Исчезни снова

Иногда всё начинается не с громкого события, а с тишины. С той особенной, вязкой тишины, что висит над полем, когда солнце уже клонится к горизонту, а ветер лениво шевелит сухие травы. Именно в такой тишине, на крыше старого, местами ржавого «Форда», сидит она — девчонка с глазами цвета выгоревшего неба. Машина стоит посреди заброшенного шоссе, где асфальт давно треснул, а дорога будто забыла, куда ведёт. Вокруг — бескрайние просторы: горы, облитые золотым светом. Поле тянется до самого горизонта, где небо и земля сливаются в одно, как будто мир решил стереть границы. Воздух пахнет пылью и нагретым металлом. Внизу, у колеса, мирно лежит её пёс. А она сидит, поджав ноги, и пишет. В старой тетради с пожелтевшими страницами. Пишет не просто слова — это попытка выскрести себя изнутри, собрать по крупицам из забытых голосов, утраченных прикосновений, из того, что когда-то называлось жизнью. И вот, рука замирает, и на бумаге появляются первые слова — как выдох, как признание:

«Три долгих года я бреду по этим дорогам — бесконечным, как трещины в разбитом зеркале. Штаты продолжают сменять друг друга. Рядом со мной только он. Пёс. Его дыхание — неровное, тёплое. Его шерсть пропахла пылью и дождями. Его взгляд — жёлтый, как уличный фонарь. Он не спрашивает, куда мы идём. Он просто идёт. Весь мир, который был моим, рассыпался, как песок сквозь пальцы. «Что со мной не так?» — спросите вы. Я только усмехнусь, потому что смех — это последнее, что у меня осталось. Как объяснить то, чего не понимаешь сама? Как рассказать, что значит проснуться однажды и понять: всё, что ты любила, — исчезло? Не сгорело. Не разрушилось. Не ушло. Просто стерлось, будто ластиком, оставив после себя только пустоту да этот проклятый вопрос: почему я?

Город, который был домом, теперь — призрак. «Вейлмор» был похож на сигаретный окурок, втоптанный в грязь — выгоревший, пропитанный гарью, но всё ещё тлеющий где-то в глубине. Он состоял из прогнивших насквозь бетонных домов. Заводы, раскиданные по окраинам, дышали в небо токсичными облаками, окрашивая закаты в ядовито-розовый цвет. По вечерам воздух становился густым, липким, им невозможно было дышать — он застревал в горле комком горечи. Главная достопримечательность — бар "Last Chance". Внутри всегда пахло дешёвым виски и отчаянием. Мужчины с пустыми кошельками и полными стаканами клеили к стойке потускневшие взгляды, а в полутьме у стены, в дымной завесе, их поджидали женщины — усталые, с натянутыми улыбками, будто играли в игру, правила которой все давно ненавидели. По ночам я лежала без сна, слушая, как где-то вдалеке воют сирены. Копы, которым сообщили о найденном теле. Скорые, увозившие тех, кому, возможно, повезло больше. Мама говорила, что нужно молиться за этих людей. Папа молча проверял замки на дверях.

Ах да, семья... Порой мне кажется, что сколько бы времени ни прошло, образ отца навсегда останется в моей памяти. Его лицо — слегка грубоватое, но взгляд — спокойный, глубокий, с той добротой, что смягчает даже самые резкие черты. Высокий, с плечами, будто созданными, чтобы укрывать от всех страхов. До сих пор помню, как его руки — покрытые татуировками и небольшими шрамами от службы — всегда пахли порохом, металлом и чем-то родным.
Мы переехали в «Вейлмор», потому что ему предложили «работу мечты» — так он называл контракт с Blackwater Security. Это был не просто охранный пост — он стал частью охраны секретного объекта. «Вейлмор» скрывал в себе оружейную базу, где разрабатывали экспериментальное вооружение. «Большие деньги, малышка», — говорил он, усмехаясь, но я видела, как его глаза задерживались на окнах, как он вздрагивал от резких звуков, как его тело было напряжено даже в кресле перед телевизором. Он чувствовал, что мы живём на границе двух миров — обычного и того, где решения принимаются в тени. И именно здесь, среди полуразрушенных фабрик и заколоченных витрин, он стал моим проводником в этот другой мир.

