17. Маринка
— Не беспокойся, она со мной, — успокоила княжича Маринка. Улыбку, которой она одарила его, можно было бы назвать очаровательной, если бы в ней не было столько острых зубов.
— Уйди, — прошипела Зося себе под нос.
Улыбка Маринки не угасла.
— Ты выглядишь удивительно несчастной, когда видишь меня, Зося. Разве ты не скучала? — Она крепче обняла Зосю и сказала громче, обращаясь к Йозефу. — Я подруга Зоси. Ну, ты не собиралась меня представить?
У Зоси был такой вид, словно она собиралась убить Маринку средь бела дня, что, вероятно, испортило бы карнавальные гуляния.
Любопытный взгляд Йозефа метался между ними. Он задержался на Маринке, возможно, оттого, что она была одета по-мужски: кораллово-оранжевый кунтуш поверх золотого жупана и свободные штаны, заправленные в ее любимые красные кожаные сапожки. Длинные волосы она спрятала под меховой шапочкой, украшенной павлиньим пером. Ей нравилось думать, что она могла бы сойти за племянницу гетмана.
Губы Йозефа приоткрылись. Прежде чем он заговорил, некая тень резко остановилась рядом с ним, обдав его ледяными брызгами. Хихикая, юноша, одетый в ярко-фиолетовое, запустил снежок княжичу за шиворот и ускользил прочь.
Княжич бросился в погоню, оставив изумленных Маринку и Зосю моргать, глядя ему вслед.
— Я не собиралась забирать его сердце прямо здесь, на глазах у всех, — сказала Зося, помолчав. — Тебе не нужно было буквально набрасываться на меня.
— О чем ты? — Маринка отпустила Зосю. — Кто набросился на тебя? Я просто присоединилась к празднеству и случайно увидела, что ты катаешься как полная неумеха. Разве ты не должна сказать «спасибо»? — Она сдвинула меховую шапку на затылок, чтобы она больше не спадала на лоб.
Зося смотрела на нее острым и оценивающим взглядом.
— А что ты думаешь о том, что я тебе сказала?
Маринка нарочито небрежно пожала плечами.
— Тут не о чем особенно думать, не так ли? — Она развернулась на месте и начала катиться задом наперед, заложив руки за спину. — Я уже сказала тебе, что ты последний человек, кого я бы…
Зося взмахнула руками, вцепившись в подол одежды Маринки.
Маринка замахала руками, пытаясь сохранить равновесие.
— Что ты… Отпусти!
Зося держалась за нее, ее ноги дрожали, как у олененка.
— Отведи меня к берегу озера.
— Ты шутишь! — Все тело Маринки вспыхнуло жаром, когда Зосины руки поднялись по ее груди и легли на плечи. — Я решила, ты притворяешься, чтобы княжич взял тебя за руку! Ты можешь превратить тень в ледяные кинжалы. И не умеешь кататься на коньках?
— Не то чтобы я не хотела научиться. Катания всегда выглядели забавно, но Черная Яга не разрешает мне играть… — Зося побледнела.
Стайка людей пронеслась по обе стороны от них, разноцветные мантии, длинные рукава и косы развевались позади. Зося отпрянула, пытаясь увернуться. Маринка снова обхватила ее за стан, но это не помогло. Зося потеряла равновесие, и они упали с одинаковым выражением ужаса на лицах, причем Зося увлекла Маринку за собой, и та с глухим стуком ударилась спиной о лед.
Какое-то мгновение они просто лежали, отупело глядя друг на друга, ошеломленные. Маринка почувствовала медный привкус крови в том месте, где прикусила губу.
Затем Зося пошевелилась, она разомкнула пальцы, намертво сжимавшие плечи Маринки, и потянулась к ней по бокам, чтобы приподняться. Маринка откликнулась как бы сама собой, схватив Зосю за запястья и подняв ее руки над головой.
Глаза Зоси стали круглыми, как блюдца. Ее зрачки были так расширены, что глаза казались почти черными.
И разве ты не всегда хотела, чтобы она оказалась перед тобой — вот так? — прошептал самый громкий из голосов, которые шумели в голове Маринки. Второй голос, который был ужасно похож на Беатин, кричал, что это не входило в их замыслы.
Маринка наблюдала, как одинокая блестящая снежинка застыла на изгибе Зосиных губ, и тогда подумала, что Зося, наверное, уже могла бы вырваться из объятий. Если бы она хотела избавиться от Маринки, у нее по всему телу были бы синяки.
Дрожь, не имевшая ничего общего с холодом, пробежала у нее по спине. Ее сердце пропустило удар. И второй. Она не знала, было ли это просто из-за их положения или из-за того, что ее сердце всегда стучало чаще, когда рядом оказывалась Полночь. Румянец на Зосиных щеках был заразительным. Она чувствовала тяжесть тела даже сквозь все слои одежды.
