Глава 14.
Рома стоял у доски, и его поведение сразу бросалось в глаза. Когда его вызвал преподаватель, он лениво облокотился на край его стола, словно этот стол принадлежал ему, и с каким-то нарочитым безразличием закатал рукава светлой рубашки до локтей. При каждом его движении под тканью перекатывались мышцы — сухие, чёткие, натренированные, как у того, кто привык к физическим нагрузкам и знал себе цену. Образ дополняли две расстёгнутые верхние пуговицы рубашки — через них можно было увидеть линию ключиц и лёгкий загар кожи, что делало его вид чуть вызывающим, будто он демонстративно напоминал всем девочкам, какой он привлекательный.
Рома скользнул по классу взглядом, в котором смешивались лёгкое смещение и удивление. Но ему словно было абсолютно всё равно, кто и что о нём подумает — он пришёл сюда для себя, а не ради чужого мнения.
Он коротко подмигнул какой-то девочке, а потом, не торопясь, заговорил:
— Так вот... — его голос звучал лениво, но в нём сквозила какая-то скрытая сила, заставляющая слушать. — Мы обсуждаем "Господина из Сан-Франциско", да? Все жалко вздыхали, когда читали, как он умер. Как ему было одиноко. Как его никто не запомнил. Но знаете, что я думаю?
Он сделал паузу, словно давая каждому время вслушаться в тишину между его словами.
— Этот мужик прожил свою жизнь честно. Для себя. Он не притворялся. Не пытался быть лучше, чем был на самом деле. Он кайфовал от того, что хотел: от роскоши, от путешествий, от комфорта. Он знал, что жизнь одна. Что все эти понты про долг, про обязательства, про то, чтобы быть хорошим для кого-то — всё это чушь. В конце концов, мы все одинаково умрём, — он усмехнулся уголком губ, почти незаметно, — и никому до нас не будет дела.
Рома говорил спокойно, не повышая голоса, но от его слов веяло такой внутренней уверенностью, что в классе повисла густая, тяжелая тишина. Даже те, кто обычно отвлекался, сейчас слушали.
— Он сделал всё, что хотел, — продолжил Рома, — и да, умер. Как и все. Но хотя бы не жил как мямля, боясь обидеть кого-то своим выбором. Для меня это достойно уважения.
Он закончил, бросив взгляд на учителя, будто давая понять, что на этом его выступление завершено. Потом небрежным движением подкинул фломастер вверх: тот крутился в воздухе пару секунд, ловя на себе свет ламп, а затем Рома ловко поймал его, как будто весь этот красивый жест был для него чем-то абсолютно естественным.
Я медленно подняла руку вверх, держа в пальцах карандаш, и почувствовала, как несколько человек обернулись на меня. Учитель коротким кивком разрешила говорить, и я, стараясь не спешить, чтобы мои слова звучали твёрдо и обдуманно, начала:
— С одной стороны, в ваших словах есть логика, — я специально подчеркнула слово "ваших", чтобы отстраниться от его позиции. — Но если смотреть глубже, господин из Сан-Франциско прожил жизнь впустую. Он не умел радоваться ничему, кроме роскоши, не знал настоящих чувств, настоящих людей. Всё, что он считал важным — вещи и статус. А в конце ему не осталось ничего, даже памяти о себе.
Я чувствовала, как внутри поднимается горячее волнение, но старалась говорить размеренно, не выдавая своих эмоций. Мой голос звучал яснее, чем я ожидала от себя.
— Жить только для себя — это не всегда признак силы, — продолжила я. — Иногда это просто страх. Страх открыть себя другому человеку, страх стать уязвимым. Страх признать, что ты тоже зависишь от любви и от близости.
На этих словах я краем глаза заметила, как Рома, который до этого вертел фломастер между пальцами, вдруг остановился. Он перестал подбрасывать его и с интересом уставился на меня, прищурив глаза, будто впервые по-настоящему услышал то, что я говорю.
