Глава 5
Этот день преподносит мне еще два сюрприза. Сначала я замечаю, как мой отец тайком пробирается в дом, после того как без меня побывал у моего врача. Такое происходит уже не в первый раз.
– Папа! – кричу я и, протирая глаза, сажусь на кровати.
Меня разбудил скрип половиц, когда отец крадучись шел мимо моей двери. На часах шесть вечера. Прием был назначен на четыре. Предполагалось, что мы пойдем туда вместе. Черт возьми!
– Ты выключил мой будильник?
– Признаю себя виновным, – отвечает папа, понурив голову. – Ты так мирно спала, и я подумал, что вчерашняя ночная прогулка тебя переутомила. Вот я и принял руководящее решение: дать тебе отоспаться.
– Ты просто не хочешь выводить меня днем из дому, хотя мы оба знаем, какие меры предосторожности нужно принимать. – Я укоризненно смотрю на отца, вздернув бровь. – Не говоря уж о том, что ты терпеть не можешь, когда доктор Флеминг беседует со мной начистоту.
Папа беспомощно пожимает плечами:
– Она такая пессимистка! Зачем тебе слушать ее безрадостные рассуждения? Особенно сейчас. Ведь у тебя в жизни все так хорошо складывается…
Я хлопаю по кровати рядом с собой. Пару секунд отец стоит, молча глядя на меня, потом нехотя садится. Он напоминает ребенка, которого поймали за кражей печенья из банки.
– Так что она сказала? – требовательно произношу я.
– Да ничего. Спрашивала, нет ли у тебя проблем с моторной функцией и не выходила ли ты на солнце. Я, разумеется, ответил, что нет.
Я протягиваю ему раскрытую ладонь, как бы говоря: «Знаю, это не все. Выкладывай».
– А как насчет исследования в Вашингтонском университете?
По папиному лицу расползается широкая улыбка:
– Дело продвигается! Результат может появиться в любой момент!
Я понимаю, что это значит. Такое бывало уже не раз. Институт не осаждают толпы желающих спонсировать исследования, направленные на борьбу с болезнью, которая поражает одного человека из миллиона. Сейчас разрабатывается новое лекарство, но деньги уже наверняка закончились. То есть испытания вряд ли перейдут во вторую фазу – ту, в которой могла бы участвовать я. Если средства найдутся и проект не свернут, это будет чудом. Но еще большее чудо произойдет, если меня выберут и пригласят. Тяжело жить с заболеванием, до которого никому нет дела. Даже кричать хочется. Но если борьба с болезнью ведется, а я не могу внести свою лепту, это делает мою жизнь еще более бессмысленной. Все бессмысленно. Заколдованный круг.
– Не волнуйся, я не особенно жду результата, – успокаиваю я папу. – Доктор Флеминг наверняка напомнила тебе о том, что любая доза ультрафиолета может меня убить и что такие детки, как я, редко живут дольше двадцати лет?
Улыбка сходит с папиного лица.
– Нет, конечно! А если бы она и сказала что-нибудь в этом роде, я бы слушать не стал. Дженни, у тебя не только болезнь, которая поражает одного из миллиона, – ты и сама одна на миллион. Никакая статистика к тебе отношения не имеет. Мы справимся. Вместе.
– Справимся, – говорю я.
Ужасно, что в лечении ПК ничего не меняется. Нет даже проблеска надежды. Никаких новых лекарств. Тебе твердят одно и то же: «Держитесь подальше от солнечных лучей, пока болезнь вас не доконает». Я заложница своего дурацкого генетического кода.
– Дженни, обещай мне не сдаваться, – произносит папа дрогнувшим голосом.
Я поднимаю глаза и вижу, с каким трудом он сохраняет самообладание. А мне бы хотелось поговорить о том, сколько мне осталось по статистике и чего я могу достичь за это время. По-моему, стоило бы сосредоточиться на качестве жизни, раз уж количество, то есть продолжительность, от нас с папой не зависит. Но папа, видимо, не готов к такому разговору.
