Глава 16.
Утро было слишком светлым. Солнце било в окно так, будто кто-то снаружи специально пытался вытащить меня из кровати, заставив подняться. Я приподнялась и посмотрела в зеркало. Волосы были спутанные и грязные. Я вздохнула, будто этим можно было выдохнуть всё, что давило изнутри — всю эту вязкую тревогу, которая тянулась со вчерашнего вечера и никуда не исчезла за ночь. В горле был ком. Такой плотный, что даже завтрак казался чем-то невозможным. Я знала, что если суну в рот хоть кусочек, меня вывернет.
Я не стала расчесываться. Просто стянула волосы в неаккуратный хвост, оставив выбившиеся пряди торчать как попало. Зачем стараться? Зачем пытаться выглядеть нормально, если я всё равно чувствовала себя так, будто изнутри по мне кто-то ходит грязными ногами?
Из кухни доносились звуки — как всегда: сковорода, голос мамы, радио и утренние новости. Всё это будто шло из другого мира. Я смотрела в зеркало и не видела в себе ничего живого. Лицо было бледным, губы сухими, под глазами — тени, как следы от ударов. Хотя меня никто не бил.
Я. Сама. Себя.
Каждый день, снова и снова.
Внизу хлопнула входная дверь — папа ушёл. Значит, скоро надо выходить и мне. Школа ждала. Эти коридоры, эти взгляды, эти люди. Я почувствовала, как ладони стали влажными, а сердце будто сжалось до размера крошечной косточки.
На автомате натянула чёрный свитер и джинсы. Потёртые, давно растянутые. То, что не будет выделяться. Я больше всего хотела именно этого — не выделяться. Пройти мимо, остаться незамеченной, просто дожить до конца дня. Но, почему-то, предчувствие внутри шептало: сегодня так не получится.
Я спустилась вниз. Мама мельком взглянула на меня и тут же отвернулась.
— Не поешь? — спросила она, не отрываясь от телефона.
— Нет, — ответила я и уже знала, что на этом наш утренний диалог закончился.
Я вышла из дома. Воздух был влажным, в лицо дул ветер, и я пожалела, что не взяла шарф. Но возвращаться уже не хотелось. Кажется, если бы я сделала шаг назад, я бы так и осталась стоять в прихожей до вечера, приклеенная страхом к полу.
Только бы дожить до перемены. Только бы ничего не произошло... — думала я.
Как только я подходила к школе, внутри всё сжималось. Каждый шаг давался с усилием, будто я поднималась в гору. Вчерашнее ощущение липкой тревоги не исчезло — наоборот, оно растеклось по телу тяжелым ядом.
У входа, как на сцене, стояли Лея и Маргарита. Они опирались на перила, лениво разглядывая проходящих мимо учеников, но как только увидели меня, глаза их вспыхнули. Их поза изменилась — как будто включили свет и пошло главное представление. Они ждали. Меня.
Я замедлила шаг, но не остановилась. В горле запульсировал ком, лицо обдало ветром, и я еще раз пожалела, что не взяла шарф.
— Ну привет, — сказала Маргарита с растянутой, фальшивой улыбкой. — А мы тут как раз обсуждали твою гениальность.
— Не хочешь повторить то, что сказала вчера? — добавила Лея. Её голос был ледяным и насмешливым. — Прямо перед всеми. А лучше — сразу с извинениями. На коленях можно. Зрелищно будет.
Вокруг начинали останавливаться люди. Кто-то приостановил шаг, кто-то уже шептался. Я почувствовала, как в груди зашумело, как будто туда залили кипяток.
— Я не собираюсь извиняться, — выдохнула я, голос был дрожащим, но я стояла, — я сказала правду. Вы глупо поступаете. Вы ведёте себя жестоко. Я не обязана это терпеть. И уж тем более — извиняться за то, что сказала вам об этом.
Лея наклонила голову чуть вбок, прищурилась.
