда были вместе.

Я оказалась посередине между этими двумя группами. Гуляла одна, и у меня никого не было.

По сути, я была как средний ребенок, только без братьев и сестер.

Меня это несильно беспокоило. Другой человек, возможно, был бы одинок, но я была довольно одиноким ребенком еще до того, как поняла, что мне нигде нет места. Трудно не быть одиноким, когда ты единственный ребенок в семье, чья мама погибла в автокатастрофе, когда тебе было четыре года, а отец всю твою жизнь проработал на двух работах.

А может, я просто родилась затворником и немного колючей.

Неважно. Природа или воспитание, но я была совершенно счастлива, прожив детство на постоянном запасе детективных романов и печенья с арахисовым маслом, которые клала в корзинку своего красного велосипеда, когда отправлялась в ближайший парк или к пруду, чтобы побыть одной и помечтать.

Но на Рождество?

Рождество было другим.

Мы с папой никогда не проводили вместе летних отпусков, и он никогда не брал больничных. Во всяком случае, не в те времена. Видимо, Вселенная решила одарить его отменным здоровьем в молодости в обмен на страшный диагноз в среднем возрасте.

Но как бы то ни было, суть в том, что папа откладывал каждый день отпуска, чтобы приурочить его к моим школьным каникулам.Следовало рождественское веселье. На самом деле, все было как обычно, но дни не казались обычными. Они были особенными. Волшебными.

Мы пекли очень посредственное сахарное печенье. Из года в год смотрели одни и те же старые праздничные фильмы, наслаждаясь классикой («Как Гринч украл Рождество», разумеется), и радостно осуждали всех новичков в рождественском кино, которые осмеливались пробиться в наш тщательно отобранный список рождественской классики.

Наши соседи тоже очень любили Рождество, поэтому все украшали свои дома и дворы. Наши украшения никогда не были лучшими — денег было маловато, чтобы конкурировать с полной сценой Рождества на лужайке Сонов или светящимися санями Санты со всеми оленями у Кимов.

Но как же я любила эти долгие, холодные декабрьские дни. Могла потратить целый день прикрепляя большой красный бант к венку на нашей входной двери. Всегда свежий венок — папа был ярым противником искусственной зелени. Бант никогда не выглядел таким роскошным и пышным, как мне хотелось, но отец все равно каждый год объявлял его «лучшим в квартале».

Затем, с замерзшими пальцами, мы начинали вешать гирлянды. Я вспоминаю эти моменты как лучшие моменты моего детства. Даже когда папа вручал мне большой спутанный клубок прошлогодних гирлянд. Может быть, особенно тогда, потому что чем туже был узел, тем больше времени мы проводили вместе.

Думаю, он чувствовал то же самое, потому что, когда забирался на лестницу, чтобы прикрепить огоньки над гаражом, то переделывал это десятки раз, чтобы получилось идеально ровно. Он настаивал на том, чтобы я была рядом, придерживая конец гирлянды, чтобы тот не волочился по земле.

Теперь я понимаю, что дело никогда не было в том, чтобы добиться прямой линии. Наверное, я и тогда это знала. Но у меня был шанс поговорить с ним о том, какой пустой тратой времени я считаю уроки рисования, о моих мечтах стать юристом, о том, почему мы должны завести собаку, или кошку, или, черт возьми, даже птицу...

Мы никогда не говорили о мальчиках. Очевидно. Он не спрашивал, а я, черт возьми, не собиралась рассказывать ему, что те немногие влюбленности, что я испытала, были мучительно сильными. И еще мучительнее безответными.

Так что, да, мне нравились эти занятия по декорированию на открытом воздухе.

Но самая яркая звезда воспоминаний? Украшение елки.

У нас была традиция ждать до второго воскресенья декабря. Ни раньше, ни позже. В часе езды от города находилась елочная ярмарка. Ближе к нашему дому было много мест продаж, но мой папа работал с Ан Сухо, который владел этой ярмаркой, поэтому мы всегда брали елку там.

Каждый год я хотела самую большую елку. И каждый год папа говорил, что тоже хочет... а потом вдруг разочаровывался, когда понимал, что у нас не настолько  высокие потолки.