«Охота» — как просто он это называл. Но для отца это было больше, чем увлечение. Это был ритуал, почти священный. С ним всегда были его старые товарищи по службе — такие же, как он, крепкие, немногословные, с руками, знающими вес оружия. Они пили пиво из жестяных банок, смеялись, вспоминая прошлое. Я с детства наблюдала за этим. Стояла у окна, провожала их взглядом и мечтала, что однажды он возьмёт меня с собой. И вот мы переехали. Отцовские друзья исчезли. Но охота осталась. И я знала: рано или поздно он позовёт меня.
Однажды он распахнул дверь моей комнаты, глаза блестели, как у мальчишки.
— Хейли, у тебя пять минут на сборы, пока мама не вернулась от соседей. Я жду внизу!
Что-то внутри дрогнуло.
— Куда? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— На охоту, — он ухмыльнулся и исчез за дверью.
Мы ехали в его стареньком «Форде», а он объяснял мне каждую мелочь: как держать оружие, чтобы отдача не выбила запястье, как встать в стойку, как поймать цель. Я кивала, стараясь запомнить каждое слово. Иногда он не просто стрелял по мишеням, а всерьёз охотился — чаще на зайцев или птиц. Я лишь наблюдала. Помню, как однажды после выстрела я вздрогнула — не от звука, а от того, как изменилось его лицо. В глазах мелькнула тень скорби. Но через мгновение он обернулся ко мне, улыбнулся и сказал:
— Вот и ужин.
А спустя несколько месяцев, когда мы возвращались домой, а солнце медленно опускалось за горы, отец протянул руку к бардачку. За откинувшейся дверцей сначала вывалился пакет чипсов, а затем тусклый луч встроенного фонарика осветил что-то металлическое.
— В следующий раз стреляешь сама, — сказал он вдруг, не глядя на меня.
Я наклонилась ближе. Это был пистолет — серебристый, с рельефным узором и кожаными вставками на рукоятке. На стволе было выгравировано моё имя: «Хейли».

Помню, как мама, убираясь в моей комнате, однажды нашла его на полке. Ооо, в тот вечер отец выслушал немало упрёков о безответственности и ужасном отношении к дочери. Он не сказал ей ни слова в ответ, а когда она успокоилась — извинился. На следующий день, пока мамы не было дома, он проделал тайник под полом моей комнаты и вернул туда причину вчерашнего скандала.

Мать всегда была против наших «прогулок» с отцом. Она и остывший ужин подолгу ждала нас дома. Её лицо каменело, когда она замечала пятно грязи на моей футболке.
— Хэнк, ты опять позволил ей стрелять?! — шипела она.
Он лишь усмехался:
— Эстер, ей это нравится.
Я знала — они любят друг друга. Это было видно по мелочам, которые значили больше любых слов. Помню, как он поправлял ей одеяло перед сном, как она стирала его камуфляж, хотя ненавидела запах пороха. Но их миры были разными: он жил в реальности, жестокой и унылой, а она мечтала о мире, где этого не существует. Мама пыталась приобщить меня к своему миру. Вязание, выпечка, уборка — всё это казалось мне пыткой. Меня не привлекал запах её духов, фартук с рюшами, её фразы вроде: «Настоящая девушка должна...»
Но когда она болела, я сидела у кровати и читала ей. Когда у неё дрожали руки после ссоры с отцом, я молча заваривала чай. И в эти моменты я понимала — она просто боялась. Боялась этого города, боялась за меня, боялась, что её дочь вырастет в мире, где умения, полученные от отца, будут важнее её фантазий. Теперь, когда их нет, я иногда ловлю себя на мысли, о том, что её опасения оказались чертовски правдивы. Но это знание не помогло бы мне выжить — в отличие от уроков отца...
Выходит, они оба были правы.

Несмотря на всю свою мрачность, всё-таки был один уголок, где чертов город не мог до меня дотянуться. Наш задний двор с огромным деревом. Его листья шелестели и как будто рассказывали секреты, которые знали только мы с Псом. Утром я всегда выходила на веранду с кружкой чёрного кофе, Пёс устраивался у моих ног. В эти минуты воздух пах не выхлопами и гнилью, а мокрой землёй и чем-то неуловимо свежим. Если прислушаться, можно было даже услышать пение птицы. Иногда, если повезёт, я успевала допить кофе до того, как где-то хлопала дверь, раздавался мат или завывала сирена. Но эти несколько минут — они были мои. Настоящие.