— Вам нужна помощь? — спросил кто-то, подкатившись к ним.
По коже Маринки пробежали горячие мурашки, и она моргнула, к своему ужасу осознав, что все это время на них пялились.
— Нет! — отрезала она, приходя в себя и осознавая, насколько высоким был ее голос. Она отпустила запястья Зоси и отпрянула, стараясь, чтобы отдернутые руки выглядели как естественное движение, а не как поспешное отступление.
Они еще трижды падали, пытаясь встать. Маринка была почти уверена, что все смотрят на них и смеются. Они выглядели совершенно нелепо, учитывая, что Зося была намного выше, но при этом изо всех сил цеплялась за Маринку.
— Кровь Господня! — выпалила она. — Не переусердствуй. Перенеси вес вперед.
Зося так и сделала, раскрасневшись, сжав губы в тонкую линию и крепко вцепляясь в Маринкины предплечья. Маринка также схватила Зосю за предплечья, потому что не собиралась держать ее за руки.
Ее собственные руки в перчатках, подбитых мехом, казались слишком горячими и потными. Она снова медленно откатилась назад, таща за собой Зосю, и их унесло потоком конькобежцев, которые чертили круги по покрытой инеем поверхности озера.
— Вот уж не думала, что ты можешь быть настолько ужасна в чем-то.
Зося нахмурилась, явно встревоженная тем, что в чем-то не преуспела.
— Как я уже говорила, меня не отпускали развлекаться. Разве с тобой было иначе? Рыжая Яга научила тебя кататься на коньках?
Маринка почти что рассмеялась. Бабушка никогда бы… Она не могла вспомнить, кто ее этому научил. Это было давным-давно, еще до того, как встретила ведьму, до того, как поселилась в Полуденном Лесу.
— Нет. Нынче я уже не могу вспомнить, кто меня обучал. Нам с Беатой стоило бы покататься на пруду возле дома Белой Яги.
— У тебя все выглядит так просто. И это, — добавила Зося, когда падающий снег растаял, не успев коснуться Маринки. — Твоя колдовская жара. Ты даже не задумываешься, когда накладываешь эти чары!
Маринка приподняла бровь.
— Я много упражнялась. Я могла бы растопить дыру во льду у тебя под ногами и погрузить тебя в глубины озера.
Зося крепче сжала ее руки.
— Бабушка… строгая. Она хочет, чтобы я была самой сильной, чтобы я победила тебя. Она даже не позволяла мне отправиться за княжичем, пока я не научилась сама летать по ветру. Твое обучение как-то отличалось?
Зося выглядела удивленной.
— Ты уже могла путешествовать по ветру, когда она впервые отправила тебя в путь? Сколько тебе было лет?
— Двенадцать. А что, ты не могла? Сколько тебе было лет, когда ты научилась?
— Четырнадцать, — неохотно призналась Зося, нахмурившись.
Маринка моргнула, а затем по ее лицу расплылась широкая ослепительная улыбка.
— Ого.
Зося нахмурилась еще сильнее.
Они уже почти добрались до дальнего края озера, где Маринка собиралась ссадить свою соперницу на берег. Вместо этого она покатилась дальше, увлекая Зосю за собой в очередную петлю по льду, не совсем понимая почему и сознавая, что не должна этого делать. Если Зося и подумала что-то насчет этого, то ничего не сказала и не попыталась ее остановить.
— Когда ты впервые смогла управлять тенями? — спросила Маринка. — Тебя когда-нибудь посылали за кем-нибудь, кто не был княжичем?
Бледные хлопья падали вокруг, словно вуаль, отделяя их от других катающихся. В белом вихре они очутились вдвоем, крепко прижавшись.
— Тебе приходилось иметь дело со всеми этими княжнами и крестьянскими девушками, которые приходили умолять ведьм о помощи?
— Никто никогда не забирался так далеко в темноту, — сказала Зося. — Черная Яга ненавидит посетителей. Она бы послала меня напасть на любого, кто осмелился бы ее потревожить. Мне было тринадцать, когда я научилась управлять тенями. Ты когда-нибудь представляла, какой была бы жизнь, если бы они нас не приютили?
— Иногда. Есть ли в вашем лесу другие живые существа? Я дружу с нашими русалками. Бабушка заставляла их гоняться за мной. Она говорит, что я учусь быстрее, когда мне что-то угрожает.
— Она говорит в точности как ее сестра. Черной Яге показалось забавным, что дракон, вернувшийся в пещеру высоко в горах, попытался меня съесть.
