Вопль

Чонгук думает, что Юнги убьёт их, если застукает. Этот гамак, подвешенный между двумя шершавыми плакучими вязами, для Юнги обитель, священное место для мыслей о смысле жизни. Никто не имеет права сюда приходить, никому не дозволено сюда садиться. И если бы только Юнги увидел сейчас, с каким наслаждением Чонгук трахает здесь Тэхёна, едва не раскачиваясь в такт достаточно громких стонов, он бы попросту сошёл с ума. А потом, конечно же, прибил их к чёрту. Наверное, именно страх оказаться растерзанными Юнги, а ещё бушующий в крови адреналин и толкают Чонгука с Тэхёном на это безрассудство. Это жутко заводит. У Тэхёна осипший от начинающейся простуды голос, его губы дрожат, а лоб наморщен, да так сильно, будто он кончает в эту самую секунду. Чонгук ухмыляется этому довольно и, с трудом не теряя голову, продолжает страстно толкаться в него – иногда слишком резко и грубо, чтобы наверняка слышать, как он вскрикивает и шумно дышит, а иногда слишком медленно, мучительно, чтобы он мычал неразборчиво и умолял не издеваться. Чонгук любит издеваться. Любит смотреть, как Тэхёна накрывает всеми эмоциями одновременно: как он злится, когда его провоцируешь, как улыбается, когда слегка кусаешь его за подбородок, и как растекается по плотному «священному» куску ткани, стоит только дать ему то, что он просит. Чонгук любит давать. Любит вбиваться в него так мощно, чтобы у обоих от таких далеко не нежных соприкосновений краснела кожа, любит впиваться в коленные чашечки ногтями, раздвигая его ноги в стороны. Любит не останавливаться. Ни за что, ни при каких условиях, как бы тот ни просил, как бы ни смотрел жалобно. Потому что у Чонгука какое-то помешательство на Тэхёне, мания. Потому что вгоняя в него член под разными углами, в разном темпе, с разной силой он думает только о том, что хочет сделать максимально хорошо ему. На себя плевать абсолютно.

Приспущенные джинсы мешают сильно, футболки, особенно тэхёнова, – ещё сильнее. Чонгук оголяет его плечо с напором, делая вид, что не обращает внимания на звук рвущейся ткани, нетерпеливо целует его в шею, в ключицу и очень хочет, чтобы Тэхён перестал цепляться за него так крепко и ненасытно вжимать в себя, потому что жарко, чёрт возьми, очень жарко и дышать уже практически нечем. Заняться сексом в гамаке – самая идиотская и опасная идея, которая когда-либо посещала голову Тэхёна, но Чонгук, даже если бы очень хотел, всё равно не смог бы ему отказать: когда тэхёновы глаза загораются желанием, у Чонгука не выходит ему противостоять. И сейчас, максимально стараясь довести Тэхёна до пика, делая эти быстрые длинные рывки, от которых Тэхёну сносит крышу и которые их обоих предельно выматывают, Чонгук обещает себе не отпускать его, пока тот не устанет и, едва не отключившись, не сдастся. Для него это самая сладкая пытка.

Тэхён уже затраханный донельзя – наверное, Чонгук сегодня перестарался, – его отросшие пепельные пряди слипаются на мокрых висках, а над кожей шеи выступают вены. Чонгук видит это даже в свете уличных декоративных гирлянд, неряшливо раскиданных Юнги по веткам обоих деревьев. И как же красив Тэхён, когда такой распалённый, отзывчивый на каждый поцелуй и прикосновение, когда он слёзно и предупредительно скулит, намекая Чонгуку, что пора бы ускориться, когда вслепую ищет руками его лицо, чтобы подобраться ещё ближе. Чонгуку, ощущающему его горячее дыхание рядом с ухом, приходится стиснуть зубы, чтобы не потерять контроль и не сделать ему больно. Потому что Тэхёна нельзя ранить. На нём не должно быть ни одного шрама, ни одной царапины. Он совсем не создан для боли.

— Чонгук, — задыхается Тэхён, стягивая в кулаках пряди его взмокших волос.

— Что? — спрашивает тот, уже не слыша практически ничего, кроме оглушающих звуков колотящегося сердца.

— Чонгук.

Реальность слишком тихая для таких громких воспоминаний. Чонгук открывает глаза, окидывая взглядом свою тёмную полупустую комнату, тяжело вздыхает, немного злясь из-за того, что его вытащили из такого яркого прошлого, и закидывает наверх руку, размещая голову на ладони.