Я тоже рада бы об этом не думать. О дате окончания моего срока годности. О том, каково это – умирать. И все-таки иногда я думаю. Темной-темной ночью, когда все, кроме меня, давно спят. Неужели после смерти меня ждут такая же темнота и такое же одиночество? Очень надеюсь, что нет. Это было бы слишком жестоко по отношению ко мне – заставить меня жить прежней жизнью, только в вечности.
Через силу улыбнувшись, я заявляю:
– Ты знаешь, что я не сдамся. Мы же борцы. Никуда я от тебя не денусь.
Отец пытается ответить на мою улыбку, но лицо у него по-прежнему бледное.
– Да ладно тебе, – прибавляю я. – Мое общество тебе еще надоест, ты не сможешь от меня избавиться.
– Хорошо. Потому что этого я, наверное, не переживу.
В папином ответе прозвучала та честность, которой я ждала. И мне, и ему она причинила нестерпимую душевную боль.
Пока я борюсь с собой, чтобы не разрыдаться, приходит эсэмэска от Айрин: «Блокнот у меня, но надо бежать на работу. Оставила в кассе». Я вздыхаю. Как это похоже на мою подругу – не довести дело до конца! По моей теории, пока не подтвержденной, у нее запущенный синдром дефицита внимания при гиперактивности. Эта девчонка никогда не сидит на месте (плюхнется на стул перед моим рабочим столом – и крутится, и крутится), тем не менее умудряется везде опаздывать. Сама Айрин со мной категорически не согласна. Говорит, что она просто суперэнергична и пытается провернуть за день целую кучу дел, а сутки слишком коротки. Мы давно бросили спорить об этом, поскольку понимаем, что к единому мнению все равно не придем.
А вообще я довольна: тексты всех песен, которые я написала за свою жизнь, не потеряны. И как бы я ни ворчала из-за того, что придется опять топать на станцию, в этом тоже есть свой плюс. Мне не помешает прогуляться, проветрить голову. Свежий воздух лечит почти все. Он прогонит мысли о том, какое горе переживает из-за меня отец, и о том, как я облажалась при встрече с девушкой своей мечты.
Я надеваю джемпер с эмблемой уже не существующего баскетбольного клуба «Сиэтл суперсоникс», фанатом которого папа когда-то был, натягиваю старенькие джинсы и зашнуровываю черные кеды. Спускаюсь. Папа одновременно работает за ноутбуком (должно быть, проставляет оценки за последнее задание, которое дал своим ученикам), смотрит по телевизору бейсбольный матч, покрикивает на игроков и уплетает сэндвич с трехдюймовым слоем мяса.
– Можно, я схожу на станцию за своим блокнотом? Забыла его там вчера. Он у Фреда.
Папа так увлечен своим сэндвичем, что едва поворачивает голову в мою сторону.
– Как придешь туда, напиши. Будь осторожна. Сразу возвращайся. Люблю тебя, – шепелявит он, не переставая жевать ветчину с сыром.
Для него это характерно: ненадолго, туда и обратно, он отпускает меня не моргнув глазом, но не находит себе места, если я отсутствую чуть дольше и получаю шанс хотя бы немного пожить той жизнью, которой живут нормальные подростки.
– А я люблю тебя еще больше, – говорю я.
Он проглатывает здоровенный кусок и, прежде чем откусить от сэндвича в очередной раз, изрекает:
– Это невозможно.
Я ухожу. В голове быстро мелькает: «Где сейчас Лиса? Что делает? С кем?» После этого я опять начинаю мысленно пилить себя за бред про кошачьи похороны. Не важно, что делает Лиса, где и с кем находится. Я с ней в ближайшее время точно не пересекусь.
Поднявшись по ступеням на платформу, я направляюсь к билетной кассе. Фреда в конторе нет. Может, он оставил блокнот на скамейке напротив облюбованного мной места? Я заглядываю за угол: действительно, блокнот на лавке. Но не просто на лавке, а в руках Лисы, который на ней сидит. Она перелистывает страницы так, будто просматривает старый номер какого-нибудь дрянного таблоида.