На мгновение между нами повисла странная тишина — цепкая, почти электрическая. Потом Рома резко, с лёгким хлопком, бросил фломастер на стол, и звук раскатился по классу, заставив некоторых вздрогнуть.
Я не отвела взгляда. Он тоже смотрел прямо на меня, в упор, в его глазах сверкнуло что-то вроде вызова.
Словно решив, что молчать — это слабость, Рома оттолкнулся от стола и медленно направился ко мне, его шаги были лёгкими, но в каждом движении ощущалась уверенность и нарастающее давление.
Я инстинктивно напряглась, готовясь к продолжению спора, но в этот момент учитель подняла ладонь, словно перерезая невидимую нить напряжения между нами.
— Думаю, что вы оба в чём-то правы, — спокойно сказала она, мягко, но достаточно громко, чтобы весь класс услышал. — Господин из Сан-Франциско действительно жил ради удовольствий, не желая принимать настоящую жизнь. Но с другой стороны, его судьба напоминает нам, что без искренних чувств, без тепла других людей, любая жизнь превращается в пустоту, какой бы роскошной она ни казалась.
Рома нехотя остановился, бросив последний взгляд в мою сторону. Я тоже смотрела на него, чувствуя, как внутри странно сжимается что-то непонятное: смесь удовлетворения от своих слов и тревожного предчувствия того, что спор между нами только начался, и Рома это еще припомнит.
Со звонком я вышла из кабинета, в спину сразу ударил шум коридора — шаги, голоса, хлопки дверей. Воздух казался душным, как будто сам класс до сих пор висел в лёгких — с его напряжением, словами, взглядами. Мне хотелось выскользнуть из школы, скинуть с себя этот липкий налёт, вдохнуть холодный ноябрьский воздух, в котором ничего не осталось бы от чужих мнений и его фраз. Но до улицы было далеко. Меня ждали ещё шесть часов — шесть часов мучительного напряжения, тишины и выжидания, в которых всегда кто-то наблюдает, оценивает, провоцирует.
— Смирнова! — знакомый голос резко разрезал воздух.
Я внутренне скривилась. Так и знала. Он не мог оставить всё как есть. — Хей! Остановись!
Я не обернулась, но услышала его шаги — быстрые, лёгкие, уверенные. Он догонял меня, как будто знал, что я всё равно остановлюсь. И действительно, через секунду я уже стояла у стены, затаив дыхание, пытаясь успокоиться. Он подошёл сбоку, встал чуть ближе, чем было комфортно, и посмотрел искоса, снизу вверх, будто изучал.
— Ты сегодня была слишком уверенная в себе, — произнёс он, и в его голосе слышалась насмешка, но без злобы. — Прямо как будто правда веришь, что чувства — это сила, а не слабость.
Я чуть повернула голову, не глядя прямо на него, и ответила спокойно:
— А ты будто правда веришь, что одиночество — это путь к силе.
Он усмехнулся, чуть качнув головой, и сделал шаг ближе.
— Может, и не к силе. Но точно к свободе. А ты, похоже, не очень её ценишь.
Я медленно выдохнула, чтобы не сорваться.
— Свобода без близости — это просто пустота, — сказала я, глядя прямо вперёд. — Очень легко быть «свободным», когда тебе просто некого терять.
Он молчал пару секунд. А потом неожиданно тихо сказал:
— Наверное, ты права. Но только те, у кого уже что-то отняли, по-настоящему понимают, что значит ничего не чувствовать.
Я резко обернулась. Его глаза на мгновение были совершенно серьёзными, почти прозрачными. Но он тут же отступил на шаг назад, как будто не позволял себе дольше оставаться открытым, и снова натянул свою обычную ухмылку.
— Ладно, философ, не буду мешать. — бросил он, уже отходя в сторону.