Тем не менее, он разрешил мне выбрать самую пушистую. А также позволял выбрать украшение в крошечном сувенирном магазинчике и угоститься слишком большим количеством бесплатных леденцов, пока сын Ан Сухо заворачивал елку в большую сетку и привязывал ее к нашей машине.

Когда мне было тринадцать, Ан Сухо умер от сердечного приступа где-то перед Хэллоуином. В тот год мы все равно поехали на его ярмарку, чтобы поддержать его семью. Я купила свое обычное украшение — балерину, потому что за выходные до этого папа водил меня на «Щелкунчика», и у меня был такой период.

На следующий год на участке Ан Сухо открыли кафе-мороженое, и мы с папой купили елку на ярмарке, расположенной через дорогу, где все вырученные деньги шли на благотворительность.

Это было мило. Елки были не такие пушистые, и не было никакого магазина украшений, но у них все еще были леденцы, а на ветках все еще висела моя любимая игрушка-балерина.

Смысл всего этого...

Я не всегда ненавидела Рождество. Совсем наоборот.

Но.

Все меняется.

И иногда это происходит медленно, настолько медленно, что вы позволяете себе цепляться за надежду, что сможете сохранить все как есть, просто с помощью силы воли.

Первое небольшое, медленное изменение началось, когда я отправилась в университет. Я поступила в Гарвард на стипендию. Но две работы моего отца превратились в три, чтобы оплачивать мои учебники и питание, поэтому я старалась откладывать каждый пенни со своей работы в библиотеке кампуса, чтобы иметь возможность приехать домой на День благодарения и Рождество. Конечно, в распорядок празднования пришлось внести некоторые изменения. Мы купили елку на следующий день после Дня благодарения, а не во второе воскресенье декабря. Тогда же мы зажгли наружные гирлянды, и эта часть осталась прежней — возможность для меня бессмысленно плестись за ним, держа в руках нитку с мерцающими огоньками, и в то же время рассказывать ему о своей жизни.

А потом... юридическая школа.

Вот тут-то все и пошло наперекосяк. И не только потому, что мой график стал более напряженным, расходы — более жесткими, чем когда-либо, а из-за того, что я встретила своего первого парня и испытала любовь к мужчине, не являющегося моим отцом.

Все это были незначительные изменения, но настоящие перемены, из-за которых рушится весь твой мир, не имели ничего общего с медленным, горько-сладким превращением из девочки в молодую женщину.

Это был один-единственный телефонный звонок.

Рак.

Мой отец не первый человек, которому поставили такой диагноз, а я не первая дочь, которой позвонили.

Но позвольте мне сказать вам, что в тот момент кажется, будто Вселенная выделяет тебя из толпы. Наказывает тебя за что-то.

В тот момент все, казалось, исчезло, и остались только мы с папой, столкнувшиеся с жестокой болезнью, прогноз которой был похож на удар под дых. Вернее, удар в поджелудочную железу.

Ему давали от шести месяцев до года. Два года, если очень повезет.

Повезет.

Как будто мы должны чувствовать себя счастливчиками, что пятидесятилетний мужчина, который за всю свою жизнь не пропустил ни одного рабочего дня, умрет через год.

Отец прожил три года.

И, конечно же, я чувствовала себя счастливой. У нас было на несколько месяцев больше, чем ожидалось.

За исключением тех моментов, когда я испытывала ужасную, неконтролируемую злость.

Злилась на то, что он не смог прожить еще несколько месяцев, чтобы увидеть, как я заканчиваю юридический факультет Гарварда, чего он хотел для меня едва ли не больше, чем я сама.

Особенно злилась, что болезнь забрала его в его любимый праздник. Злилась на то, что в тот день, 25 декабря, он проснулся всего два раза.

Один раз, чтобы прошептать: «Счастливого Рождества».

И еще раз, уже в самом конце, чтобы прошептать, что ничего страшного, что он не увидит, как я закончу учебу и как стану юристом. Ничего страшного, потому что он видел это во сне: меня в шапочке и мантии, и как я пью шампанское в тот день, когда стану партнером в шикарной юридической фирме в Нью-Йорке, где всегда мечтала жить.

И по сей день я не уверена, действительно ли он видел этот сон или просто вспоминал, что когда-то это была моя мечта — одна из тех фантазий на тему «когда я вырасту», которыми делилась, развешивая рождественские гирлянды замерзшими пальцами в Форт-Уэйне, штат Индиана, все эти годы назад.

