13
Я перекатилась и моргнула. Я лежала, распростершись в изножье кровати, больно упираясь головой в спинку. В изголовье Порслин укуталась в мое одеяло, положила голову на мою подушку и дрыхла изо всех сил, словно какая-нибудь восточная принцесса.
На миг во мне начало подниматься раздражение, но, когда я вспомнила ее вчерашний рассказ, раздражение растаяло и превратилось в жалость.
Я бросила взгляд на часы и, к своему ужасу, увидела, что проспала. Я опоздала к завтраку. Отец настаивал, чтобы блюда приносили и уносили со стола с военной точностью.
Очень стараясь не разбудить Порслин, я быстро переоделась, пригладила волосы щеткой и прокралась вниз к завтраку.
Отец, как обычно, был погружен в свежий выпуск «Лондонского филателиста» и, похоже, едва ли заметил мой приход: верный знак, что на носу очередной филателистический аукцион. Если наше финансовое состояние столь прискорбно, как он утверждает, ему надо быть в курсе текущих цен. За едой он делал заметки на салфетке огрызком карандаша, мысленно уйдя в другой мир.
Когда я проскользнула на свое место, Фели воззрилась на меня холодным неподвижным взглядом, который отработала, наблюдая за королевой Мэри в новостях.
— У тебя прыщ на лице, — бесстрастно сказала я, наливая молоко в хлопья.
Она притворилась, что не слышит меня, но не прошло и минуты, как я была вознаграждена зрелищем, как ее рука автоматически поднялась к щеке и начала ощупывать ее. Все равно что наблюдать за тем, как краб медленно ползет по дну моря в цветных короткометражках в кино — в «Живом океане» или вроде того.
— Осторожно, Фели! — заметила я. — Он вот-вот лопнет.
Даффи подняла взгляд от книги — «Зеркала для Лондона и Англии», которую я присмотрела на празднике. Она сама ее купила, свинья!
Я взяла на заметку утащить ее попозже.
— Что имеется в виду, когда говорится, что копченая селедка без горчицы? — спросила я, указывая на книгу.
Даффи хваталась за любую возможность продемонстрировать свои обширные познания.
Я уже освежила в мозгу то, что знала о горчице, — прискорбно мало. Я знала, например, что она содержит, помимо прочего, олеиновые кислоты — эруковую, бегеновую и стеариновую. Я знала, что стеариновая кислота содержится в говяжьем и бараньем жире, потому что однажды подвергла жирное воскресное жаркое миссис Мюллет химическому анализу и обнаружила, что эруковая кислота получила название от греческого слова, обозначающего «рвать, блевать».
— Копченая селедка в XVI и XVII веках считалась блюдом для низших слоев общества, — ответила Даффи, одарив меня особенно испепеляющим взглядом на слове «низших».
Я глянула на отца, проверить, смотрит ли он на нас, но он не смотрел.
— Николас Бретон называл ее хорошей плотной едой для грубого желудка, — продолжила она, изгибаясь и прихорашиваясь в кресле. — Он также сказал, что старая морская щука — это вид рыбы, на случай если ты не знаешь, — все равно что камзол без геральдической эмблемы, что означает слугу, который не носит герб своего хозяина.
— Дафна, пожалуйста... — произнес отец, не поднимая глаз, и она уступила.
Я знала, что они имеют в виду — и думают, что я не понимаю, — Доггера. Военные действия в Букшоу таковы — невидимые и временами безмолвные.
— У Фостеров новый корт для бадминтона, — внезапно сказала Фели, ни к кому конкретно не обращаясь. — Шейла собирается использовать старый для парковки своего «даймлера».
Отец что-то проворчал, я видела, что он больше не слушает.
— Она такая стильная штучка, — продолжила Фели. — Заставила Копли вынести десертные тарелки на южную лужайку, но вместо мороженого сервировали улиток-эскарго! Мы ели их сырыми, как устриц. Так захватывающе!
— Ты бы лучше побереглась, — заметила я. — Сборщики улиток иногда по ошибке подбирают пиявок. Если проглотишь пиявку, она вылезет из твоего желудка наружу.
Лицо Фели побелело, как стена.
— Было что-то такое в «Хрониках Хинли», — с энтузиазмом добавила я, — недели три назад, если я верно припоминаю, о мужчине из Святой Эльфриды — это недалеко отсюда, кстати, — который проглотил пиявку, и пришлось...