Даже не знаю, по какой причине сильнее расстраиваться: оттого, что при прошлой встрече с девушкой наболтала глупостей, или потому, что сейчас она копается в моих самых сокровенных мыслях и переживаниях. Никогда еще я не чувствовала себя настолько униженной. Как бы заполучить блокнот обратно так, чтобы Манобан меня не увидела? Вот только решу эту задачку – и домой.
Я прячусь за стеной, звоню Айрин на работу и, как только она берет трубку, шепчу:
– На помощь!
– Кафе-мороженое! Здравствуйте! – весело откликается Айрин. – Как проходит второе свидание с Лисой?
От удивления я разеваю рот:
– Что-о? Откуда ты знаешь, что она здесь?
– Я отдала Лисе твой блокнот на хранение, – отвечает она так, будто сделала нечто само собой разумеющееся.
Я ударяю себя ладонью по лбу:
– Айрин, я тебя убью! Как ты могла так со мной обойтись? На мне старый отцовский джемпер, и я даже не причесалась!
В ответ моя подруга смеется:
– Дженни, не знаю, как объяснить, но я, хотя тебя сейчас не вижу, точно знаю: ты суперсекси!
– Если б ты меня видела, ты бы так не говорила, – шиплю я.
– Дженни, повиси секунду, – бросает Айрин, а потом я слышу ее крик: – Я по телефону разговариваю! Не видишь?!
Надеюсь, она не на покупателя наорала. Для того чтобы поехать в колледж, ей нужны деньги, и увольнение было бы некстати. Найти другую работу будет непросто: во-первых, вакансий – раз-два и обчелся, во-вторых, городок маленький и все быстро узнают о том, что с прежнего места человек ушел не по собственному желанию.
– Это ведь не покупатель был? – спрашиваю я, когда Айрин опять берет трубку.
– Он самый. Сначала. А потом еще Сульги – этота зануда, с которой я работаю. Задает мне миллион вопросов за смену: «Что ты любишь делать в свободное время, Айрин? Какое мороженое тебе больше нравится, Айрин? Есть ли у тебя братья или сестры, Айрин? Какая твоя любимая телепередача, Айрин?» Лепечет без умолку, как двухлетная.
– Вообще-то, это называется «человек проявляет к тебе интерес». Она пытается завязать с тобой разговор. Что тут такого?
Айрин почему-то терпеть не может, когда девушки интересуются ею. Она предпочитает «плохих девочках», которые говорят только о себе.
– Плевать, как это называется. Меня её вопросы раздражают, и все. А насчет Лисы… Дженни, будь собой. По-моему, она душка. И ты ей нравишься, вот уж точно. Просто пообещай, что постараешься не нести околесицу.
Теперь у меня нет выбора: придется заговорить с Лисой, если я хочу получить обратно свой блокнот.
– А ты постарайся не рявкать на этогу твою Сульги, – вздыхаю я. – Жалко беднягу.
– Вот уж нет! – фыркает Айрин. – Жду твоего звонка.
Прежде чем я успеваю ответить, она бросает трубку. Делать нечего. Набрав в легкие побольше воздуху, я направляюсь к Лисе. Когда я подхожу совсем близко, она поднимает голову и вознаграждает меня самой открытой и приветливой из всех улыбок, какие я видела в своей жизни. Губы у неё идеальные: не слишком пухлые и не слишком тонкие. Они, наверное, никогда не обветриваются и не трескаются. Зубы ровные, белые. Глаза такие теплые и дружелюбные, что мне кажется, будто я тону в океане доброты. Минуту назад я злилась на Лису за вторжение в мое личное пространство, но теперь совершенно об этом забыла.
– Так ты настоящая! – восклицает она. – А я думала, ты мне приснилась или что-то вроде того…
– Ты была в фазе быстрого сна?
Она смотрит на меня, не зная, как реагировать на дурацкую шутку. Я пытаюсь поправить положение:
– Забей. Конечно, ты не спала, я это и хотела сказать. Мы ведь разговаривали. А быстрый сон – это такая фаза, во время которой возникают сновидения. Активность мозга высокая, и глаза под веками постоянно бегают. Очень странно. Похоже на пишущую машинку…
Я резко замолкаю, понимая, что меня опять понесло. Лиса усмехается. Но не зло, а как-то мило. Весело.
