Глава 13.
— Вера, ты чего такая тихая с утра? — голос мамы звучал мягко, но в нём всё равно слышалась настороженность, словно она пыталась нащупать в моём молчании то, что я упорно прятала. Она поставила передо мной чашку чая — тёмного, крепкого, как я люблю, с еле уловимым ароматом бергамота. Я подтянула её ближе, и в отражении чайной глади увидела своё лицо — бледное, с синеватым налётом под глазами, будто я всю ночь не спала, хотя, скорее всего, так и было. Губы побледнели, щеки ввалились — взгляд словно проваливался внутрь.
— Ничего... Кхм. Мам... — я попыталась задать вопрос, но слова застряли в горле, как будто сами передумали выходить наружу. Я быстро сделала глоток чая — он оказался чуть горячее, чем надо, и обжёг язык, но зато дал передышку. Я надеялась, что мама отвлечётся, но когда подняла глаза, увидела, как она, не отрываясь, смотрит на меня. Её взгляд был не просто вопросом, а чем-то большим, внимательным, осторожным, и от этого стало неуютно.
— Что, Верунь? — Ложка, которую я только что достала из чашки, выскользнула из пальцев и со звоном ударилась о стол. Я вздрогнула. «Верунь». Меня так не называли. Никогда.
— Что такое? — мама оглянулась, словно я указывала на что-то странное в ней. Она явно не поняла, почему меня так задело это слово.
— Ты меня так никогда не звала, — проговорила я, щурясь.
— Ну... вырвалось, — мама пожала плечами. — Просто ты такая... не знаю, растерянней обычного. Я испугалась.
— Всё нормально. Спасибо за чай. — Я уже поднялась из-за стола, но голос мамы снова заставил остановиться.
— Ты ведь ничего не съела. Только глоток чая. Сядь, поешь нормально, Вер. Не надо так.
Я обречённо вздохнула и снова села, кинув взгляд на окна. Они были запотевшими — с улицы моросил дождь, редкими каплями стекая по стеклу, будто чьи-то медленные слёзы.
— Ну что ж, — мама щёлкнула пальцем мне по носу. — Если ничего не помогает, пора доставать тяжёлую артиллерию.
Она потянулась к верхней полке над плитой, привстала на носки, пошарила рукой, и я сразу поняла, что именно она ищет.
— Серьёзно? — я подняла брови.
— Ага, — она кивнула, доставая жестяную коробку с выцветшим рисунком девочки на качелях. — Запас на экстренный случай.
Я узнала её сразу. Металлическая крышка слегка погнулась с одного края, рисунок выцвел, но всё было до боли знакомо. Мама поставила коробку на стол, подцепила ногтем крышку и открыла.
Сразу потянуло запахом детства — сливочным и ванильным. Чуть тепла, чуть сладости и чего-то домашнего. Не приторно, а тонко и мягко. Запах сразу врезался в нос и будто зацепил что-то очень старое и живое внутри.
— Сколько лет им? — спросила я, не отрывая взгляда от содержимого.
— Меньше, чем кажется, — хмыкнула мама. — Я нашла их в том магазине, где ты когда-то за медвежат готова была душу дьяволу продать. Срок нормальный. Пробуй.
Я взяла печенье — овальное и золотистое, чуть подрумяненное. С краю посыпано сахаром, а в центре был выведен узор в виде цветочка. Я сделала небольшой укус. Оно было хрустящим, но не сухим. Ломким и нежным. Сливочный вкус сразу растекся по нёбу, ваниль догнала чуть позже, мягким послевкусием.
— Те самые, — сказала я с полным ртом. — Прямо как тогда.
Во мне проснулся детский восторг, и я проглотила всю оставшуюся часть печеньки.
— Я знала, что они сработают, — мама села напротив, налила себе чай, достала одно печенье и поднесла к губам. — Когда тебе было семь, ты могла за них убить. Серьёзно.
— Я могла, — усмехнулась я, беря второе. На этот раз медвежонок. Маленький, округлый, с сахарными лапками. — Помнишь, я прятала их под подушку?
— Помню. Потом вся подушка была в крошках, а ты делала вид, что не знаешь, откуда они.
Мы рассмеялись. Чай был крепким, немного горьковатым, и идеально уравновешивал сладость. Я поднесла чай к губам, сделала глоток, и тут же повторно обожгла язык, поставив чашку обратно.
— Мам... — я тихо сказала, держа руки на коленях, глядя на их нервные движения. — А если ты знаешь, что хочешь быть рядом с человеком... ну, с парнем, и вроде бы он тоже не против, но есть кто-то, кто всегда мешает. Говорит такие вещи, после которых дышать тяжело, а на сердце — камень.