Рома подбросил в руке ключи или зажигалку — что-то звякнуло, но я не поняла, и скрылся за поворотом. Телефон едва ощутимо завибрировал в кармане, нарушив тишину. Я медленно вытащила его и провела пальцем по экрану. Сообщение от Маргариты.
«Срочно. У спортзала. Сейчас. Не заставляй ждать.»
Я на мгновение застыла, просто глядя на эти слова. Сухие, обрывистые, без приветствия, без объяснений. Только требование, как будто она имела право мне что-то приказывать. Но это было не первое сообщение от неё за последнее время. Я вспомнила, как буквально несколько дней назад, когда я пропустила два дня школы, Маргарита уже писала. Тогда тон был чуть мягче, будто она пыталась заговорить со мной «по-дружески». Вечером, коротко: «Нам надо поговорить. Когда будешь в школе». Я не ответила, как обычно просто пропустила мимо ушей, как игнорируют непрошеные сны, которые просачиваются сквозь щели памяти, не заслуживающие внимания.
С чего вдруг я понадобилась Маргарите?
Этот вопрос застрял у меня в голове. Мы не были близки. Мы никогда не были даже по-настоящему знакомы. Она всегда держалась выше, громче, увереннее. Я медленно убрала телефон в карман. Сделала шаг. И ещё один. Нужно сходить, мне почему-то было интересно, что же такого она хочет сказать.
У спортзала всегда было темно, особенно в период перемены, когда выключали свет внутри него. Само место казалось неправильным для бесед. Не тем, где «разговаривают». Скорее — где разбираются. Где что-то должно произойти. Шаги отдавались глухо, и каждый приближал меня к чему-то, чего я не понимала, но чувствовала уже кожей. Когда я подошла, то увидела троих. Маргарита стояла по центру, с выпрямленной спиной и застывшей на губах полуулыбкой, в которой не было ничего дружелюбного. Справа от неё — высокая рыжеватая девочка, чьё имя я даже не знала. А слева, чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы быть частью всей этой сцены, стояла Лея. Я мгновенно поняла, что это не случайная встреча и не просто разговор. Это было что-то заранее запланированное.
Маргарита заговорила первой, и голос её прозвучал с такой наигранной вежливостью, которая не скрывала настоящего раздражения, а скорее подчёркивала его.
— Видимо, в прошлый раз я объяснила тебе не совсем доходчиво, — сказала она медленно, словно повторяла текст, который репетировала заранее. — Поэтому скажу ещё раз. Чётко. Чтобы ты наконец поняла. Дэнни — мой. Он был моим, и он остаётся моим. Он не для тебя, и не стоит тебе делать вид, будто между вами что-то возможно.
Я не ответила сразу, потому что на долю секунды внутри всё сжалось. Даже не от слов, а от того, как она произнесла его имя. «Дэнни». Так, как будто она пыталась сделать его своим, таким мягким, но в её голосе слышалась фальшь. Это имя не звучало естественно из её уст, и, как ни странно, именно это вызвало во мне вспышку смеха. Не настоящего, не весёлого — просто внутреннего, сухого. Я сдержалась, но выдохнула чуть громче, чем нужно, и Маргарита это услышала.
— Что? — резко бросила она. — Тебе смешно?
Я хотела ответить, но меня перебила Лея. До этого она молчала, только наблюдала с прищуром, с выжиданием. А теперь сделала полшага вперёд и заговорила спокойно, с расстановкой:
— Я тебя знаю, Вера. Не так, как ты привыкла думать. Мы раньше учились в одном районе, и я слышала о тебе ещё до перевода. Но главное — я давно подруга Маргариты. Она много говорила о тебе. Особенно в последнее время. И знаешь, что я слышала чаще всего? Что ты не понимаешь границ. Что ты всё время оказываешься там, где тебя никто не просил быть. Что ты специально играешь на чьих-то чувствах, не задумываясь, как это отражается на других.