— Вот как. Значит, ты решила поиграть в храбрость?
Я видела, как напряглись плечи у Маргариты. Она шагнула ко мне. Мимо кто-то прошёл, толкнув меня плечом, и я пошатнулась. Сердце билось в горле. Я хотела уйти, но ноги будто приросли к асфальту.
И тут — внезапно, резко, будто кто-то нажал на кнопку — Лея подняла руку и ударила Маргариту кулаком в нос. Быстро, и точно.
Рита вскрикнула, согнулась. Её ладони судорожно прижались к лицу. Кровь пошла сразу, красная, яркая, как будто специально для эффекта.
Я замерла. Мир вырвали из рук. Всё произошло за секунду.
— Она ударила её! — закричала Лея. Глаза её были полны злобы и какой-то почти театральной боли. — Видели?! Она это сделала! Эта психованная!
— Ты с ума сошла?! — завизжала Рита, оборачиваясь ко мне, как по команде. — Зачем ты это сделала?! Что с тобой не так?!
— Чего?.. — прошептала я. — Это... не я. Я стояла. Я...
Но толпа уже сжалась вокруг нас. Люди толпились, кто-то включил камеру, кто-то смеялся, кто-то комментировал:
— Жесть. Она в натуре поехавшая!
— Вот это завтрак!
— Сними! У меня не грузит, быстрее!
— Она реально ударила?! Да ну!
Меня толкнули в спину, я чуть не упала, выставила руки вперёд, чтобы не удариться.
— Я ничего не делала! — крикнула я, но слова проваливались, как в пустую шахту. — Это Лея... это она! Я не трогала Маргариту!
— Врёт! — раздался голос Леи сзади. — Она кинулась на неё! Я видела!
Кто-то дёрнул меня за рюкзак. Кто-то толкнул в бок. Паника поднималась, как волна, заливая всё — разум, голос, дыхание. Сердце колотилось так, будто готово было разорвать грудную клетку.
— Пожалуйста... — прошептала я, задыхаясь. — Я ничего не сделала...
Я уже почти не слышала себя. Всё сливалось в гул, как будто я тонула в буре голосов, в шторме осуждения, лжи и непонимания.
Чьи-то руки резко сомкнулись на моём запястье, и прежде чем я успела понять, кто это, меня потянули в сторону. Вторая рука обхватила меня за талию, крепко, почти болезненно, как будто я могла рассыпаться на части, если не держать. Всё происходило слишком быстро — гул голосов, вспышки телефонов, крики, Маргарита с залитым кровью лицом, Лея, которая стояла и смотрела на меня с ледяной победой в глазах, и я — как будто выдернутая из своего тела, парализованная ужасом.
— Идём, — сказал кто-то рядом, и я узнала голос только тогда, когда уже сделала несколько шагов, а он притянул меня ближе, заслоняя от толпы. Это был Рома.
Я не помню, как мы прошли мимо всех — он просто вёл меня, крепко держа за руку, а я шла, не чувствуя ног, не понимая, куда. Мир стал каким-то расплывчатым, как будто я смотрела сквозь запотевшее стекло. В ушах стоял звон. Казалось, если кто-то дотронется — я упаду. Но Рома не давал упасть. Его рука была тёплой.
— Всё нормально, — говорил он, но я не могла поверить. Не могла вдохнуть. Меня мелко трясло, будто внутри сломалась какая-то пружина, и теперь всё вибрировало, отдаваясь в каждом нерве.
Мы поднимались по лестнице, и я сразу поняла, куда он меня ведёт. За спиной захлопнулась металлическая дверь. Серое небо, ветер, свободное пространство. И никого вокруг.
Я пошатнулась и прислонилась к стене. Тело не слушалось. В груди было так больно, будто там разрасталась какая-то чёрная масса, захватывая всё: лёгкие, сердце, голос.
— Ты в порядке? — спросил Рома и подошёл ближе. Его лицо казалось чужим и знакомым одновременно, расплывчатым, как и всё вокруг. — Эй... Вера... посмотри на меня.
