Глава 15.
— Иногда ты не замечаешь, что защищаешься даже тогда, когда никто не нападает, — спокойно произнесла Ирина, перелистывая какие-то заметки в блокноте. — Это как привычка держать зонт, даже если дождь давно прошёл. Потому что однажды ты промокла до нитки.
Я сидела напротив неё, поджав ноги, и смотрела в окно, где мягко светило утреннее солнце. Мне не хотелось ничего говорить, но в то же время молчать было почти больно.
— А как тогда понять, что дождя уже нет? — спросила я, не отводя взгляда от стекла.
— Нужно почувствовать. Иногда, чтобы это случилось, нужно осмелиться закрыть зонт. Оказаться открытой. Пусть даже ненадолго.
Я медленно перевела взгляд на неё. Ирина сидела спокойно, будто всё, что происходило сейчас, имело значение.
— Я не знаю, как это — быть открытой. — Мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Как будто я всё время в каком-то панцире. Даже когда стараюсь быть нормальной. Всё равно... внутри — пусто.
— А ты думаешь, пустота — это плохо? — Она чуть склонила голову. — Иногда она нужна, чтобы в неё могло войти что-то новое, настоящее. Твоё.
Я сглотнула. От её слов почему-то стало тепло. Будто где-то внутри распахнулась дверь, которую давно никто не открывал.
— Но ведь иногда то, что входит... — я замялась, — оно не остаётся. Оно просто уходит. Или разбивает всё внутри. Тогда зачем?
— Чтобы ты поняла, что внутри есть что разбивать, — мягко ответила Ирина. — Это уже не пустота. Это значит, что ты жила. Чувствовала. А всё живое может быть уязвимо. Это не слабость, Вера. Это доказательство, что ты настоящая.
Я опустила взгляд. Мне вдруг захотелось расплакаться, но не от боли — от какого-то странного, почти незнакомого облегчения. Как будто кто-то впервые сказал: с тобой всё в порядке.
— Я просто устала всё время бояться, — прошептала я, — бояться, что мне сделают больно. Что я ошибусь. Что откроюсь, а потом буду сожалеть. Я хочу быть как все, но у меня не получается.
— Тогда попробуй не открываться всем подряд, — спокойно сказала она, — а только тому, кого действительно хочешь впустить. Это и есть границы. Не стены, а — двери. Которые открываются изнутри. Когда ты готова.
Я кивнула, в груди разлилось что-то спокойное, как будто Ирина одной фразой дала мне разрешение на то, чего я раньше себе не позволяла.
— Знаешь, Вера, — она немного наклонилась вперёд, — я не могу избавить тебя от боли или неуверенности. И никто не может. Но я могу помочь тебе не потеряться в ней. Чтобы ты увидела себя. Такую, какая ты есть, а не ту, которой научилась казаться.
Я снова посмотрела на неё. И в какой-то момент поняла, что какой бы я себя не показывала — Я такой же человек, как и все. Я дышу. Сижу. Слушаю. И что-то внутри меня щёлкнуло — уже было не так тяжело, как утром.
Да, раны остались. Но вдруг появилось ощущение, что я смогу с ними жить.
Я продолжила:
— Мне казалось, что я сильная, — сказала я почти шёпотом, — потому что молчу. Потому что держу всё в себе. Не жалуюсь. — Я смотрела в пол, пальцы медленно сжимали ткань брюк, и голос дрожал, но мне не хотелось останавливаться. — А потом пришёл один человек... и я вдруг перестала скрываться от всех. Словно всё, что я так тщательно прятала, вывалилось наружу. И стало страшно. Потому что теперь это видел кто-то ещё. Потому что это даже я видела впервые.
Ирина не перебивала. Просто смотрела — так, как редко кто смотрел на меня. Без жалости и без попытки исправить.
— Это и есть сила, Вера. Позволить кому-то увидеть тебя собой. Не красивую, не удобную, не замкнутую — а настоящую. Даже если это пугает. Даже если ты ещё не знаешь, примут ли тебя такой.
Она говорила медленно, будто каждое слово укладывало в сердце тёплый камешек — один за другим, создавая опору.
— Но я всё испортила, — выдохнула я. — Как будто я просто разрушила всё, к чему прикоснулась.
Ирина покачала головой.
— Ты — не разрушение. Ты — человек. С эмоциями, с болью, и с надеждой. И то, что ты оступилась, не отменяет того, что ты ошиблась. Ошибки — это не приговор. Это часть пути.
Она улыбнулась, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много дней мне тоже хочется улыбнуться. Самую малость. Совсем чуть-чуть.
— Ты можешь не возвращаться к этому, — добавила она. — Но можешь и выбрать иначе. Главное — не торопись. И не предавай себя. Ты не обязана быть незамеченной, Вера. Ты — не вещь.
Я кивнула. И, наконец, позволила себе немного откинуться на спинку кресла.
— Я всё время думаю о нём, — сказала я вдруг, не поднимая глаз. Слова сами вырвались, будто ждали разрешения. — О Даниэле.
Ирина чуть наклонила голову, давая понять: «Говори».