Стрелка настенных часов показывает десять утра, за окном бушует ветер и собирается дождь, и Чонгуку очень хотелось бы забить на свой первый день на новой работе, вот только позволить это он себе не может. К тому же вчера он пообещал Юнги, что в этот раз постарается продержаться хотя бы до конца испытательного срока. А перед Юнги нарушать свои обещания нельзя.

— Сейчас встану, — отзывается он, не предпринимая никаких попыток осуществить озвученное.

— Кофе на столе, — сухо бросает Намджун, испаряясь из вида раньше, чем Чонгук успевает поблагодарить его.

Надо поднять себя с кровати и собраться с мыслями. Чонгуку отказывали слишком часто, иногда даже до собеседования, а если и брали, то выкидывали через пару месяцев, ссылаясь на глупейшие причины. Например, на перекрывающие всю его верхнюю часть тела татуировки, которыми «можно народ распугать», конец цитаты. Или рубцы на лице и следы от ожогов. Чонгук каждый раз искренне возмущался на тему того, как же татуировки могут помешать ему убираться или, к примеру, доставлять товары. И каждый раз получал в ответ огромное и целое ничего.

Он нехотя встаёт, разглаживая ладонями смявшуюся во сне футболку, заправляет постель под подгоняющие его крики Намджуна и, наскоро умывшись в ванной комнате, плетётся на кухню, из которой тянется запах свежесваренного кофе.

В помещении светло, в люстре горят все до одной лампочки, а пол, как и столешницы гарнитура, с которых убрано всё, что было раньше раскидано, блестят от чистоты. Чонгук смотрит на Намджуна, уткнувшегося в экран телефона, всё с той же благодарностью, но теперь уже за наведённый порядок, неловко топчется в паре шагов от стола и в очередной раз не понимает, почему тот с ним до сих пор возится. — Я ничего не приготовил, — хрипит Намджун, не отрываясь от телефона.

— Я ничего и не хочу, — Чонгук подходит и садится рядом с ним, беря кружку в руки.

— Волнуешься?

— Облажаться и не получить работу уборщика? — он делает глоток кофе и опускает взгляд на стол.

Со стороны Намджуна слышится усталый вздох. Чонгук хорошо выполняет любую работу, он организованный, дисциплинированный и трудолюбивый. Да, он нестандартно выглядит, да, по его лицу разбросаны шрамы от не до конца заживших ран, а во взгляде – минимум заинтересованности жизнью, но это не делает его плохим работником.

Чонгук, как и все остальные покалеченные обстоятельствами люди, имеет право хотя бы на маленький шанс.

— Я подвезу тебя, — по факту оповещает Намджун. — Не торопись. Я пока покурю на улице, — он выходит из-за стола и направляется на выход. — И да, Чонгук, — но неожиданно тормозит в дверном проёме и разворачивается к нему полубоком. — Ты подумал над тем, что я тебе сказал?

— Я не буду с ним разговаривать, — резко меняясь в тоне, отвечает Чонгук.

— Он может помочь тебе, — мягко настаивает Намджун.

— Помочь? — Чонгук усмехается, вскидывая на него голову. — Кто? Мозгоправ?

— Врач-психотерапевт, — поправляет тот, взглядом пытаясь до него достучаться.

Вместо ответа следует молчание. Чонгук ставит перед собой кружку с недопитым кофе, отворачивается к окну, притворяясь, что очень увлечён видом серого неба, и, дождавшись, пока Намджун, не вытянувший из него и слова, закроет за собой дверь, облокачивается о стол, пряча лицо в ладонях.

Ему не нужен никакой психотерапевт. Он не болен. И он не собирается никого пускать в свою голову. Там, в его воспоминаниях, живёт Тэхён. Тэхён, к которому у Чонгука, несмотря ни на что, самые светлые чувства, ради мыслей о котором он соскребает себя с кровати каждое утро. Которого всё ещё любит, как бы ни обманывал себя самого. Чонгук собирал эти воспоминания через невыносимую боль, через крики, слёзы и кровь, и он не готов делиться ими с кем бы то ни было. Он лишь хочет, чтобы его оставили в покое. Чонгуку понадобилось три года, чтобы распасться на части, и два, чтобы собрать себя заново. Намджун самолично провёл его по всем докторам: Чонгуку подлатали все последствия его игр cо смертью, подлечили нервную систему, и грубо дали понять, как это важно – беречь своё здоровье. Единственным врачом, кабинет которого он всегда обходил стороной, был психотерапевт. При его упоминании в Чонгуке просыпалась агрессия. Намджун видел в посещении этого специалиста острую необходимость, но Чонгук взрывался каждый раз, как только слышал «Он поможет тебе». Он бы напомнил Намджуну о своей сестре и том, что с ней случилось, но не видел, да и не видит до сих пор никакого смысла в этом. Тот в любом случае придумает тысячу аргументов в поддержку того, что беседа с психотерапевтом обязательна для того, чтобы начать жить дальше. Чонгук же уверен в том, что со всеми тараканами в своей голове сможет разобраться сам.