Но Фели отшвырнула кресло и вылетела прочь.
— Ты снова провоцируешь сестру, Флавия? — спросил отец, подняв глаза от журнала и заложив указательным пальцем место, где читал.
— Я пытаюсь обсуждать текущие события, — ответила я. — Но ее, похоже, это не очень интересует.
— А, — сказал отец и продолжил читать о дефектах в печатных формах двухпенсовых синих марок 1840 года.
Когда отец присутствовал за столом, мы вели себя хотя бы наполовину прилично.
Я удалилась почти без затруднений.
Миссис Мюллет на кухне пытала труп цыпленка бечевкой.
— Их не пожарить как следует, если хорошенько не связать, — сказала она. — Так мне говаривала миссис Чедвик из Нортон-Олд-Холла, а она должна знать. Это она меня научила. Напоминаю тебе, что это было во времена леди Рекс-Уэллс, задолго до твоего рождения, дорогуша. «Перевяжи их три раза по три, — говаривала она, — и они никогда не разнесут твою духовку». Над чем это вы смеетесь, мисс?
Нервный смешок вырвался у меня, когда в мозгу промелькнула внезапная мысль о том, что именно таким образом совсем недавно меня связывали мои единокровные сестры.
Одна мысль об этом напомнила, мне что я еще не отомстила. Разумеется, была эта маленькая шуточка насчет пиявок, но это просто разогрев, не более чем прелюдия к возмездию. Дело в том, что я просто была слишком занята.
Пока миссис Мюллет засовывала обреченную птицу в утробу открытой «AGA», я воспользовалась удобным случаем, чтобы утянуть баночку клубничного варенья из буфета.
— Три раза по три, — сказала я с ужасной гримасой и жутким подмигиванием миссис Мюллет, как будто называю пароль тайного общества, куда входим только она и я. В то же время я изобразила жест победы Уинстона Черчилля, сложив пальцы правой руки буквой «V», чтобы отвлечь ее внимание от баночки в левой.
Вернувшись наверх, я открыла дверь спальни как можно тише. Нет нужды тревожить Порслин, я оставлю ей записку, что вернусь позже, вот и все. Не стоит объяснять, куда я ухожу.
Но в записке не было необходимости. Кровать была идеально застелена, и Порслин ушла.
Проклятье! — подумала я. Разве она не понимает, что должна сидеть в моей комнате, подальше от чужих глаз? Я считала, что дала ей это ясно понять, но, видимо, нет.
Где же она сейчас? Блуждает по коридорам Букшоу, где ее наверняка застигнут? Или вернулась в фургон в Изгородях?
Я намеревалась сопровождать ее в полицейский участок в Бишоп-Лейси, чтобы она сообщила о своем приезде констеблю Линнету. Будучи на месте, я бы не только выполнила свой долг, но и оказалась бы в идеальной позиции, чтобы услышать все, что произойдет между Порслин и полицейскими. Полицейский констебль Линнет в свою очередь проинформирует вышестоящих в Хинли, которые передадут известие инспектору Хьюитту. А я получу от него благодарность.
Это могло быть так просто. Чертова девица!
Я снова прошла через кухню, подмигнув миссис Мюллет и пробормотав: «Три раза по три».
«Глэдис» ожидала меня у стены огорода, а Доггер был в оранжерее, сосредоточившись на работе.
Но, крутя педали, я почувствовала его глаза на своей спине.
Мальден-Фенвик располагался к востоку от Бишоп-Лейси, чуть дальше Чипфорда.
Хотя раньше я никогда здесь не была, место выглядело знакомым, и неудивительно. «Самую красивую деревню в Англии», как его иногда называли, нафотографировали до умопомрачения. Елизаветинские и георгианские домики, деревянные, с крытыми соломой крышами, со штокрозами и ромбовидными оконными рамами, утиным прудом и крошечными амбарами, не только появлялись в сотнях книг и журналов, но и служили декорациями для нескольких известных фильмов вроде «Меда на продажу» и «Мисс Дженкс идет на войну».
«Шпалерные террасы», как это называла Даффи.
Здесь мать Бруки Хейрвуда жила и работала в своей студии, хотя я понятия не имела, какой из коттеджей принадлежит ей.
Зеленый экскурсионный автобус был припаркован перед пабом, пассажиры выходили на главную улицу с фотоаппаратами наготове, размахивая руками во всех направлениях, словно банда стрелков.