Я чувствовала, как начинает сжиматься всё внутри. Это было настолько абсурдно, настолько перевёрнуто и несправедливо, что во мне поднялась волна — яркая, горячая, обжигающая. Я сделала шаг вперёд и заговорила. Сначала спокойно, но с каждым словом всё сильнее срываясь на боль, на усталость, на накопленное за всё это время.
— Вы сейчас пытаетесь обвинить меня в том, чего я даже не делала. В том, чего никогда не хотела. Вы говорите, что я лезу к нему, будто это я делаю шаги, и это я навязываюсь. Но вы даже не представляете, как всё было на самом деле. Он сам подошёл ко мне, сам сам начал разговаривать, когда я вообще не хотела ни с кем говорить. Он сам начал смотреть, сам начал интересоваться. Я ничего не просила и не добивалась. Я вообще не хотела втягиваться ни в какие отношения, и тем более — в ваши странные игры, в которых вы делите кого-то, будто это трофей. Вы просто глупые люди, которым, видимо, больше нечем заняться.
Голос дрогнул, но я не позволила ему сорваться окончательно, я сделала вдох, а потом заговорила снова, уже не пытаясь сдерживать то, что действительно думаю.
— И если уж говорить начистоту — он мне не интересен. Ни как человек, ни как кто-то, за кем стоит следить. Мне не важно, что он делает, куда идёт, с кем разговаривает. Его жизнь — это не моя территория. Я не хочу в ней участвовать. Мне глубоко всё равно, как он живёт и что чувствует. Я ничего к нему не испытываю. Только равнодушие.
Я замолчала. Сердце билось быстро, ладони стали влажными, и я вдруг почувствовала, что внутри мне стало легче от того, что я наконец выговорила всё.
Я заметила, как у Маргариты дрогнули губы. Улыбка появилась медленно, будто проснулась в ней какая-то странная уверенность, давно выжидающая момента. И в этой улыбке было не торжество и не злорадство, а чёткое знание: всё пошло так, как ей было нужно. Она смотрела не на меня — её взгляд был направлен мимо, куда-то за моё плечо, и что-то внутри меня сразу напряглось. Я медленно повернулась.
Даниэль стоял всего в нескольких метрах от нас. Руки были глубоко засунуты в карманы бомбера, плечи напряжены, а взгляд — опущен. Он не смотрел ни на кого из нас, будто не хотел встречаться глазами, будто пытался спрятать не лицо, а чувства. Но я знала, он слышал, и слышал всё. Каждую интонацию, каждую ноту отстранённости, которую я вложила в голос, чтобы защититься. И в ту самую секунду я поняла: я наговорила не то, что нужно. Совсем не то. Я пыталась оправдаться, доказать, что я не та, за кого меня выдают, но вместо этого я произнесла слова, которые могли ранить. Слишком резко. Слишком холодно. И не так, как всё есть на самом деле.
— Даниэль... — прошептала я, с трудом находя голос. Он не ответил. Лишь поднял голову, мельком посмотрел на меня, но его взгляд был отстранённым, будто он уже где-то далеко, резко развернувшись, он стал быстро уходить.
Я застыла. Сердце ударило один раз, громко и глухо. А потом ещё. Я попыталась сделать шаг, будто хотела остановить его, сказать хоть что-то, но ноги не слушались. Грудь сжалась так, словно не хватало воздуха. И тогда я медленно обернулась обратно к ним.
Они стояли всё там же. Маргарита чуть улыбалась, Лея сжала губы, а третья девочка виновата смотрела в ту сторону, где недавно стоял Даниэль.
— Это... Это то, чего вы хотели? — вырвалось у меня. Голос был неровным, но не слабым. — Это вам доставило удовольствие и действительно считаете, что сделали что-то важное?
Я чувствовала, как дрожат пальцы, как внутри клокочет не просто злость, а разочарование и усталость.