Я подняла глаза. И расплакалась.
Не просто слёзы — это было как прорыв плотины. Я не могла остановиться. Плечи содрогались, голос рвался наружу, дыхание срывалось. Я прижала ладони к лицу, чтобы хоть как-то сдержать всё это, но не вышло.
— Я не делала этого... Я просто стояла... — всхлипывала я. — Они... они всё придумали... я даже не двигалась...
Он не сказал ни слова. Просто подошёл и осторожно обнял. Не резко, не навязчиво, как будто спрашивал без слов: «Можно?» И я позволила. Потому что больше не могла держать всё внутри.
Я уткнулась в его плечо. И плакала.
Он молчал. Только держал. Крепко, уверенно. Как будто его тепло могло вытащить меня из того, что сейчас внутри меня расползалось, как яд.
Он всё ещё держал меня, когда я почувствовала, как внутри снова поднимается паника, но уже не из-за крика и не из-за Леи. — а из-за того, что будет дальше. Меня трясло, я не могла дышать, но мысли в голове вдруг начали сыпаться одна за другой.
— А как же школа? — выдохнула я, отстраняясь, глядя на него через мокрые ресницы. — Что теперь будет? Это всё... дойдёт до директора, потом... до родителей... Они подумают, что я действительно... Ты сам видел! Все подумают, что я...
— Куда бы ты пошла в таком состоянии? — спокойно перебил он, смотря прямо в глаза, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Тебя бы разорвали. Тебя уже начали рвать. А я не собирался стоять и смотреть.
Я молчала, пытаясь хоть немного взять себя в руки, но внутри всё дрожало. Меня снова накрыло — но теперь уже не страхом, а горечью. Всё, что накопилось за последние дни, вдруг поднялось со дна. Я посмотрела на него — и вспомнила, как он целую неделю будто нарочно злил меня, как хмурился, когда я проходила мимо.
— Почему ты вообще... — начала я, но голос сорвался, — почему ты вдруг решил помочь мне? Ты же сам... всё это время ты...
Он не перебивал. Просто смотрел. А я выдохнула и поняла, что уже не могу сдерживаться:
— Да ты сам всю неделю вёл себя так, будто... будто я игрушка! — сорвалось с губ, голос дрожал и срывался, но я уже не могла остановиться. — То ты сидишь со мной на крыше, укрываешь пледом, смотришь так, будто я тебе дорога, говоришь эти... эти странные тёплые слова, будто тебе не всё равно! А потом... потом как будто всё наоборот! На уроке — провоцируешь, задеваешь плечом, смотришь с вызовом, как будто смеёшься! Ты специально?
Я дышала тяжело, будто бегала. Глаза горели от слёз, от стыда и от обиды.
— А помнишь тот день? Когда я тебя ударила? Помнишь, что ты тогда сказал? — я сжала кулаки, пальцы побелели, выдохнула, но дыхание сбивалось, как у человека, которого только что вытащили из-под воды. — Я не понимаю тебя, Ром! Я не понимаю, что ты делаешь! Ты... ты что, играешь со мной?! Или тебе скучно, и ты решил повеселиться? Или это... месть? За что?! — я замерла, смотря прямо в него, — За то, что я не такая, как все? За то, что не прогнулась перед вами, как Лея, как Рита?! Потому что я не ревную и не бегаю за тобой, как Маргарита за Даниелем?!
Он молчал. Не обрывал. И это почему-то ранило ещё сильнее. Потому что я ждала, что он скажет: "Хватит, не неси чушь", или "Ты всё не так поняла". А он просто смотрел.
— Я уже не знаю, кто ты. Кто из этих двух ты настоящий. Ты тот, кто сидел со мной на крыше и обнимал меня? Или тот, кто смотрел на меня с насмешкой, когда я дрожала от слов других? Кто ты, Рома?.. — И только после этих слов я вдруг почувствовала, как дрожь стала тише. Как будто, выговорившись, я выпустила весь яд. Но теперь меня охватила страшная, страшная пустота.