– Спасибо, что нашела мой блокнот, – говорю я, протягивая руку.
Но она не торопится выпускать свою добычу.
– Я до сих пор не знаю, как тебя зовут.
– Дженни.
Видимо, это был пароль. Теперь Лиса передает мне блокнот. Я перелистываю странички, проверяя, все ли в порядке. Вроде бы да. Тем не менее спрашиваю:
– Ты ведь не читала?
– Разве что немножко… – признается Лиса.
Я опять в ужасе и ярости. Может, в школе девчонки все ей спускают с рук, потому что она красавица, но со мной этот номер не пройдет.
– Надеюсь, ты пошутила.
– Почему? – Лиса широко раскрывает глаза, как будто действительно не понимает.
– Нельзя читать чужие записи! – говорю я, размахивая блокнотом. – Это что-то вроде дневника. Думаешь, если ты красивая, тебе можно совать нос в чужую личную жизнь? Улыбнулась – и все? Такой у тебя приемчик?
На лице Лисы снова появляется обворожительная усмешка:
– Ты считаешь меня красивой?
Я вспыхиваю от стыда. Щеки и уши горят. Не хватало еще вспотеть. Остается надеяться, что в темноте все это не очень заметно. Лиса поднимает руки:
– Послушай, мое вмешательство в твою личную жизнь было минимальным и необходимым. Я просто хотела узнать, кому этот блокнот принадлежит, а ты очень быстро убежала…
Я молчу. Так легко Лиса не отделается.
– Мне нравится, что ты пишешь от руки, – прибавляет она мягко. – Это так старомодно. И прикольно.
Тут я снова по уши в неё влюбляюсь и ничего не могу с этим поделать. Маленькая обида – ерунда по сравнению с тем, как сильно она мне нравится. Я начинаю улыбаться:
– Спасибо. За то, что нашела блокнот.
А вдруг Айрин и Гэбби были правы? Может, действительно стоит дать шанс Лисе и другим моим сверстникам? Пусть удивят меня! Вероятно, все не так уж и безнадежно? Сегодняшняя встреча, по крайней мере, прошла более или менее гладко. Довольная тем, что на этот раз сумела разрулить ситуацию без вранья про кошачьи похороны, я собираюсь уйти.
– Еще один кот скончался? – кричит Лиса мне вслед.
Я оборачиваюсь и смеюсь:
– Нет, просто иду домой.
– Можно тебя проводить?
– Думаю, да.
У меня голова кружится от счастья, но я не собираюсь это демонстрировать. Что-то подсказывает мне: Лиса никогда не приходилось лезть из кожи вон, чтобы привлечь внимание девушки. Пускай увидит, что я не такая, как все. И дело не в моей ПК. Просто я – это я.
– Пошли, – бросаю я через плечо.
Мы не спеша шагаем прямо по дороге и разговариваем. Машин нет, можно не опасаться. Кругом все тихо, и эхо наших шагов отражается от спящих домов, мимо которых мы идем. Мне хорошо. Спокойно.
Когда я говорю, что была на домашнем обучении, Лиса переспрашивает:
– На домашнем обучении? Клево!
Я вспомнила те ночи, когда папа гонял меня по Периодической системе, созвездиям или латинским глаголам. Лиса до смешного неправильно представляет себе, каково это – учиться дома.
– Ничего не клево. Совсем наоборот. Мой отец излишне меня опекает, – прибавляю я, хотя это и кажется мне очевидным.
Лиса смотрит по сторонам, потом вверх, потом снова на меня и говорит:
–
Он сейчас за нами, случайно, не наблюдает?
– А как же! Наверняка где-то тут кружит беспилотник.
Лиса хохочет. Я тоже смеюсь – не оттого, что в восторге от собственной шутки, а потому, что смогла её рассмешить. Кто бы мог подумать?! Еще двадцать четыре часа назад я была на дне глубокой ямы, а сейчас поднялась так высоко!
– Ну и… может, выскажешь свое мнение?
– О твоем папе с беспилотником? Пожалуй, это перебор. А ты как считаешь?
