Howl
Поудобнее усевшись на стуле, Чонгук направляет на себя лампу и, удостоверившись в том, что запись началась, безмолвно смотрит в объектив, подбирая нужные слова.
— Знаешь, это чертовски странно, но я ничего о тебе не помню, — он задумчиво опускает глаза и прикусывает губу. — Намджун говорит, что такое случается из-за сильного стресса. Но я... — перерыв на тяжёлый вздох. — Всё равно пытаюсь, — чешет затылок. — На самом деле, я уже много чего пробовал: ходил по нашему дому, смотрел совместные фотографии, спал в твоих вещах. Но первое воспоминание о тебе вернулось в тот момент, когда меня, пьяного, практически до смерти избили в баре. И это воспоминание было таким ярким... — грустно улыбается. — День нашего знакомства. Я, кажется, влюбился в тебя с первой минуты. Ты тогда слишком много болтал, а я сидел рядом и не мог наслушаться, — усмехается и откидывается на спинку стула. — Тот вечер... Точнее, те твои слова, — нервно сжимает край футболки. — Они звенели в моих ушах так громко и отчётливо... Я сквозь них не слышал даже, как чужие острые кулаки резкими ударами ломают мне кости. Я слышал только тебя. Видел только тебя. Одно маленькое воспоминание действовало на меня, как мощнейшая доза морфина. Тотальное обезболивание, — у Чонгука дрожат губы. — Я его сохранил. Прокрутил в голове такое количество раз, что вряд ли теперь когда-нибудь забуду, — смотрит в камеру и давит из себя улыбку. — Я понял эту схему сразу: ты являешься ко мне, когда я на краю. Когда мне чуть-чуть остаётся до беспросветной тьмы. Сумасшествие, наверное, но я уверен, что могу ощутить тебя только через боль, — часто кивает сам себе.
/flashback/
«Я видел лучшие умы своего поколения, разрушенные безумием, оголившимися в припадочном голоде».
Чонгук лежит головой на подушке Тэхёна и мягко выстукивает «Реквием» Моцарта на его щеке.
Чонгуку не до сна – учащённый пульс гулко отдаётся в его висках. Рядом с Тэхёном всегда так: дыхание ни к чёрту, тремор, инсомнический синдром. Рядом с ним непосильно страшно. Панически. Чонгук сходит с ума от каждой ноты, звучащей в голове, стоит только коснуться тэхёновой кожи кончиком пальца: у этих музыкальных галлюцинаций самая красивая мелодия на планете.
Чонгук одержим.
Чонгук в Тэхёна давно, безрассудно и фанатично.
— Хватит пялиться, — ворчит Тэхён, так и не открыв глаза.
— Ты опять бормотал во сне, — Чонгук смотрит влюблённо и, за мгновение приблизившись, начинает коротко касаться губами ресниц, носа, складок под ним. Целует каждый сантиметр, как маниакально помешанный, шепчет что-то об иллюзиях. Не может остановиться. Растекается, почувствовав ухмылку Тэхёна, и, пальцем вырисовывая на его щеке звёзды, поцелуями пробирается к уху. — Снова Гинзберг. Ты выучил его наизусть? Я начинаю ревновать.
/end of flashback/
— До сих пор крики Намджуна слышу. Его «Где этот чёртов ингалятор?» и отборный мат, отскакивающий от стен нашей комнаты, — Чонгук виновато прикрывает глаза. — Астма и курение – вещи несовместимые. Я знал, на что шёл. Точнее говоря, надеялся. И это сработало, — победно усмехается. — Второе воспоминание дало мне хороший толчок идти дальше. Однако вскоре я выяснил, что пары экспериментов со смертью будет недостаточно, чтобы приблизиться хотя бы на миллиметр к правде. Я понял это спустя, кажется... — он задумчиво щурит глаза. — Двадцать четыре попытки. К тому моменту я выжег почти все свои вены: я мешал «смертельные» инъекции, от которых меня то выкручивало наизнанку, то медленно усыпляло, то заставляло кричать в приступе нестерпимой боли. Я пытался задохнуться: в петле, в дыме, в воде. Отравиться. Сгореть. Застрелиться. Но что бы я ни делал и как бы сильно при этом ни старался, моё продвижение по линии нашей истории не набирало обороты. Сомнений не оставалось – мы с тобой были вместе вечность.