Полагаю, это не имеет значения. Он увидел то, что хотел увидеть, будь то мечта или сон. И те последние минуты дали мне цель моей жизни: сделать ту жизнь, которую он видел для меня, реальностью.

Так что, вперед. Можете называть меня Гринчем. Можете называть меня Скруджем. Потому что нет. Теперь я не люблю Рождество. Как бы твердо я ни напоминала себе, что не должна позволять, чтобы мое теплое детство было омрачено тем Рождеством, когда рак поджелудочной железы одержал победу, у меня ничего не получается.

Но я думаю, что этот год может стать моим. Год, когда у меня будет Рождество, которое перезагрузит все Рождества.

Год, когда исполнится мечта моего отца. И может быть, когда это произойдет, может быть, когда я стану партнером, то смогу, наконец, перестать быть Руби Джейн, эсквайр, и просто быть...

Дженни.

Но сначала мне должны позвонить.

У Гону и Давона есть несносная традиция называть партнеров на неделе перед Рождеством. Только они делают это каждый год не в одно и то же время. В некоторые годы это 21 декабря. Иногда в канун Рождества.

В прошлом году это было 23 декабря.

Это сегодняшняя дата, и да, я как одержимая прикована к своему телефону.

Честно говоря, не думаю, что они продумали все до конца. Не получить звонок в это и так болезненное время года для некоторых людей... мучительно.

Я знаю, потому что проходила через это уже несколько лет подряд. Надеялась. Ждала.

Плакала.

Да. Даже девушки-Гринчи могут плакать.

Но в этом году я не просто надеюсь или жду звонка. Я предвижу это. Я работаю в «Чхве и Ли» уже семь лет. Мне тридцать шесть. Я самый старший не-партнер, и я лучшая, кто у них есть.

Раздается стук в мою дверь, и когда она открывается, еще до того, как я говорю: «Войдите», я уже знаю, кто это, потому что на этой планете есть только один человек, которому может сойти с рук такое, и она это знает.

Хо Айрин заходит внутрь и закрывает дверь, ее темно-карие глаза смотрят выжидающе.

— Ну что? Звонили?

Я бросаю взгляд на свою помощницу.

— Если бы звонили, думаешь, я бы спокойно сидела здесь?

— Дорогая, честно? Я знаю тебя как никто другой, и у меня нет ни малейшего представления о том, как ты реагируешь на такие вещи.

В этом она права. Айрин действительно знает меня лучше, чем кто-либо другой. Формально, она моя ассистентка, и чертовски хорошая ассистентка. Но в основном, она для меня как член семьи. Не то чтобы я говорила ей об этом. Но она знает.

Надеюсь, что знает.

Смотрю на свои часы. Они старые, хрупкие и делают только одно: показывают время. Я отказываюсь пользоваться этими дурацкими чудовищами со счетчиком шагов, которые также сообщают о погоде, следующих месячных и о том, когда у кого-то из помощников юристов возникает вопрос.

Эти часы принадлежали моей матери — одна из немногих ценных вещей, напоминающих мне о женщине, которую я едва помню. Папа говорил, что она никогда их не снимала, так что и я не снимаю.

— Разве ты не должна ехать в аэропорт? — спрашиваю я.

Лицо Айрин слегка морщится, но она пытается замаскировать это, протягивая руку и поправляя свои огромные очки.

— Вообще-то, мы с Мэнни решили провести Рождество в городе.

У нее бодрый голос. Даже слишком бодрый.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я. — Сколько лет мы работаем вместе? Ты всегда проводила Рождество в Бостоне с Дохи и внуками.

— Да. Но в этом году у нас ничего не вышло. После нашего летнего круиза и поездки в Европу у меня закончились дни отпуска. Нам пришлось бы лететь обратно двадцать шестого числа, и это просто не имело смысла...

Я удивлена тем, как сильно ранят эти слова. Я знаю, что Айрин не хотела обидеть меня, и что они вообще не обо мне, но...

Но мне больно осознавать, что даже моя любимая Айрин настолько низкого мнения обо мне, что я позволю ей пропустить Рождество с семьей. Она даже не потрудилась спросить.

Я переплетаю пальцы и кладу сцепленные руки на стол, выражение лица серьезное.