А потом я шла в школу, переступая через блевотину на тротуаре, и город снова затягивал меня в свою грязную пасть. Серая, потрёпанная, как и все в этом городе, школа стояла на окраине района. Коридоры, пропахшие дешевым дезинфектантом, стены, исписанные похабными надписями и признаниями в любви, которые к концу недели закрашивали серым цветом. Учиться я не любила. Но училась хорошо — не потому что горела желанием, а просто потому что у меня это неплохо получалось. Да и что ещё было делать в этом болоте? Но если оценки у меня были в порядке, то с людьми сложилось не очень. Даже в такой дыре, как эта нашлась своя «королева» — Тейлор Риверс. С фальшивой улыбкой, как у тех, кто привык считать себя центром мира. Она заметила меня сразу:
— О, смотрите, новенькая! — её писклявый голос разносился по всему коридору. Поначалу были просто взгляды. Потом — "случайные" толчки в столовой. Потом — шепот за спиной, смешки, когда я проходила мимо. Однажды она устроила так, что весь класс узнал про моего отца — "наемника, который убивает людей за деньги".
— Твоя мать тоже, наверное, шлюха, раз вы переехали сюда? — прошипела она как-то, когда мы остались наедине в туалете. Я не ударила её, но до сих пор жалею об этом. Не все, конечно, были такими. Нашлись и хорошие или хотя бы адекватные ребята. Они не лезли в душу, не спрашивали лишнего — и за это я их ценила. Учителя, как казалось, постоянно были уставшими, как и все здесь. Но некоторые — как миссис Райли — ещё пытались что-то изменить.
— Хейли, — как-то сказала она, задержав меня после урока, — ты могла бы лучше, если бы...
— Если бы что?
Она вздохнула, поправила очки:
— Если бы не старалась быть незаметной.
Я не ответила. Но в тот день впервые задумалась. Школа была отражением города — грязным, разбитым, но где-то в ее уголках ещё теплилась жизнь. Но потом звенел звонок, я выходила на улицу, и меня накрывало всё той же безысходностью.

Первые месяцы после переезда я слонялась по грязным улицам от безделья и нежелания терпеть гостей в доме. Я забредала в самые далекие, а иногда и ужасные уголки города. Всё нагоняло тоску, было грязным и невероятно отвратительным. Однажды я наткнулась на огромные заброшенные трибуны — они были разломаны и разрисованы ярким граффити. Вокруг была тишина.

Я сидела и наслаждалась видом сверху, как вдруг сзади послышались шаги. Я обернулась, в мою сторону по ступенькам спускался какой-то парень. Он подошёл и стал рядом с моим креслом, больше ничего. Я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх, он смотрел на меня.
— Я думал, так и будешь сидеть, — ухмыльнулся парень, — это не ты случайно та новенькая?
— О чем ты? — я прекрасно понимала, о чем он говорит.
— Я видел тебя в школе. Красотка Тейлор наступила тебе на ногу. А ты в ответ плюнула ей в спину.
— Если ты собираешься её защищать...
— Вовсе нет, это наоборот было смело. — он поднялся на ряд выше, прошёл за моей спиной и, перепрыгнув сидение, указал на одно из них:
— Можно?
Я кивнула. Он сел и закинул ноги на соседний ряд, руки скрестил на затылке. Его черные, короткие волосы, взъерошенные в легком беспорядке, отливали влажным блеском. Густые, угольные брови нависали над черными глазами, придавая лицу мрачность. Нос с горбинкой добавлял профилю дерзости, а свежая царапина на губе переливалась алым. Из-под ворота потертой кофты выглядывало продолжение татуировки — темные линии. Широкие джинсы, висевшие на ремне, белая майка, кофта с капюшоном, будто снятая с чужого плеча, запачканные кеды со стертой подошвой. В этой кажущейся простоте была странная гармония — будто каждая деталь, каждый штрих на теле складывались в единый рисунок. Он показался мне не просто человеком, а личностью, которая высечена из времени, ветра и городских улиц. Он долго молчал, смотря на закатывающееся за горизонт солнце. Я тоже молчала и смотрела. Как сейчас помню... тогда у меня впервые за долгое время не возникло того самого странного, неловкого ощущения, к которому из-за переезда и знакомства с людьми я привыкла. На душе было спокойно.
— Дым из труб всегда красиво сливается с закатом. Как будто заводы наконец-то делают что-то прекрасное, — я посмотрела на него, он всё так же не отводил глаз от заката, а потом, немного погодя, дополнил, — единственный раз, когда их гарь не портит, а дополняет.
На трибунах мы просидели всю ночь. Его звали Майк. Он был на два года старше меня. Мы учились в одной школе и жили через один квартал. Но несмотря на такое близкое расположение, его район был в сто раз ужаснее, чем мой. Его мать умерла, когда ему было 3 года, от рака лёгких. Отец, потеряв жену, стал пить и регулярно избивать сына.
— Это тоже он? Ты поэтому не идёшь домой, а болтаешь здесь со мной? — спросила я, опустив взгляд на рассечённую губу.
— Ерунда, я уже привык, — небрежно сказал он, докуривая третью сигарету за этот вечер.
Я рассказала ему о себе — о семье, о переезде в «Вейлмор», о том, как всё было на самом деле. Развеяла слухи, хотя вряд ли он в них и верил. Потом заговорила о своём псе и о дворе. Он слушал, иногда усмехаясь, будто мои истории казались ему слишком наивными. Но не перебивал. Может, ему было интересно, а может, он просто не хотел быть грубым. Когда на крышах появились первые лучи солнца, он встал, и мы разошлись без лишних слов.
А потом он заступился за меня, когда идиотка Тейлор выхватила у меня из рук телефон и начала читать переписки во весь голос. Я попыталась его забрать, но она подняла его вверх. Вдруг за её спиной появился Майк, смех других ребят сразу стих, а она не успела обернуться, как он уже держал телефон у себя в руке.
— Мне бы хотелось сказать что-то обидное, но для этого ты должна хоть что-то значить, — он смотрел на неё холодным, равнодушным взглядом, а она стояла не шелохнувшись. Майк обошёл её, протянул мне телефон и направился к выходу.
— Думаешь герой, Майк?! Ты просто жалкий сирота! Давай, иди домой к папаше-алкашу! — она истерично кричала ему в спину, но он даже не обернулся.