— Вы радуетесь, потому что ему стало больно, потому что вы выставили меня идиоткой. Мне пришлось защищаться, оправдываться перед вами, как будто я у вас что-то украла. — Я тяжело вдохнула, голос сорвался, но я продолжала, не давая себе замолчать:
— Вы даже не понимаете, что чувства — это не предмет, которым можно манипулировать. Вы считаете по-другому. Что кто-то кому-то «принадлежит», что можно просто подойти и сказать: «это мой». А если это не сработает — унизить другого, выставить всё так, будто он виноват.
Я посмотрела на каждую из них.
— Это не сила и не победа. Это просто глупость. Детская глупость, за которую однажды вы сами будете себя презирать. Потому что вы потратили своё время и себя на то, чтобы унижать. Ради чего? Ради ощущения власти? Ради того, чтобы доказать, что вы важнее? — Грудь тяжело вздымалась. Голос уже не дрожал, он становился всё громче, даже несмотря на боль, мне хотелось броситься за ним прямо сейчас.
— Вы добились того, что он услышал слова, которых я не хотела говорить. Эти слова были ложью, они были произнесены с яростью, от того, что вы нагнетали. — Я резко вдохнула и добавила, сжав зубы:
— Вы правда глупые, если думаете, что любовь — это игра за территорию. Потому что, пока вы сражаетесь за право «обладать», те, кто действительно что-то чувствует, теряют самое важное — возможность быть понятыми.
И в следующее мгновение я повернулась и бросилась прочь — я должна была догнать его. Должна была хоть попытаться всё объяснить. Потому что если я сейчас не скажу ему правду, то больше не смогу смотреть себе в глаза.
Я бежала, почти не чувствуя ног, лишь гул в висках и колючий воздух в горле напоминали, что я ещё здесь, я всё ещё могу что-то изменить. Сквозь суету школьного двора, между шумными голосами и удивлёнными взглядами, я выхватила его силуэт — он шёл вдоль стены, привычно засунув руки в карманы, слегка сутулясь, будто хотел укрыться от мира.
— Подожди! — выдох вырвался с хрипом, — Пожалуйста, подожди! — Он медленно обернулся.
— Что? — бросил он, с неестественным равнодушием, с тем самым выражением, которое раньше было дерзким и игривым. Но сейчас это была защита. Маска.
— Ты хочешь извиниться? Или придумать глупое оправдание?
Я остановилась в двух шагах, всё внутри сжималось — от страха, от того, что он мог сейчас просто отвернуться. Но я не могла не говорить.
— Это не то, что ты думаешь... Я... Я сказала это в ярости. Меня загнали. Они специально... — я сбивалась, голос предательски садился. — Я не хотела тебя обидеть. Не хотела говорить то, чего нет.
Он усмехнулся. Не весело. Не зло. Просто устало.
— Забавно. Все так говорят. Сначала говорят — потом "не хотели". — Он качнул головой. — Ты молодец, Вера. Хорошо держалась. Прямо как в кино. Вон как втирала им. Только вот почему-то всё это звучит как финал, а не как начало чего-то настоящего.
Я хотела схватить его за руку, но он отступил, даже не глядя.
— Ты говоришь, что чувства — не игрушка. А сама, когда начинаешь терять контроль, бросаешься словами, как камнями. И теперь хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не было? — Он отвернулся. — Лучше бы ты молчала тогда. Чем пыталась говорить сейчас.
— Подожди! — голос сорвался, но уже было поздно.
— Я устал, Вера. Не от тебя. От всего этого. — Он посмотрел на меня в последний раз, и в этом взгляде было столько ненависти и безразличия, что я вздрогнула. — Иногда правда приходит слишком поздно.
Он развернулся и ушёл не оглядываясь, просто не давая мне шанса что-то исправить.
А я стояла и смотрела, как он исчезает в темноте, чувствуя, как подкашиваются ноги. Всё гудело в ушах, дыхание сбивалось. Я не знала, как теперь встать. Не знала, как дышать. Только одно было ясно: я не успела. И, возможно, уже никогда не успею.