Они не виделись уже пять лет. От Тэхёна за все эти годы не было никаких новостей, он будто пропал, испарился. Чонгук не искал его, боясь разрушить его счастливую жизнь с Сокджином, да и сил на то, чтобы бороться за любовь, в которой нуждался только он один, у него не было. А вот Юнги после всего случившегося спокойно сидеть на месте не мог. Для него это стало вопросом принципа – найти Тэхёна, посмотреть ему в глаза и спросить, каким нужно быть моральным уродом, чтобы поступить так с человеком, которому ты клялся в любви. Но и план Юнги потерпел провал. Тэхён бесследно исчез, и кого бы Юнги ни подключал, у кого бы ни просил помощи в поисках и какие бы методы ни использовал, ничего не срабатывало. Ему попросту пришлось смириться.

За окном стремительно темнеет, небо затягивает большими тучами. Чонгук недовольно мотает головой, поднимаясь на ноги, выливает в раковину почти целую кружку кофе и, дошагав до шкафа, стоящего в спальне, переодевается в чёрные джинсы и футболку, раздумывая над тем, что при уборке тёмные вещи будет замарать сложнее. Он уже привык к косым взглядам на свои зататуированные до кончиков пальцев руки и такую же зататуированную шею, поэтому даже не пытается, как раньше, скрывать их от работодателя за высокими воротниками и длинными рукавами. Если внешний вид Чонгука его не устроит, пусть он озвучит это сразу, не отнимая ни у себя, ни у него время.

С другой стороны, если он, предлагая эту должность, закрыл глаза на чонгуковы проблемы с законом и неоднократные приводы в полицию, то, скорее всего, на татуировки он вообще не должен обратить внимание.

* * * * *

— Ну? — нетерпеливо отдаётся в трубке.

— Вроде взяли, — тихо произносит Чонгук, осматривая служебное помещение, набитое швабрами, тряпками, вёдрами и моющими средствами. — Даже форму дали. Отвратительную тёмно-синюю форму.

— Ого, — смеётся Юнги, делая глоток из бутылки. — Всё серьёзно.

— Я вечером приеду. Хочу добить рисунок, — Чонгук осторожно высовывается из подсобки, оглядываясь по сторонам и переживая за то, что его застукают за разговором в рабочее время.

— Постараюсь не выпить всё пиво, — кидает тот и отключается.

Не постарается, говорит про себя Чонгук, убирая в карман телефон, и начинает собирать всё необходимое для сегодняшней смены. Это же Юнги. Он любит блэкворк и нео-традишнл, много и, как правило, без повода пьёт, а на уме у него Шопенгауэр, Сартр, Ницше и Мерло-Понти. Юнги – татуировщик-философ, который вкладывает в каждый свой эскиз глубокий смысл. Иногда настолько глубокий, что без бутылки виски его не понять. Чонгук видит в Юнги чистоту души и искренность, а вместе с ними глубокомыслие и серьёзное отношение к жизни в целом. Он хороший друг, который за несправедливость к близкому человеку разобьёт кулаки в кровь и не задумываясь нарвётся на неприятности. Именно поэтому Юнги и хочет найти Тэхёна – в нём бушует желание отомстить за бесчестный поступок по отношению к своему другу и напомнить об ответственности за свои слова. И он, вероятнее всего, не успокоится, пока это не сделает, но Чонгук не собирается забивать этими рассуждениями голову.

Высотка, в которой он должен наводить чистоту, очень просторная изнутри; таких уборщиков, как он, ещё три десятка как минимум. Чонгук искренне верит в то, что здесь он задержится дольше, чем на два месяца, и собирается приложить максимум усилий для того, чтобы у работодателя даже мысли не возникло о том, чтобы уволить его отсюда.

Посетителей, в отличие от представителей и персонала, в холле практически нет, все кожаные диваны пустуют; Чонгук идёт по широкому белоснежному коридору, осматривая стеклянные столы, позолоченные вазы с живыми цветами и массивные люстры, которые висят для красоты, и, задумываясь над тем, в какую сумму мог обойтись этот интерьер, несёт в руке ведро с водой и разведённым в ней моющим раствором.