— Я ведь так и не успела ему ничего сказать, — выдохнула я, чувствуя, как внутри опять сжимается всё. — Вчера... вчера я уже решила. Я хотела подойти и сказать, что согласна. Что да, я хочу дружить. Что мне нравится быть рядом с ним. Что, может, это глупо и рано, но мне правда интересно его узнавать. Он стал для меня важным. — Я замолчала, вцепившись в край рукава, а затем продолжила:
— А потом — всё это. У зала. Маргарита, Лея, их лица, их голоса, и то, как они смотрели на меня, будто я не имею права даже дышать рядом с Даниэлем. Будто он собственность Маргариты.
Голос дрогнул, но я продолжала, уже через силу:
— Я вспылила. Мне показалось, что если я сейчас не выскажусь, то просто взорвусь. Я не выдержала. Начала защищаться, но получилось так, что я не защитила себя — я только сделала больно ему. — Я сжала руки сильнее, ногти врезались в ладони. — Он ведь просто стоял и слышал то, что я не хотела ему говорить. Это были не мои слова, не мои чувства — это была злость, страх, боль. Я хотела, чтобы девочки просто отстали от меня, я не хотела делать так. А он, наверное, услышал, что я просто играла с ним.
Я подняла взгляд на Ирину, и голос стал тише, почти шёпотом:
— А я ведь... я думаю о нём почти всё время. Он — не просто парень из параллельного класса. Он внимательный. Острый. Иногда слишком дерзкий, да. Но он замечает. Он помнит. И он будто чувствует, когда мне плохо. Просто не говоря об этом.
Я глотнула воздух, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
— Он мог бы быть важным. Он уже стал таким. Просто я не умею об этом говорить. Я не умею открываться, потому что каждый раз кажется, что за этим последует удар. И вот — он последовал. Только я сама его и нанесла.
Ирина кивнула, не перебивая. Она снова наклонилась вперёд, как будто слова были особенно важными:
— Иногда мы говорим то, чего на самом деле не чувствуем, потому что слишком долго молчали о том, что важно. И тогда боль вырывается не теми словами, которые мы хотим сказать, а теми, которые умеем. Гневом и резкостью. — Она чуть выпрямилась. — Но в этом нет ничего непоправимого. Ты можешь объяснить ему. Не ради того, чтобы вернуть, а ради того, чтобы быть честной с собой. Чувства — это не слабость. Это смелый шаг. Особенно когда ты признаёшь их не в тихой комнате, а перед тем, кто может ответить по-разному.
Я медленно кивнула. Где-то внутри меня, под слоями стыда, обиды и сожаления, просыпалось простое желание: Сказать ему правду.
— А если он не будет меня слушать? — спросила я вдруг, тихо, будто боясь, что этот вопрос прозвучит слишком жалко, слишком по-детски. — Если он просто уйдёт... или не остановится? Если я начну говорить, а он отвернётся — что тогда?
Ирина взяла карандаш в руку, взгляд её оставался таким же спокойным и тёплым, как и в начале — ни осуждения, ни попытки убедить меня, что «всё будет хорошо».
— Тогда он сделает свой выбор, — сказала она. — А ты — свой.
Она не пыталась украсить слова, не добавляла лишней фальши, чтобы мне было легче.
— Послушай, — продолжила она. — Ты не можешь управлять его реакцией. И не должна. Люди имеют право уходить, не слушать и быть не готовыми. Но ты тоже имеешь право говорить. Имеешь право быть услышанной — хотя бы самой собой.
Я чуть сжала пальцы, будто внутри меня что-то стянулось.
— Но ведь я... — я замялась. — Я же тогда наговорила... всё не то. Я даже не успела по-настоящему сказать, что хочу. Я так злилась на Маргариту...
— Злость — это тоже чувство, — мягко перебила Ирина. — И оно не делает тебя плохой. Ты не обязана быть идеальной рядом с тем, кто тебе дорог. Ты живая. И имеешь право срываться.
Я отвела взгляд, но слова уже оседали внутри, словно медленно тая лёд на дне груди.
— Ты ведь хотела быть собой рядом с ним, правда? — Я кивнула. — Тогда будь. Даже если страшно. Даже если он не ответит. Потому что ты борешься не за него, а за шанс показать себе, что ты такая же как и все.
Когда я вышла из кабинета, воздух показался неожиданно резким. Сегодня я решила идти пешком. С самого утра, когда мама, как обычно, стояла у двери с ключами в руках, я мягко, но уверенно сказала:
— Я сама справлюсь.
Она немного удивилась, задержалась взглядом, будто хотела спросить что-то, но не стала — просто кивнула и ушла по своим делам.
Я шла не торопясь, позволяя шагам звучать ровно, будто отмеряя внутри остатки тревоги. После слов Ирины все равно не было уверенности, ведь я не знала, как он отреагирует, не знала, захочет ли слышать. Но одно я знала точно: я хочу попробовать сказать. Я больше не хочу жить в догадках. Не хочу больше ничего проглатывать. Я всё ещё боюсь — да. Но теперь в этом страхе есть и движение, выбор.
Завтра я постараюсь всё исправить.