Слова лились рекой, они обменивались странными и болезненными детскими историями. Историями, которыми Маринка и не думала делиться ни с кем, кроме Беаты, потому что никто иной бы ее не понял. Она отбросила мучительную мысль о том, что отдает слишком много, разрушая границы между ними.
— Я думаю, хуже всего было, когда она заставляла полировать черепа других прислужниц, поскольку знала: она принуждала тебя к этому только как напоминание о том, что ты можешь закончить так же, как они. — Теперь шаги Зоси были увереннее. Она говорила чересчур небрежно и в прошедшем времени, как будто уже пыталась отстраниться от всего этого. — Я всегда радовалась, когда она отправляла меня на поиски княжича.
— Ты будешь скучать по этому, — сказала Маринка. — Это волнение. Эта опасность… — Безумная гонка, чтобы добраться до цели раньше своей противницы. Вызов. Угроза неудачи. Этот порыв, не похожий ни на что иное. — Ты действительно собираешься сбежать? Ты правда хочешь перестать быть Полуночью? После всего? Неужели тебе это хоть немного не нравится?
Зосе полагалось чувствовать то же, что и она.
— Разве тебе не нравится осознавать, что у тебя есть сила оторвать человеку голову от шеи, переломать ему все кости? Разве тебе не нравится ходить в тени, зная, что ты чудовище, а не жертва?
— Мне не нравится, когда люди шарахаются от меня, как от чего-то ужасного.
— Да это ведь самое прекрасное! Когда они съеживаются и дрожат. Послушай, я… я сохраню твою тайну. — Из уважения к нашему соперничеству, сказала себе Маринка. — Тебе не обязательно говорить Черной Яге, что ты забрала другие сердца; просто притворись, что этого никогда не было. Не делай ничего безрассудного.
Зосе не нужно было отвечать словами, потому что ее взгляд говорил сам за себя: не могу поверить, что ты это произносишь.
— Заткнись, — огрызнулась Маринка, и жар прилил к ее щекам. — Просто подумай об этом.
Подумай о том, от чего ты отказываешься, что оставляешь позади.
— Ты не такая, как они! — Она мотнула подбородком в сторону других катающихся. — Неважно, как сильно тебе нравится притворяться. Неважно, какой наряд ты наденешь, ты никогда не станешь одной из них. В тебе слишком много тьмы. Тебе не сбежать. Тебе здесь не место. Ты этому месту не принадлежишь.
Зося принадлежала тому же, что и она, и Беата, и…
— Они не так уж сильно отличаются от нас, — сказала Зося. — И мне больше не место в лесу. Я почувствовала вкус свободы. Я попробовала на вкус сердца, и это изменило меня. Теперь я не смогу стать собой прежней, даже если бы попыталась. Я не ненавижу быть Полуночью.
Волна облегчения захлестнула Маринку.
— Не всегда. Но я не хочу быть чьим-то ручным чудовищем. Я хочу сама выбирать свою судьбу. Я буду стоять на том, что сказала раньше. Ты можешь пойти со мной. Не сделай неправильный выбор.
— Ты знаешь, что, когда ты это говоришь, мне просто хочется отказать тебе.
— Тогда зачем ты вообще явилась поговорить со мной?
— Может быть, я здесь только для того, чтобы отвлечь тебя.
Зося слабо улыбнулась.
— Знаешь, я думала, ты будешь счастлива избавиться от меня. Ты говоришь так, будто не хочешь, чтобы я уходила. Ты волнуешься, что станешь скучать?
Маринка стиснула зубы.
— Я хочу сказать, что ты не можешь убежать, потому что мне все еще нужно показать всем, что я лучше тебя.
— И как дело идет?
— Я… думаю, я делаю успехи.
— Ты еще не победила.
— Всегда такая самоуверенная… — Маринка крепче сжала Зосины предплечья, а затем закружила в диком вращении.
Зося зашипела сквозь зубы:
— Маринка.
Маринка запрокинула голову и рассмеялась.
— Ты будешь скучать по тьме. Я видела, как ты вечно щуришься на солнце. Ты будешь скучать по тишине и по охоте на княжичей. Ты больше никогда не сможешь покататься на лошадях Черной Яги.
— Откуда ты узнала о лошадях?
— Я… — Маринка замедлила вращение. Это было то бесценное знание, которые она с одержимостью раскапывала, пытаясь побольше узнать о Полуночи, ее слабостях, привычках, о том, какой она была. Но она скорее умерла бы, чем призналась в этом вслух. — Ты мне говорила. По дороге сюда я узнала, что твоя бабушка держит лошадей.
— Я никогда тебе этого не говорила.