/flashback/
«...которые, в лишениях и лохмотьях, пустоглазы и возвышенны, сидя курили в надприродной темноте холодноводных квартир, плывущих над вершинами городов в созерцании джаза».
— Давай заведём собаку.
Тэхён разворачивается к Чонгуку и щурится. Всем своим видом кричит, мол, ты головой, что ли, стукнулся, Чонгук, какую собаку, самим жить негде. Становится тревожно. Чонгук телепатически передаёт Тэхёну: «Ты, главное, не нервничай», — и смотрит добрыми преданными глазами. Намекает, что это только начало разговора. Набирается смелости.
— Как репетицию, — вдруг поясняет Чонгук и неуверенно поднимает глаза.
— Репетицию чего?
— Ребёнка.
Тэхён немного удивлён. Кажется. Может быть, не немного. Чонгук не знает, как вести себя в таких ситуациях и что говорить впавшему в шок человеку. Его никто не учил такому. Он подходит к Тэхёну, застывшему с футболкой в руках, усаживает на диван рядом с чемоданом и берёт его ладони в свои.
— Я проходил недавно мимо детдома. Там был малыш, он... — Чонгук не решается посмотреть на него. — Мы могли бы забрать его домой...
— Чонгук, — прерывает Тэхён и приподнимает его голову за подбородок: смотрит строго, но доверительно. — Нам по двадцать два, о чём ты говоришь?
— Я хочу, чтобы мы стали семьёй, — ласково, с надеждой. — Настоящей. Хочу семейных праздников втроём, походов в зоопарк или цирк, посиделок в кафе с мороженым. Хочу дарить ему подарки, покупать для него тёплую одежду, учить играть на гитаре. Хочу, чтобы ты привил ему потрясающий литературный вкус, чтобы воспитал его прекрасным человеком, — Чонгук поджимает губы. — Я хочу, чтобы наш ребёнок был таким же, как ты.
— Тебе мало одного меня? — заигрывает Тэхён, вновь принимаясь складывать вещи.
— Всегда будет мало, — шепчет Чонгук и, подхватив Тэхёна, вмиг усаживает к себе на бёдра: смотрит долго и серьёзно, чертит линии по тэхёнову лицу от родинки до родинки и в тысячный раз восхищается мыслью о том, что это совершенство досталось именно ему. Тэхён не любит, когда его так пристально и близко рассматривают, поэтому сразу целует настойчиво и больно кусает, наказывая. Ты, главное, не нервничай, повторяет про себя Чонгук. А потом ведёт кончиками пальцев по его рёбрам медленно, успокаивающе, преступно нежно, и, разомкнув губы, запрокидывает голову на спинку дивана. — Клянусь, Тэхён. Всегда.
/end of flashback/
— Наша вечность была мне не на руку, — Чонгук трёт переносицу. — У меня все цели в жизни стёрлись, кроме той, чтобы узнать, почему мы с тобой расстались. Почему ты оставил меня, ведь мы так сильно друг друга любили, — он смотрит в объектив разочарованно, будто ждёт ответа. — Я чувствую. С каждым разом, с каждым новым воспоминанием чувствую, что не могу дышать без тебя, — глаза становятся мокрыми. — Это не астма, Тэхён. Мне никогда не ставили этот диагноз. Я просмотрел свою медицинскую карту. Я украл её из больницы и посмотрел, — мычит, проглатывая слова и подступающие слёзы. — Там нет этого диагноза. Я задыхаюсь из-за тебя.