Раньше, когда у Чонгука и Тэхёна совсем не было денег, последний подрабатывал мойщиком полов после основной работы, а Чонгук, приходя его встречать, помогал закончить смену, без лишних вопросов беря в руки вторую швабру. Тогда им обоим было стыдно за то, что они вынуждены заниматься уборкой помещений, чтобы заработать хоть что-то на еду и одежду, сейчас Чонгуку абсолютно плевать, кто и что о нём подумает. Ему всё равно на свой статус, всё равно на чужое мнение на этот счёт. Всё равно на то, как девушки администраторы наблюдают за тем, как он отжимает тряпку на швабре, закатав рукава и обнажив свои забитые руки, и отработанным движением начинает вымывать с пола грязь. И на то, что они теряют к нему всякий интерес, когда он поворачивается к ним лицом, – тоже. Чонгуку не впервой. Он научился не придавать значения пристальным взглядам людей на гипертрофический рубец на своей щеке, неудачно заживший химический ожог и на небольшую татуировку над скулой. И если любой другой на его месте лез бы из кожи вон, работал, не покладая рук, чтобы найти денег на пластическую операцию для устранения таких видимых дефектов, то Чонгук об этом даже не думает. Ему нет никакого дела до того, как он выглядит, он не хочет нравиться окружающим. Он хотел быть красивым только для одного человека. Теперь этого человека рядом с ним нет.

— Новенький? — вырывает Чонгука из мыслей женский голос.

Он поворачивает голову на звук и видит перед собой пожилую женщину в такой же тёмно-синей форме. У неё добрые глаза и усыпанная морщинами кожа, а ещё, очевидно, больная нога, на которую она прихрамывает, обходя Чонгука и становясь к нему лицом. Она напоминает Чонгуку его бабушку.

— По мне заметно, да? — он возвращает взгляд полу.

— Да, — улыбается та. — Слишком стараешься.

— А что, здесь за это могут уволить? — пытается пошутить Чонгук.

— Уволить здесь могут только за одно, — она опирается подбородком на ручку швабры. — Если не понравишься кому-то из них, — и указывает рукой в сторону входа, но Чонгук на это никак не реагирует. — Поверни голову, сынок, там...

— Чем меньше я знаю, тем спокойнее я выполняю свою работу, — на автомате выдаёт тот. Он трудится по этому принципу последние два года. — Верхушку этой корпорации нужно знать в лицо, — качает головой женщина. — Но главное, не попадаться на глаза одному из них – Чимину. Донельзя избалованный и жестокий мальчишка, — она нагибается к своему ведру, заторможенно окуная в воду тряпку и выжимая её достаточно долго, примерно с минуту. — Сколько уже работников из-за него вышвырнули... Если встретишься с ним один на один, просто делай вид, что тебя не существует. Избежишь проблем, — а затем выпрямляется и, сморщив лоб, заглядывает Чонгуку за спину. — Знаешь, он...

Повисает тишина. Чонгук останавливается, с недоумением на лице смотря на неё, застывшую на месте, и, по тому, как та практически не дышит, понимает, что позади него, кажется, именно Чимин сейчас и находится.

Чонгук прикрывает глаза и вздыхает. Чёрт, ему здесь нравилось. Неужели он потеряет работу в самый первый день, да ещё и таким глупым образом – не понравившись какой-то шишке?

Поворачиваться не хочется. Напарываться на проблемы – тем более. Слова «делай вид, что тебя не существует» снова и снова повторяются в голове, подталкивая Чонгука к правильному выводу. Лучше не вступать в контакт. Он стоит, притворяясь, что не замечает нервных кивков женщины на того, кто у него за спиной, и размышляет о том, что бы такого сказать начальнику в своё оправдание. Чонгук ведь ни в чём не виноват. Он усердно мыл пол, его старания видны невооружённым глазом. А потом пришёл некто Чимин, встал сзади, мешая работать, и Чонгуку просто пришлось начать с ним диалог. А дальше всё как в тумане.

Он присаживается рядом с ведром, демонстративно продолжая играть в молчанку, слишком долго промывает тряпку, которая замараться ещё толком не успела, и хочет уже было подняться и направиться прочь, как чувствует ладонь на своём плече и непроизвольно вздрагивает от неожиданного прикосновения.

«Чонгук?» — разбегается мурашками по коже низкий хрипловатый голос.
Чонгук с точностью в сто процентов уверен, кому этот голос принадлежит.