— Ну, не то чтобы это было секретом, — взволнованно сказала Маринка. — Мы были рядом с двенадцати лет. — Их соревновение, их соперничество длилось уже без малого шесть лет. Единственными людьми, которых она знала так долго, были Бабушка и Беата. — Никто не знает тебя так, как я.
Глаза Зоси слегка расширились.
— Я уверена, что ты тоже кое-что выяснила обо мне.
— Например, твоя чрезмерная склонность к показушничеству, когда ты вихрем врываешься, и твоя склонность сводить людей с ума?
Губы Маринки невольно изогнулись в улыбке.
— Вот видишь? Ты тоже меня знаешь.
Зося бросила на нее взгляд, который она не смогла разгадать.
— Тогда почему бы нам не держаться вместе?
— Поскольку… — Маринке пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить самообладание, не дать выплеснуться наружу всем своим чувствам.
Поскольку, поскольку, поскольку.
Поскольку она не могла просто отмахнуться от всего того негодования, которое все росло и крепло в ней.
Поскольку она не могла отказаться от желания завладеть сердцем княжича Йозефа. Она не могла снова расстроить Бабушку.
И поскольку… поскольку она не была готова к тому, что их игра закончится.
— Все не так просто.
— Ты все усложняешь.
— В этом часть моего обаяния! — Маринка по выражению лица Зоси поняла, что та теряет терпение. Она видела такое же у Бабушки и Беаты, когда творила нечто глупое, детское или безрассудное, а им приходилось разбираться с проблемами.
— Почему ты вообще хочешь, чтобы я пошла с тобой? — выпалила она. Это было не то, что она хотела сказать. Она собиралась бросить в ответ оскорбление. Отказ Зосе вертелся у нее на языке, но вместо этого срывались иные слова, и она слышала, как повторяет все то, что говорила ей Бабушка. — Я порывистая. Неосторожная. Глупая. Я не думаю. На самом деле ты не хочешь объединяться со мной. Ты говоришь это только потому, что боишься, что мы привлечем к себе внимание, если продолжим сражаться. Что произойдет, если мы все-таки сбежим и я сделаю что-то, что тебе не понравится? Что произойдет, когда я устрою что-то безрассудное? Что ты будешь делать, когда я выйду из себя, или отвлекусь, или наброшусь и попытаюсь причинить тебе боль…
Раздался долгий рев трубы. Звук был настолько оглушительно громким, что воздух задрожал.
Зося повернула голову на шум. Маринка никогда еще не была так благодарна за то, что ее прервали. Она резко остановилась на покрытом снегом берегу озера. Солнце уже скрылось. Сумерки окутали вечерней синевой снег, небо и лес.
Мимо проносились люди, они соскальзывали со льда, наклонялись, утыкаясь носами в меховые воротники, чтобы отстегнуть коньки. Огненный свет факелов то тут, то там пробивался сквозь сумрак. Только они вдвоем стояли неподвижно.
— Я бы накричала на тебя, — сказала Зося, все еще держа Маринку за предплечья и привлекая ее внимание. — Если бы это случилось, если бы ты сделала что-то, что мне не по нраву, или устроила что-то безрассудное… когда ты устроишь что-то безрассудное, потому что я уже знаю, что ты это сделаешь. Я знаю, что мы будем сражаться. Мне нравится сражаться с тобой. Ты никогда не отступаешь перед вызовом. Ты никогда не сдаешься. Ты невероятно сильная и невероятно упрямая, и ты так быстро приспосабливаешься. Почему бы мне не захотеть, чтобы кто-то подобный был со мной? Я не шутила, когда сказала, что вместе нас будет не остановить. И если ты думаешь, что взаправду можешь причинить мне боль… — Она помолчала, вызывающе вздернув подбородок. — Ты не можешь. Ты не станешь. Ничто из этого не сломит меня. Поверь.
Маринка сглотнула, почувствовав вдруг комок в горле. Она всегда считала, что Полночь считает ее слабой и недостойной, не стоящей ее внимания. Но сейчас она смотрела на Маринку так, словно правда имела в виду то, что говорила, как будто правда хотела, чтобы та пошла с ней. Как будто Маринка была наградой, такой же редкой и удивительной, как непорочное сердце княжича.
Это было несправедливо.
Было несправедливо, что это Зося. Почему это не мог быть кто-то другой? Из всех людей на свете. Никто никогда не смотрел на нее так. Ни Бабушка. Ни даже Беата. Ей хотелось, чтобы Зося смотрела на нее так всегда. Все эти часы, все эти годы она была одержима Полуночью и думала, что она была недосягаемой, недостижимой. Впервые с тех пор, как все это началось, Маринка почувствовала, что наконец-то одержала верх.
— Но если, — прошептала она, — я не захочу тебе поверить?