Я опять начинаю смеяться:
– Да нет! Я про песни, которые ты прочел без моего разрешения.
Лиса пожимает плечами:
– Даже не знаю. Читать песни я не умею. По-моему, их надо слушать.
Я останавливаюсь. Мы почти у дома. Готова поспорить, что отец сейчас стоит в гостиной и смотрит то в приложение, при помощи которого он отслеживает местонахождение моего айфона, то в окно и ждет, когда я войду. А мне меньше всего хочется объяснять ему, кто такая Лиса и почему мы шли вместе.
– Ты здесь живешь?
– Нет, вон там, повыше. – Показываю вглубь квартала. – Папа чутко спит, а я не хотела бы его будить.
Лиса внимательно смотрит на мое жилище.
– Странно, что мы до сих пор не пересекались. Я ездил мимо твоего дома на скейте. На тренировки.
– На тренировки? – переспрашиваю я, хотя, конечно же, знаю, о каких тренировках речь.
Разве я могу не знать? Она каждый день проезжала у меня под окнами с доской для плавания и прочей плавательной всячиной под мышкой, а на рюкзаке красовалась эмблема команды. Да еще местная газета чуть ли не еженедельно писала о том, как Лиса установила на сборах очередной рекорд.
– Да, я занималась плаванием, участвовала в соревнованиях.
Искорки в глазах Лисы, делавшие её таким привлекательным, вдруг погасли.
– Занималась? А сейчас не занимаешься?
Лиса пожала плечами:
– Долгая история.
Я переключаю передачу, надеясь вернуть ей хорошее настроение.
– Действительно странно, что ты знаешь мой дом. Правда?
– Да…
Она по-прежнему грустит. Волшебство, которое нас окутывало, испарилось. Может, в следующий раз (если следующий раз будет) оно вернется. А пока мне лучше исчезнуть.
– Ну, я пойду. Спасибо за компанию, – говорю я и, сделав два шага, слышу, пожалуй, самые приятные слова, когда-либо звучавшие на английском:
– Дженни?.. Как насчет того, чтобы куда-нибудь пойти?
Я резко оборачиваюсь:
– Вместе?
Она смеется, превращаясь в прежнего беззаботную Лису.
– Нет, вообще. По отдельности. Вместе, конечно же!
Я начинаю нервничать. Как рассказать Лисе про мою болезнь? Согласится ли папа меня с ней отпустить? Если да, то не напорю ли я опять какой-нибудь чепухи? Но вдруг до меня доходит: это же Манобан – девушка моей мечты! Я должна попробовать. Ради Айрин и Гэбби, а главное, ради себя самой.
– Я… весь день буду занята. Освобожусь только поздно вечером, – говорю я, стараясь обходить трудные темы.
– Я тоже к вечеру освобожусь, – отвечает Лиса, опять слегка пожимая плечами.
Как мило это у неё выходит!
– Тогда напиши свой номер вот здесь. – И я подхожу к ней, листая блокнот в поисках страницы, не исписанной стихами или аккордами и не исчирканной каракулями.
Вот, нашла. И что я вижу? На первом же свободном листке Лиса уже вывела аккуратными печатными буквами свое имя, а рядом номер телефона.
– Ого! Ловко! – восклицаю я и перестаю теребить блокнот.
Лиса в очередной раз растапливает мое сердце улыбкой:
– Это еще один мой приемчик. Я опытная.
Несколько секунд мы оба просто стоим и улыбаемся. Наконец мне становится немножко неловко, я прощаюсь, теперь уже по-настоящему, и бегу к дому.
У меня свидание! С Манобан! Оглянувшись, я вижу, что она не ушела. Смотрит на меня и улыбается. Я машу ей, уже не чувствуя неловкости. Мне тепло и приятно. Как будто внутри меня зажегся огонек.
Лалиса Манобан хочет со мной встретиться! Со мной! Это для меня пока непривычно – думать о живом, настоящей Лисе, а не о картинке, которую я видела из окна. Она, кажется, отвечает мне взаимностью. Становится чуточку страшно. В хорошем смысле. По-моему, мне это нравится.