Несколько пожилых жителей деревни, застигнутых в своих садиках, начали украдкой взбивать волосы и поправлять галстуки, когда защелкали затворы объективов.
Я прислонила «Глэдис» к древнему вязу и обошла автобус.
— Доброе утро, — обратилась я к леди в шляпе от солнца, как будто я помогала организовывать чай. — Добро пожаловать в Мальден-Фенвик. Откуда вы?
— О, Мел, — сказала она, поворачиваясь к мужчине рядом с ней. — Послушай, какой у нее акцент! Разве она не восхитительна? Мы из Йонкерса в штате Нью-Йорк, детка. Готова поспорить, ты не знаешь, где это.
На самом деле я знала: Йонкерс был родиной Лео Бакеланда, бельгийского химика, неожиданно открывшего полиоксибензилметиленгликолангидрид, более известный как бакелит, работая над производством синтетической замены шеллаку, который до появления бакелита получали из выделений лаковых червецов.
— О да, — ответила я. — Кажется, я слышала о Йонкерсе.
Я пошла следом за Мелом, вооружившимся камерой и направлявшимся к побеленному коттеджу, держась позади, с расслабленными мышцами и потупленными глазами, — надутая дочь, сытая по горло трансатлантическим перелетом.
Переступая с ноги на ногу, я ждала, пока он отщелкает пару кадров с седой женщиной в твидовом костюме, восседавшей на шаткой лестнице и подстригавшей розовый куст.
Когда Мел отошел в поисках новых впечатлений, я постояла секунду у ворот, делая вид, что восхищаюсь садом, и затем, будто пробудившись от неглубокого транса, изобразила мой лучший американский акцент:
— Скажите, — окликнула я, указывая в сторону деревенской лужайки, — не здесь ли живет... как там ее зовут? Художница?
— Ванетта Хейрвуд. Коттедж «Глиб», — жизнерадостно ответила женщина, взмахнув секатором. — Последний справа.
Это было так легко, что мне почти стало стыдно.
Так вот как ее имя — Ванетта. Ванетта Хейрвуд. Определенно, это подходит тому, кто рисует аристократов с гончими и лошадьми.
Вторжение к только что понесшей утрату матери, вероятно, не лучшее проявление воспитания, но есть вещи, которые мне надо знать до того, как их узнает полиция. Я должна это Фенелле Фаа и, в меньшей степени, моей семье. Почему, например, я обнаружила сына Ванетты Хейрвуд в гостиной Букшоу посреди ночи прямо перед тем, как его убили?
Я не ожидала, что его мать знает ответ на этот вопрос, но ведь она может, вероятно, дать мне каплю информации, которая позволит мне выяснить это самой?
Как сказала женщина с секатором, коттедж «Глиб» был последним справа. Он в два раза превосходил по размеру остальные — как будто два коттеджа составили вместе, как половинки домино, чтобы сделать один большой. В каждой половинке был свой парадный вход, окно в свинцовом переплете и собственная каминная труба; каждая половина дома представляла собой зеркальное отражение другой.
Калитка, однако, была только одна, и на ней висела маленькая медная табличка с выгравированной надписью: «Ванетта Хейрвуд, портретист».
Мои мысли улетели к весеннему вечеру, когда Даффи во время одного из обязательных литературных вечеров отца читала нам вслух выдержки из книги Босуэлла «Жизнь Сэмюэла Джонсона, доктора права», и я припомнила, что Джонсон объявил портретную живопись неподходящим занятием для женщины. «Публично практиковать любой вид искусства и пристально смотреть в лица мужчин — очень неделикатно со стороны женщины», — сказал он.
Что ж, я видела лицо доктора Джонсона на фронтисписе книги и не могу представить себе кого-нибудь, мужчину или женщину, кто бы захотел хоть сколько-нибудь долго пристально смотреть на него — это ж натуральная жаба!
За калиткой сад коттеджа «Глиб» являл собой скопление цвета электрик; высокие дельфиниумы во втором цветении, казалось, поднимаются на цыпочках из-за шалфея, отчаянно пытаясь первыми коснуться неба.
Доггер однажды сказал мне, что, хотя дельфиниумы можно заставить цвести повторно, низко обрезав их после первого цветения, ни одному честному садовнику не придет в голову так поступить, потому что это ослабляет стебли.
Кем бы она ни была, Ванетта Хейрвуд явно не честная садовница.