Мама замерла, продолжая протирать стол. Она обернулась и посмотрела на меня, не сразу отвечая. В её взгляде не было суеты, только глубокое внимание, словно она смотрела прямо в душу. Я почувствовала, как этот взгляд проникает, и это заставило меня поежиться.
— Ты говоришь про себя, да? — спросила мама, и её голос был ровным, без лишней мягкости. Словно она точно знала, что я боюсь. Это был не вопрос, а скорее утверждение. Я молча кивнула, и она продолжила:
— Тебе нравится этот парень?
Я не сразу ответила, и мама снова обернулась, в её руках была тарелка, и она продолжала мыть её, не торопясь. Голос её стал немного мягче, но в нём всё равно оставалась какая-то строгость. Наконец-то я заговорила:
— Я не знаю.
— А ты ему? — Мама взяла в руки новую тарелку, и стала её мыть. Я вздохнула и пожала плечами.
— Он... иногда смотрит на меня так, будто что-то хочет сказать, но всё равно молчит. Я не могу понять, что именно. Он как будто... как будто думает, что я ему не безразлична. Он говорит вещи, которые не говорят просто так. И делает такие мелочи, которые мне... важны. Но... но это всё как будто в воздухе, без конкретики. Может быть, я всё себе выдумала. Просто в последнее время... всё путается.
Мама наклонилась и поставила тарелку на сушилку. Затем она вернулась к раковине и начала вытирать её. Я заметила, что она не спешила с ответом. Она всегда давала время подумать, давая пространство для моих слов.
— А девочка... она тебе что-то прямо сказала?
Я сглотнула, чувствуя, как из груди вырывается сжимающаяся тяжесть.
— Сказала. Прямо в лицо. Что если я не отстану от него, начнутся проблемы. Что она сделает всё, чтобы мне не хотелось даже близко подходить к этому парню. Что у неё есть свои люди, что ей стоит только пошевелить пальцем — и всё изменится. И... я не могу её игнорировать. Она не просто угрожает. Она умеет заставить поверить, что она сделает всё, чтобы всё рухнуло.
Мама на секунду замолчала, затем тихо вздохнула, будто у неё было всё наготове для ответа, но она позволяла мне раскрыться до конца.
— А ты что чувствуешь, когда она так говорит? Страх? Ненависть? Или что-то другое?
— Страх, наверное. И что-то внутри меня как будто... сжимается, словно весь воздух из груди вытягивается. Я не знаю. И больше всего меня пугает, что я не могу понять, что делать. Я чувствую, что если я что-то сделаю не так — потом буду жалеть. И не только о себе. Но и о том парне.
Мама поставила чашку на стол, её руки всё ещё слегка дрожали от воды. Но её взгляд был твёрдый и спокойный.
— Ты очень умная, Вера, — сказала она, оглядывая меня. — Ты сама чувствуешь, что хочешь. Но боишься, потому что не можешь понять, чего ты на самом деле хочешь. Ты боишься, что всё может рухнуть, если ты сделаешь шаг в сторону этого парня. Ты говоришь, что он тебе интересен, но это не значит, что ты должна бросаться в его сторону сразу. Важно — всегда быть честной с собой.
Я кивнула, но всё равно не могла понять, что именно мне нужно. Мама продолжала:
— Тот, кто угрожает, никогда не является истинным источником твоей боли. Ты ведь понимаешь, что девочка — это не тот человек, с которым ты решишь, кто будет рядом, а кто нет. Она может пытаться повлиять, но ты должна быть сильной в своём выборе, а не в ответах на её угрозы. Ты должна чётко понимать, чего ты хочешь. И если тебе нравится этот парень — не допускай, чтобы кто-то, даже она, заставил тебя сомневаться в себе.
— Но как? — вырвалось из меня. — Как понять, что я чувствую?
Мама посмотрела на меня долго, как бы взвешивая, что сказать. И в её глазах было не столько сочувствие, сколько понимание.
— Ты чувствуешь сердцем, Вера, когда что-то настоящее. Это всегда будет так. Не в словах, не в угрозах. Когда кто-то мешает тебе делать то, что ты хочешь, ты не можешь просто так закрыть на это глаза. Но также ты не должна делать шаги, которые могут заставить тебя сожалеть потом. И если ты решишь, что хочешь быть с этим человеком — ты найдёшь в себе силу всё преодолеть. Не обязательно сейчас. Иногда лучше дать себе время. И если в душе ты будешь уверена, что это правильный шаг, и ты не боишься идти к нему — действуй.
Я молча сидела, пытаясь понять, что она хотела мне сказать. Словно каждый её ответ становился зеркалом, в котором я могла увидеть что-то большее о себе.