Я досидела до последнего урока, как в воду опущенная. Ни звука, ни слова, ни попытки что-то понять — просто сидела, глядя в одну точку, будто если долго смотреть на край парты, всё остальное исчезнет. Учителя что-то говорили, кто-то рядом смеялся, кто-то смотрел на меня с призрением, а кто-то с издевкой, но мне было все равно. Всё это было где-то далеко, за стеклом, и до меня не доходило ни одно слово. Только одно крутилось в голове: я испортила. Я упустила. Я молчала слишком долго и так не вовремя заговорила.
На переменах Маргарита ходила сама не своя — будто светилась изнутри. Шла по коридорам с высоко поднятой головой, улыбалась уголками губ, как звезда, уверенная, что весь свет — от неё. Наверное, в голове уже выстраивала планы.
Я не завидовала. Честно. Наоборот — если у неё получится влюбить в себя Даниэля, если он будет с ней счастлив... я действительно буду рада.
Когда прозвенел звонок, я по инерции взяла рюкзак, надела куртку и вышла. Шла по привычному маршруту домой, мимо витрин, мимо знакомых углов, не замечая, кто идёт рядом. Всё внутри было такое перепутанное, такое ноющее, что даже дыхание казалось лишним. И вдруг — прямо перед перекрёстком — я резко остановилась. Сердце дернулось, как будто хотело вперёд, а ноги не слушались. Я свернула. Без причины, без плана, просто свернула туда, будто внутри что-то устало спорить и решило — пускай будет так. Пускай я уйду в сторону, в чужое пространство, где никто меня не знает, никто не смотрит в глаза, не ждет объяснений и не требует быть сильной. Скейт-парк появился внезапно, как ответ на вопрос, который я даже не успела задать, и я пошла туда не потому, что искала утешение, а потому что не могла больше быть собой — той, которая молчит, думает, откладывает, а потом теряет.
Я никогда не стояла на доске, даже близко. Мне и не нужно было. Я не собиралась учиться, не хотела казаться смелой или пытаться доказать, что могу. Мне хотелось раствориться в этом звуке — в скрипе колёс, в глухом стуке дерева о бетон, в выкриках тех, кто падал и поднимался, как будто в этом была своя простая, понятная жизнь. Они двигались. А я застряла. Я не просто грустила — я будто проваливалась в вязкую, тягучую пустоту, где каждый вздох давался с усилием, а каждая мысль оборачивалась упрёком.
Я подошла к краю и села, поджав ноги, обхватила колени, чтобы хоть как-то удержаться в себе, не разлететься.
Смотрела на ребят — на тех, кто смеялся, кто прыгал, кто падал, и вдруг поняла, что завидую. Не им — их движению. Их смелости быть, пробовать, ошибаться. А я... я просто сидела. Просто наблюдала. И будто в сотый раз прокручивала то, как он посмотрел на меня, как всё обернулось, как я не успела, не сказала, не среагировала. И как больно стало от того, что теперь он ушёл, и я не знала — вернётся ли.
Мне казалось, что я больше не могу думать. Не хочу. Я устала от своей головы, от этих бесконечных "а если бы", от этого постоянного желания всё исправить, при этом не зная — как. Я не знала, прощает ли он. Не знала, помнит ли мои глаза, в которых был страх. Или только те слова, которые я произнесла, когда меня прижали к стенке, и я сорвалась. И вдруг стало страшно не за то, что он ушёл, а за то, что я отпустила. Опять. Как всегда.
Но здесь, на краю бетонной площадки, среди грохота досок и обрывков чужих разговоров, мне вдруг стало чуть-чуть легче. Не потому, что стало хорошо — нет. Просто потому, что я перестала убегать от себя. Я просто сидела, смотрела на движения, на риск, на падения, и в этом было что-то живое, настоящее. Всё вокруг не требовало от меня ничего, не напоминало, не возвращало к нему — оно просто было. И я была.