Я прикоснулась пальцем к фарфоровой кнопке звонка и надавила на нее. В ожидании, пока кто-нибудь ответит, я отступила и с интересом уставилась в небо, поджав губы, как будто собиралась небрежно засвистеть. Никогда не знаешь: кто-то может подглядывать из-за занавесок, и важно казаться безвредной.
Я подождала и затем снова нажала на кнопку. В доме кто-то закопошился, послышался скрежет прямо за дверью, как будто кто-то передвигал баррикаду из мебели.
Когда дверь открылась, я едва сдержала возглас. Передо мной стояла мускулистая женщина в бриджах для верховой езды и лавандовой блузке. Ее короткие седые волосы тесно прилегали к голове, словно алюминиевый шлем.
Она вставила монокль в черепаховой оправе в глаз и уставилась на меня.
— Да?
— Мисс Хейрвуд?
— Нет, — сказала она и захлопнула дверь перед моим носом.
Что ж, ладненько!
Я вспомнила, как однажды отец заметил, что если грубость не относится на счет невежества, ее можно воспринимать как верный знак признака принадлежности к аристократии. Я снова нажала на звонок. Попрошу указаний.
Но на этот раз дверь осталась закрытой, и дом сохранял молчание.
Но постойте! У коттеджа два парадных входа. Я просто выбрала не тот.
Я стукнула сама себя по голове и подошла к другой двери. Подняла дверной молоток и постучала.
Дверь сразу же распахнулась, и там опять стояли Бриджи-для-верховой-езды, испепеляюще глядя на меня, хотя на этот раз не через монокль.
— Могу я поговорить с миссис Хейрвуд? — отважилась я. — Это насчет...
— Нет! — громко перебила она. — Убирайся!
Но не успела она захлопнуть дверь, как откуда-то из глубины дома донесся голос:
— Кто там, Урсула?
— Какая-то девица что-то продает, — крикнула она через плечо и затем обратилась ко мне: — Уходи. Нам не нужны никакие печенья.
Я увидела свой шанс и ухватилась за него.
— Миссис Хейрвуд! — закричала я. — Это насчет Бруки!
— Впусти ее, Урсула, — произнес голос.
Когда я проскользнула мимо Урсулы в узкий коридор, она не пошевелила ни единой мышцей.
— Сюда, — сказал голос, и я двинулась на звук.
Полагаю, я наполовину ожидала увидеть угасающую мисс Хэвершем, цепляющуюся за свои заплесневелые сокровища в занавешенной пещере гостиной. Обнаружила я совершенно другое.
Ванетта Хейрвуд стояла в луче солнечного света в эркере и повернулась, протягивая руки, ко мне, когда я вошла.
— Спасибо, что ты пришла, — сказала она.
Она выглядела, по моим прикидкам, лет на сорок пять. Но наверняка ей должно быть намного больше. Как же такое прекрасное создание могло быть матерью этого бездельника средних лет, Бруки Хейрвуда?
Она была одета в изящный темный костюм с восточным шелковым платком на шее, а ее пальцы сверкали бриллиантами.
— Я должна извиниться за Урсулу, — произнесла она, беря меня за руку, — но она энергично меня защищает. Вероятно, слишком энергично.
Я молча кивнула.
— В моей профессии приватность превыше всего, видишь ли, а теперь, из-за всего этого...
Она сделала широкий жест, будто охватывая весь мир.
— Я понимаю, — сказала я. — Мои соболезнования по поводу Бруки.
Она повернулась взять сигарету из серебряного портсигара, прикурила ее серебряной зажигалкой, которая вполне могла быть моделью лампы Аладдина, и выпустила длинную струйку дыма, который, как ни странно, в солнечном свете тоже казался серебряным.
— Бруки был хорошим мальчиком, — заметила она, — но не вырос в хорошего человека. У него был роковой дар заставлять людей ему верить.
Я не была уверена, что она имеет в виду, но все равно кивнула.
— Его жизнь не была легкой, — задумчиво продолжила она. — Не такой легкой, как могло показаться. — И затем, довольно неожиданно: — Теперь скажи, зачем ты пришла?
Ее вопрос застал меня врасплох. Зачем я пришла?
— О, не надо замешательства, дитя. Если ты пришла выразить сочувствие, ты это уже сделала, за что я тебя благодарю. Можешь уйти, если хочешь.
— Бруки был в Букшоу, — выпалила я. — Я обнаружила его в гостиной посреди ночи.