/flashback/
«...которые снова и снова ходили по вокзальной площади в полночь, не зная, куда идти, и уходили, не оставляя нигде разбитых сердец».
— Вэйк ап, — слышит Чонгук и распахивает ресницы.
В аэропорту многолюдно и шумно, и Чонгуку становится слегка стыдно за то, что даже в такой обстановке он умудрился отрубиться.
Тэхён сидит, закинув ноги на подлокотник кресла, и, исписывая свой затасканный блокнот, выжидающе на него смотрит.
— Ты же знаешь, Чонгук, я ненавижу перелёты, — обиженно кидает он. — И планировал выспаться на борту. А как я должен выспаться, если ты – мистер-«а нам ещё долго лететь?» – теперь точно не уснёшь?
Чонгук вспоминает все их совместные перелёты и вжимает голову в плечи: каждый раз, стоит только самолёту попасть в турбулентность, он начинает сильно трясти Тэхёна за плечо и орать на весь салон, дескать, я люблю тебя, Тэхён, но мы, кажется, падаем, прости, мне очень жаль.
— Ты мне расскажешь или нет, куда мы летим? — состроив жалобную физиономию, тянет Чонгук.
— Я же говорил, — загадочно улыбается Тэхён и опускает глаза на исписанные страницы. — Сюрприз.
— Сюрприз к пятой годовщине наших отношений?
Тэхён перестаёт писать. Не двигается. И это очень странно – видеть его таким, похожим на статую. Чонгуку хочется кричать, что нет, я не забыл, какой завтра день, да и вообще, эй, что это за взгляд такой? Но ни на произнесённый, ни на мысленно заданный вопрос Тэхён, неверяще смотрящий на него и нахмуривший лоб, не отвечает. Молчание – это не то, что Чонгук ожидал услышать, задавая вопрос. И он слегка сердится. Но Тэхён вдруг улыбается ему тепло, слишком ласково, и Чонгук, нервно дёргающий коленкой и мысленно перебирающий все существующие в языке слова, в миг остывает, оставляя все отрицательные переживания в прошлом. Волшебство, не иначе. Начинается посадка на рейс, и Чонгук чувствует, как Тэхён, до этого момента стесняющийся проявлять на публике чувства, берёт его за руку и тянет за собой в нужную сторону. Этот отдых обещает быть потрясающим.
/end of flashback/
— Пять лет... — прикрыв глаза, Чонгук еле заметно мотает головой. — Мне пришлось проявить креативность. Намджун пресекал любой мой шаг навстречу правде, поэтому повторить какую-либо из попыток мне не представлялось возможным. Знаешь, говоря о Намджуне... Он хороший. И любит меня искренне. Буквально оберегает от смерти. Думаю, я мог бы начать новую историю. С ним, — вновь смотрит в объектив. Не моргает. — Вот только я не смогу. Никогда и ни с кем не смогу. Во мне так много тебя, Тэхён, что для кого-то другого уже точно не найдётся места.
/flashback/
«...которые трижды резали вены успешно безуспешно, сдаваясь, открывали лавки старья, где думали, что стареют, и плакали».
— Да не может быть, — оказавшись на пороге, бубнит Чонгук; он выпускает из рук сумки, которые тут же с грохотом падают на пол, и с восторженным визгом бежит к стеклянной двери. — Я что, умер? Это рай?
Помещение огромное и светлое, точно ожившая картинка пентхауса из комикса о Тони Старке, только в уменьшенном её варианте: на огороженной площадке за стёклами, на открытом воздухе, располагаются бар, два шезлонга и большой бассейн, а за ним – ничего, лишь вода на несколько километров.
— Нет, — гордо заявляет Тэхён. — Это всего лишь дом на обрыве скалы.
— Там, внизу, океан? — уже кричит восхищённый Чонгук и указывает рукой на воду.