— Айрин, если я увижу тебя в офисе до третьего января, ты уволена.

Она моргает.

— О, но, Джен, у меня нет дней, и... отдел кадров...

— Если они спросят, а они этого не сделают, то будут проинформированы, что ты работаешь удаленно, потому что именно это я им и скажу. Но без глупостей. Если я увижу хоть одно твое письмо или сообщение о работе, ты будешь уволена.

Упрямая, как всегда, Айрин качает головой.

— Дело Хвана начнется в первую неделю января. Я понадоблюсь тебе здесь, чтобы подготовиться...

Я развожу руки в стороны.

— Вообще-то, у меня все под контролем. Я только что говорила с Джерри, и мы пришли к соглашению, которое на этот раз действительно выглядит приемлемым вариантом. Так что, возможно, у нас будет просто куча бумажной работы, с которой мы справимся, когда ты вернешься.

Айрин выглядит справедливо озадаченной моим упоминанием о соглашении.

— Но ты никогда...

Я пожимаю плечами.

— Клиент еще не принял никакого решения, но нет смысла в том, чтобы ты болталась поблизости, пока мы ждем.Это, конечно, откровенная ложь. Айрин совершенно права: я никогда не иду на сделку. А если бы и шла, то это был бы не этот случай. Мой клиент — небольшая семейная компания, которую огромный конгломерат Хван пытается поставить на колени с помощью бессмысленного патентного иска.

Я приму предложение Джерри для своего клиента, потому что должна. Но не жду, что они согласятся, потому что я точно не буду рекомендовать им это делать.

Айрин пристально смотрит на меня, и я понимаю, что она знает каждую мысль, проносящуюся в моей голове, знает, что я лгу.

Она улыбается.

— Спасибо.

Я улыбаюсь в ответ.

— Не за что.

Это самое малое, что я могу сделать для этой женщины. Айрин... как бы это сказать? Подарок судьбы. Она долгое время была помощником адвоката, который занимал этот офис до меня. Когда он ушел на пенсию и переехал в Вермонт в том же месяце, когда я начала работать, Айрин собирала вещи на своем рабочем столе, планируя последовать примеру своего бывшего босса и уйти на пенсию.

Айрин лишь взглянула на меня, двадцатисемилетнюю, недавно осиротевшую, и столь же разъяренную на мир, сколь и сломленную им, и начала распаковывать свою коробку.

С тех пор она стала моей помощницей, играя роль матери, друга, секретаря и болельщицы.

Хотя, как бы она ни была мне дорога, в это время года я все больше понимаю, что «как семья» — это не совсем то же самое, что настоящая семья. Рождественским утром она будет там, где и должна быть — с семьей своей дочери в Бостоне, наблюдая, как ее внуки распаковывают подарки от Санта-Клауса.

А я буду там, где и должна быть — в шикарной квартире, которую с огромным трудом заработала, в тишине и спокойствии, которые стали результатом всей этой тяжелой работы. Иногда это кажется наградой, иногда — болезненным компромиссом.

В основном я стараюсь не думать об этом.

У Айрин есть раздражающая манера читать мои мысли, и, похоже, сейчас она это делает, потому что ее глаза за толстыми стеклами очков прищурены.

— Поехали со мной. — Это скорее приказ, чем просьба, которую я слышу каждый декабрь, и, поскольку я к этому привыкла, то качаю головой еще до того, как она заканчивает говорить.

Я улыбаюсь, чтобы успокоить ее.

— У меня планы на праздники, но, как всегда, спасибо за приглашение.

— Планы. — Она пренебрежительно фыркает. — Быть одной? Рождество не для того, чтобы проводить его в одиночестве.

— Рождество не предназначено для многих вещей, но они все равно случаются. — Обычно я смягчаю свой тон в общении с Айрин, но сейчас позволила себе достаточно резкости, чтобы дать ей понять, что разговор окончен.

Я ценю рождественское предложение Айрин, правда, ценю. Но не знаю, как объяснить, что время, проведенное с ее семьей, лишь подчеркнет отсутствие семьи у меня.

Возможно, Айрин права. Рождество не должно проходить в одиночестве. Но, как я уже говорила, жизнь — это череда выборов.

И я должна научиться жить со своим.