Ну чего мне стоило отрезать себе язык! Нет никакой необходимости его матери знать это — совершенно никакой, а мне не следовало говорить.
Но часть меня знала, что это совершенно безопасно. Ванетта Хейрвуд — профессионал. Она не больше хочет огласки полуночных похождений своего сына... чем я.
— Я хочу попросить тебя о большом одолжении, Флавия. Скажи полиции, если ты должна, но если ты считаешь, что это несущественно...
Она отошла обратно к окну и остановилась, погрузившись в прошлое.
— Видишь ли, у Бруки есть... были свои демоны, так сказать. Если нет необходимости делать их общеизвестными, тогда...
— Я никому не скажу, миссис Хейрвуд, — сказала я. — Обещаю.
Она обернулась и медленно прошлась по комнате.
— Ты удивительно умная девочка, Флавия, — заметила она. И затем, подумав несколько секунд, добавила: — Пойдем, я хочу кое-что показать тебе.
Мы направились вниз по лестнице, а потом вверх, в часть дома, куда я постучала первый раз. Низкие обшитые деревом потолки заставляли ее раз за разом сутулиться, когда мы переходили от комнаты к комнате.
— Студия Урсулы, — сказала она, махнув рукой на комнату, заполненную прутьями и ветками. — Плетеные изделия, — объяснила она. — Урсула — поклонница традиционных искусств. Ее ивовые корзины получали призы и здесь, и на континенте. По правде говоря, — она перешла на конфиденциальный шепот, — запах ее химических препаратов временами выгоняет меня из дома, но ведь это все, что у нее есть, у бедняжки.
Химических препаратов? Мои уши зашевелились, как у старого боевого коня при звуке горна.
— Преимущественно сульфур, — продолжила она. — Урсула использует его пары для отбеливания ивовых прутьев. Они становятся белыми, как полированная кость, видишь ли, но бог мой, что за запах!
Я уже предвидела, что мне светит ночное копание в книгах в химической лаборатории дяди Тара. Мой мозг уже бросился обдумывать химические свойства салицина (С13Н18О7), обнаруженного в коре ивы в 1831 году Леру, и старого доброго сульфура (S). По личному опыту я знала, что ивовые сережки, если их несколько недель подержать в закрытой коробке, начинают издавать жутчайший запах дохлой рыбы — факт, который я взяла на заметку для дальнейшего использования.
— Сюда, — сказала миссис Хейрвуд, ныряя, чтобы не ушибиться головой об особенно низкую балку. — Осторожно голову, и смотри под ноги.
Ее студия была великолепным местом. Ясный северный свет наполнял ее сквозь угловые окна с фрамугами над головой, из-за чего возникало впечатление, будто комната внезапно привела на лесную опушку.
Большой деревянный мольберт стоял на свету, и на нем был наполовину законченный портрет Флосси, — сестры Шейлы Фостер, подружки Фели. Флосси сидела в большом, обитом тканью кресле, поглаживая огромного белого персидского кота, устроившегося у нее на коленях. Кот выглядел почти человеком.
Вообще-то, Флосси тоже выглядела неплохо. Не то чтобы я особенно ее любила, но и зла я на нее не держу. Портрет идеально уловил, как не смог бы даже фотоаппарат, ее тщательно отрепетированную вялость.
— Ну, что скажешь?
Я окинула взглядом тюбики с краской, измазанные краской ковры и изобилие кисточек из верблюжьей шерсти, топорщившихся вокруг меня из жестянок, стаканов и бутылочек, словно тростник на болоте в декабре.
— Очень милая студия, — сказала я. — Вы это хотели показать мне?
Я указала пальцем на портрет Флосси.
— Господи, нет! — ответила она.
Сначала я не заметила, но в дальнем конце студии, подальше от окон, имелись два темных угла, где примерно дюжина полотен без рам были прислонены лицом к стене, а тыльными сторонами, заклеенными бумагой, к комнате.
Ванетта (к настоящему моменту я скорее думала о ней как о Ванетте, чем о миссис Хейрвуд) склонилась над ними, перебирая их, словно папки в огромной картотеке.
— А! Вот она! — наконец произнесла она, вытаскивая большой холст.
Держа его тыльной стороной ко мне, она поднесла картину к мольберту. Переставив Флосси на ближайший деревянный стул, она повернула холст и водрузила на место.
Она отступила, не говоря ни слова и предоставляя мне беспрепятственный вид на портрет.
Мое сердце остановилось.
Это была Харриет.