— Я бы сказал – пропасть, — под нос мычит Тэхён и уставшим валится на огромную двуспальную кровать. — Аккуратно там, ты ведь плавать не умеешь, — напоминает заботливо и через несколько секунд начинает смеяться в голос от по-детски наивного «Я – железный человек!».
/end of flashback/
— Я вернулся, — Чонгук берёт камеру в руки и поворачивает объективом к океану. — Смотри, здесь за три года ничего не изменилось, — аккуратно снимает панораму и, полюбовавшись пару минут видом, возвращается на место. — Разве что кровать скрипит только подо мной и жарко мне далеко не от твоей ненасытности.
/flashback/
«...которые проезжали страну в семьдесят два часа, чтобы выяснить, было ли у меня у тебя у него видение, чтобы выяснить, где же все-таки Вечность».
Чонгуку душно. Завтра вряд ли удастся вспомнить, сколько раз они менялись местами за эту ночь.
Тэхён то узкий, то громкий – Чонгук теряется и не может точно определить, какое слово его характеризует в определённый момент. Он изучающе смотрит, боясь упустить что-то важное, разглядывает, будто никогда не видел до этого, упивается зрелищем. Не может перестать молиться на его красоту. Чонгуку не нужно даже двигаться: он несдержанно кричит от одних только тэхёновых стонов.
Ему на ухо умоляющее «ещё, Чонгук», грубое «сильнее, Чонгук», добивающее «ты такой красивый, Чонгук». Ему щиплет плотно зажмуренные глаза, жжёт кожу на лопатках от вонзающихся ногтей, ломит поясницу с непривычки. Тэхён не осторожничал в прошлый заход, был слишком резок и страстен – искромсал его вдоль и поперёк, перетёр в песок. Чонгуку больно. У него нет никаких сил. Но он толкается короткими рывками всё глубже, глубже и глубже. Чтобы Тэхён ещё больше выгибался, ещё больше царапался, больше задыхался. Чонгук соврёт, если скажет, что Тэхён своей отдачей не собирает его по кускам и не воскрешает, готового на любые подвиги.
Чонгук хочет быть для Тэхёна самым красивым и сильным.
Чонгук хочет быть тем, с кем Тэхёну всегда будет так же хорошо, как сейчас.
/end of flashback/
— Я почти раскрошился, — хрипит Чонгук. — Видишь? Моё лицо, руки, плечи... Там под футболкой ещё хуже. Ожоги совсем не заживают. Горят немыслимой болью, напоминая о том, как полыхала моя кожа, стоило тебе прикоснуться к ней. У меня есть мазь, — хватает со стола тюбик и, не поднимая головы, машет перед камерой. — Намджун положил. Я её даже не открывал, — откидывает обратно и часто моргает: больше не в состоянии сдерживать влагу в глазах. — У меня кожа ночью липнет к простыням, приходится по утру её с мясом отдирать. И одежда липнет, вода липнет, воздух липнет. Каждую грёбанную секунду меня разрывает в лохмотья этой болью. Но это ничего, Тэхён. Я потерплю, — мычит сквозь стекающие по щекам слёзы и прячет свой взгляд от камеры. — Я потерплю, правда. Я не хочу перестать ощущать тебя. Я просто не могу позволить тебе вновь бесследно исчезнуть.
/flashback/
«...которые падали на колени в безнадежных церквях, молясь за спасение друг друга за свет и за груди, пока душа на мгновение не освещала свои покровы».
Чонгук уверен, что этот закат особенный. Солнце садится чрезмерно медленно, мутнеет за горизонтом, и от кровавого света вмиг не остаётся и следа – слишком прекрасно, чтобы когда-нибудь забыть об этом. И чтобы забыть два шезлонга, и этот воздух, и эту ночь. Невообразимо.
О том, что можно забыть Тэхёна, Чонгук даже не думает – абсурд.