Я опустила голову и прошептала:
— Я просто хотела понять, на чьей ты стороне. Хоть кто-то... хоть кто-то мог бы просто быть рядом по-настоящему.
— Что теперь будет? — повторила я, глядя на него, как будто он мог сказать хоть что-то, что остановит эту панику.
— Будет то, что должно быть, — спокойно ответил он. — Да, директор. Да, родители. Но я со всем разберусь. Я уже сказал. Это — на мне.
Я смотрела на него, не веря сказанному.
— Зачем? Почему все так? — Я хрипло повторила вопрос. Рома отвёл взгляд, вздохнул и сел рядом, уставившись в небо.
— Потому что я не знал, что делать с тобой, — тихо выдохнул он. — С собой, с тем, что начал чувствовать. Это меня злило. Даже если тебе страшно — ты стоишь. И я... я не знал, как быть рядом с тобой, чтобы не испортить всё.
Он замолчал, потом посмотрел прямо в меня, голос стал твёрже:
— Но сейчас я знаю. Сейчас я здесь. И если ты позволишь, я останусь.
Я смотрела на него — в голове всё еще бился гул, словно я только что вынырнула из глубокой воды. Но сердце уже не колотилось так безумно, и дыхание стало чуть ровнее.
Рома посмотрел на меня и, будто уловив это, медленно улыбнулся — той самой своей, слегка дерзкой улыбкой, от которой у меня всегда сбивался ритм мыслей.
— Ну что, психованная? — сказал он нарочито серьёзно. — Отправим Лее букет из крапивы и записку с благодарностью?
Я хмыкнула, не сразу, но уголки губ всё же дрогнули.
— За что благодарность?
— За драму. За это представление. За то, что ты теперь официально самая обсуждаемая звезда школы. Осталось только пресс-релиз выпустить и фан-мерч.
— Дурак, — прошептала я.
Он чуть наклонился ко мне, и, глядя в глаза, сказал:
— Ты как затмение.
Тебя невозможно не заметить, даже если ты сама этого хочешь.
Я замерла.
— Что? — спросила, едва слышно.
— Ничего, — отозвался он, и посмотрел вдаль, будто ничего особенного не сказал.
Я впервые за этот день улыбнулась по-настоящему. Слабая, тёплая искра внутри вдруг зажглась — крошечная, но живая.
Мы ещё какое-то время сидели молча. Слов было уже достаточно, теперь в нас осталась только тишина — не давящая, не неловкая, а такая, в которой можно было дышать.
Где-то внизу, за бетонными стенами, продолжалась жизнь — звенели звонки, хлопали двери, шаги гремели по лестницам. Люди перемещались в своих кабинетах. Но всё это казалось очень далёким. Будто мы были на другой планете, где всё ещё возможно перевести дыхание.
— Нам пора? — спросила я, тихо, но уже более уверенно.
— Пожалуй, — кивнул он, вставая и протягивая мне руку.— Пошли. Надо вернуть тебя в реальность.
Я неуверенно вложила ладонь в его руку. Он сжал крепко, но не больно. Просто напомнил, что он здесь.
— Ты точно разберёшься с директором? — спросила я, уже на лестнице, не отпуская его пальцев.
— Конечно. Я вообще мастер разруливать катастрофы, особенно если виновата «Ты», — усмехнулся он. — А если что — скажу, что это была репетиция школьной постановки. "Ромео и Джульетта", современная версия. С дракой.
Я хмыкнула, сама удивляясь, как легко стало смеяться. Даже если внутри всё ещё щемило — теперь хотя бы было кому это показать.
Мы спустились вниз, и я вдруг поняла — мне уже не хотелось исчезать. Хотелось встать рядом. Хотелось, чтобы хоть кто-то знал, что я умею улыбаться. И даже смеяться.