В голове всё ещё шумело, как после сильного ветра — мысли сталкивались, как листья в осеннем воздухе, никак не желая лечь в порядок. Но внутри уже не было той истеричной паники, которая грызёт изнутри, когда ты теряешь важное. Оставалась грусть. Такая тяжёлая и невыносимая. Словно ты наконец принял, что не всё зависит от тебя. Что даже если ты хочешь объясниться, хочешь вернуть, хочешь исправить — иногда человек просто не ждёт. Иногда он уходит.
И всё равно, несмотря на это, я не чувствовала ненависти. Не к себе, не к Маргарите. Не к нему. Только опустошение, и, странным образом, благодарность. За то, что Даниэль был. За то, что дал почувствовать то, чего я раньше не знала.
Я действительно хотела с ним общаться. Не просто нравиться — не просто смотреть в глаза и бояться своих чувств, а быть рядом, говорить, слушать, и смеяться вместе с ним. Я хотела, чтобы он узнал меня такой, какая я есть. Не сильной, не всегда правильной, не удобной, а настоящей. И это было новым. Это было не про игры, не про привычное "держи лицо попроще", а про тепло, которое вдруг проснулось где-то глубоко внутри меня. И теперь, когда он ушёл, мне казалось, что я потеряла не только его. А что-то большее — возможность стать собой. Возможность быть понятой.
Но, может, это и есть взросление — понимать, что даже важные вещи могут не сложиться, но нельзя терять себя, нельзя закрываться и ожесточаться. Просто нужно принять. Пережить. И идти дальше.
Потому что когда-нибудь я снова захочу говорить. И, возможно, кто-то захочет услышать.
Почему сейчас я начала вспоминать то, что успело произойти за эти дни между нами? Не знаю. Просто сидя здесь, на краю бетонной чаши, среди шума досок и обрывков чужих разговоров, я вдруг почувствовала, как внутри стало слишком тихо. Слишком пусто. И тишина эта будто вытолкнула наружу всё то, что я пыталась забыть. Всё хорошее. Всё, что было настоящим.
Я вспомнила, как он тогда посмотрел на мои руки — покрасневшие, замёрзшие, зажатые в карманах. И сказал:
— Держи мои перчатки.
— Нет, — буркнула я, почти не глядя на него. — Я в порядке.
Он помолчал пару секунд. А потом, почти шепотом сказал:
— Тогда давай я просто буду держать твои руки.
И прежде чем я успела что-то ответить, он взял мои ладони в свои. Осторожно, медленно, словно боялся, что я отдёрну. Но я не отдёрнула. Потому что в тот момент это было так нужно. Как глоток воздуха после долгого молчания.
Сейчас я вспоминаю это и будто снова ощущаю его ладони — тёплые, живые. И сердце сжимается. Оттого, что тогда я позволила себе почувствовать. А теперь... теперь нечему быть тёплым. Я машинально погладила руку, представляя, что это его рука. Прижав колени к себе повыше, я чувствую, как по щеке скатывается слеза. Одна. Ещё одна. Я не рыдаю. Я просто отпускаю что-то важное. Или, наоборот, хватаюсь за него. Потому что здесь, этом шумном месте , где никому нет до меня дела, где чужие доски бьются об бетон, мне вдруг стало страшно ясно: я скучаю. Не просто по нему. По себе — той, какой я была рядом с ним. Мне понравилась та роль. Потому что это была не роль. Это была я, настоящая. Без защиты, без маски, без вечного желания отгородиться. Живая. Уязвимая. Настоящая.
Я уткнулась лбом в колени и медленно выдохнула, почти беззвучно. Но внутри наконец что-то улеглось. Как будто среди всей этой боли и путаницы я всё же услышала себя.
— Я знаю, кто мне нужен, — прошептала я, будто доверяя это небу.— Я знаю, кого я чувствую. С кем я готова дышать в унисон. И если мне ещё дадут шанс... я его не упущу.