Он вспоминает родителей и, посмотрев в небо, мысленно передаёт, что неистово влюблён и до безумия счастлив. Что скучает по ним каждый день и молится за их покой. Что благодарен за то, что приглядывают и за Тэхёном тоже.
— Может быть, наконец, искупаешься? — кивает на бассейн Тэхён.
— Я понял, — ухмыляется Чонгук и поворачивает голову. — Тебе стыдно за меня. За то, что я уже такой взрослый, а до сих пор нырять не умею, — Тэхён смотрит серьёзно, а Чонгук приближается к нему и, прокравшись пальцами в волосы, улыбается. — Признавайся, ты привёз меня сюда для того, чтобы научить плавать?
Тэхён прикрывает глаза и шумно втягивает носом воздух. Настраивается.
— Я привёз тебя сюда, — он осторожно перехватывает чонгуково запястье и, отстранив от себя, выпускает из рук. — Для того, чтобы сказать, что я ухожу.
/end of flashback/
— Сокджин. Его, кажется, зовут Сокджин, — без доли обиды произносит Чонгук. — Я думаю, он красивый. Красивее меня, во всяком случае. Я теперь... — он шмыгает носом и, посмотрев на своё отражение, вымученно приподнимает уголок губ. — Сам видишь. Ты не вини себя за это. Это мой выбор, — вытирает щёки о футболку на плечах. — Чёрт, я ведь даже не знаю, как ты и где ты... Может быть, ты ищешь меня в эту секунду, — горько усмехается. — Я много думал о нас. Пытался вспомнить момент, когда упустил тебя. Наверное, я был сильно ослеплён своими чувствами, поэтому его не заметил. Даже сейчас, проматывая всё в своей голове, я не могу отыскать отправную точку. Кажется, я до сих пор ослеплён. Неудивительно. Эти воспоминания о тебе – мощнейшая сила. Подумать только, сколько раз они вырывали меня обратно всего за шаг до смерти. Сколько раз толкали к краю и сколько подхватывали в самый последний момент. Твоя любовь ко мне фантомна, но моя к тебе – выше всех существующих законов. Я заклеймён тобой на каждом миллиметре. Буквально, — двигается ближе, совсем вплотную. — Я тогда... Прости меня, я обиделся. Стушевался. Не сказал тебе самое важное. Думаю, ты и так это знаешь, но всё же... — Чонгук какое-то время успокаивается, окончательно стирает с лица остатки слёз и невероятно счастливо улыбается. Притворяется, точнее, но весьма правдоподобно. — Я люблю тебя, Тэхён. И всегда буду. Я не в праве требовать от тебя взаимности, но хочу попросить кое о чём. Пожалуйста, никогда не забывай нашу историю. Никогда не забывай о нас, — секунда, и запись закончена. Шторки еле заметно развеваются в стороны, приглашая Чонгука выйти на площадку и посмотреть на закат. Чонгук улыбается. Ему стало легче. Он поднимается со стула, выходит на воздух и, присев на самый край бассейна и свесив ноги в пропасть, смотрит на кроваво-красное небо.
— Помнишь... — выдыхает, прикрывая на мгновение глаза. — Я спросил «Ты привёз меня сюда для того, чтобы я научился плавать»? Ты ответил, что для того, чтобы уйти.
Опускает взгляд на свои руки, исполосанные неровными шрамами, запятнанные синяками от насквозь проколотых вен, изуродованные ожогами. На правой – бинт поверх содранной кожи, на левой – свежая «Убей своих любимых» под плёнкой: любимый фильм Тэхёна, биография Гинзберга. Чонгук выучил его «Вопль» наизусть.
— Ты мне соврал тогда.
«...колеблясь и гремя на скамьях полуночного одиночества в каменных королевствах любви, сны о жизни становятся кошмарами, тела обращены в камни, огромные, как луна».
— Ты привозил меня сюда для того, чтобы я утонул.