Так мы стали друзьями. До сих пор вспоминаю его, до сих пор пытаюсь представить, каким он видел этот мир. В памяти всплывают вечера, проведённые вместе, и иногда мне кажется, что именно он заставил меня полюбить «Вейлмор» — хотя бы отчасти. С ним город казался ярче, интереснее, живее в сто раз. С ним я впервые попробовала пиво и сигареты. Ни то, ни другое мне не понравилось, но иногда, за компанию, я могла выпить банку-другую. В холодные дни мы сидели у меня дома — но только когда никого не было. К себе он не звал. Я прекрасно понимала, что родителям не понравится такая дружба, поэтому о Майке никогда не рассказывала. И всё было хорошо... пока однажды мама не вернулась с работы раньше обычного. Мы лежали на газоне заднего двора, наблюдая, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву. И вдруг — скрип двери, нервные шаги по лестнице...

— Хейли! Как это вообще понимать... — я встала, а Майк продолжал лежать, лишь слегка приподнявшись на локтях. Она смерила его презрительным взглядом, — Хейли, иди в дом!
Её голос был пугающе тихим. Я не шевельнулась, почувствовала только, как Майк медленно поднимается за моей спиной.
— Миссис Блэйк... — начал он, но мама резко перебила:
— Я знаю, кто ты. Весь Вейлмор знает твоего отца.
Вокруг повисла тишина. Майк замер, будто её слова вогнали его в землю.
— Мама... — попыталась я, но в её глазах читалось не просто раздражение — страх.
— Ты вообще понимаешь, с кем связалась? Его отец... этот человек... — она не договорила, но мы все знали, о чем она. Майк молча опустил голову, но не из стыда — скорее, из усталости. Усталости от того, что его всегда судят за чужие грехи.
— Я ухожу, — пробормотал он и шагнул к калитке, даже не взглянув на меня.
— Майк!
Но он уже шёл по улице, руки в карманах, спина прямая.
Мама схватила меня за руку:
— Сегодня вечером тебя ждет серьёзный разговор с отцом, Хейли! — я не ответила. Потому что в тот момент поняла: она боялась не за меня — она боялась за себя. Боялась, что его тень накроет и наш дом. Вечером она во всех красках описала отцу, что из себя по её мнению представляет Майк и что не понимает, как меня угораздило подружиться с таким, как он. Отец молча выслушал её, он всегда умел слушать, но при этом не отрывал от меня строгого взгляда. А когда мама закончила, он спросил у меня:
— Ты действительно считаешь его настоящим другом?
— Да! — без тени сомнений ответила я.
— Значит, это твой выбор, и в худшем случае ответственность за этот выбор нести тебе самой. Ты поняла?
— Да.
Он встал, взял мать под руку и повёл её наверх, говоря что-то шепотом. У нас всегда были хорошие отношения, отец относился ко мне с пониманием, но в подобные моменты он пытался проявить всю строгость. Однако, этот случай никак не помешал нам с Майком. И тогда мне казалось, что в этом мире вообще ничто не сможет нас разлучить. Я думала что сбежать от такой жизни невозможно, даже если очень сильно захотеть. Думала что смогу полюбить этот город, что впереди меня ждет счастливое будущее. Но, чёрт возьми, как же я ошибалась...»

На состарившуюся бумагу капнула слеза. Место для дальнейших слов промокло и карандаш наотрез отказывался писать. Девчонка с яростью захлопнула тетрадь и отбросила её на капот. Она огляделась: вокруг уже смеркалось, и единственным свидетелем её отчаяния был спящий пес, свернувшийся клубком на земле.Спрыгнув с крыши машины, она подошла к капоту и, стиснув зубы, снова схватила тетрадь. Открывая скрипучую дверь, она услышала, как пес, почувствовав движение, проснулся и с радостью запрыгнул на пассажирское сиденье. Она села внутрь швырнула тетрадь на соседнее сидение и захлопнула дверь. Ключ зажигания провернулся, машина завелась с гремящим рыком. Фары осветили темнеющий путь, и, вырулив с обочины на дорогу, машина направилась к горизонту.