Мама подошла ко мне, мягко коснулась плеча, а потом, как в детстве, когда я приходила к ней после кошмаров, склонилась и поцеловала в висок. Её губы были тёплыми, пахли чаем и чем-то своим, родным, и я на секунду почувствовала себя не в этом утре, не в своей растерянности, а в каком-то защищённом пространстве, где можно было не бояться чувствовать.
— Ты молодец, — тихо сказала она. — Спасибо тебе, что начинаешь открываться. Я знаю, как тебе трудно. Но ты правда сильная. Даже когда сама в это не веришь.
Я сидела, уставившись на ладони, сложенные на коленях, и чувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Будто плёнка, натянутая между мной и этим миром. Я ничего не ответила — просто чуть кивнула, чтобы не спугнуть хрупкость этого момента.
— Ты ведь всё равно всё поймёшь, — сказала она чуть позже. — Не сейчас, может быть. Но ты поймёшь, где твоё, а где — чужое. Просто слушай себя, даже когда страшно. Особенно тогда.
И я подумала, что, возможно, в этом и есть начало чего-то нового — не в громких решениях, не в броских поступках, а вот в таких утра, когда ты впервые за долгое время чувствуешь, что кто-то тебя действительно видит.
Может, я всё ещё не знала, что делать дальше, но в этот момент мне стало чуть-чуть легче. Чуть-чуть тише внутри. И это было важно.
Я пошла собираться в комнату, чувствуя, как за плечами всё ещё тянется что-то невидимое, как длинная нить, которую я никак не могла обрезать. Ноги будто наливались свинцом — не от усталости, а от того прилива тепла, что застряло внутри.
Ну и что теперь?
Я стояла посреди привычного хаоса — стул с одеждой, книги, сложенные в неровную стопку, открытый шкаф, откуда торчали рукава. Весь этот беспорядок будто ждал моего решения вместе со мной. Там, на краю стула, лежала она — та самая синяя кофта. Она словно ждала, пока я подойду. Я взяла её в руки, поднесла к лицу. Ткань всё ещё хранила слабый запах — немного его, немного моего. Что-то тёплое, ускользающее, но родное. Я надела её через голову, позволив рукавам закрыть почти всю ладонь. Теперь мне нравилось прятаться так — как будто ткань могла уберечь. Я села на кровать, поджав под себя ноги, и чуть наклонилась вперёд, уткнувшись подбородком в рукав. Так было удобно. Безопасно.
А если бы он знал? Если бы вдруг понял, как много оставил в этой вещи, которую купил мне просто из жалости? Как сильно она меня держит?
Я закрыла глаза. Там, внутри, крутились мысли, как мокрое бельё в стиральной машине — всё перемешалось, спуталось, сбилось в комки.
Я спустилась вниз медленно, деревянные перила были прохладными на ощупь, и я невольно задержала пальцы на них, как будто хотела остаться ещё на пару секунд, прежде чем выйти на холод. Внизу пахло старым деревом и чем-то домашним — возможно, чаем, который всё ещё стоял на кухне, уже остывший, он ждал отца, что в свою очередь не соизволил прийти к нам сегодня. Я присела на край пуфика у двери, опустив взгляд на свои кеды. Надо бы уже купить новые, так как эти уже износились.
Я надела куртку поверх синей кофты, затянула капюшон, но волосы всё равно выбивались, цепляясь за воротник. В зеркало я не смотрела — не хотелось видеть отражение, в котором я и сама себя не узнаю.
Я нажала на ручку двери и вышла, ноябрьский ветер тут же ударил в лицо, одурманивая своей свежестью.
Я шла медленно, будто каждый шаг отдавался эхом где-то глубоко внутри. Асфальт под ногами был тёмным и мокрым, местами покрыт тонкой плёнкой листвы, липкой и обесцвеченной, как выдохшийся акварельный пейзаж. Листья с деревьев срывались лениво, словно больше не имело смысла держаться. Ноябрь был в самом разгаре — серый, тяжёлый, почти равнодушный к тому, что происходит внутри меня. Воздух пах дождём и чем-то железным, будто в нём растворились чужие слёзы. Изредка с неба срывались капли — не дождь, а скорее предупреждение, что дождь близко. Но я не спешила. Я не боялась промокнуть.
Капюшон слегка спадал на глаза, и я иногда поднимала руку, чтобы его поправить, но ветер всё равно упрямо возвращал его обратно. Я чувствовала, как от холода щеки становятся сухими, а пальцы — будто чужими, безжизненными. И всё же мне не хотелось торопиться. Путь до школы стал для меня чем-то вроде перехода — тонкой гранью между тишиной и шумом, между внутренним и внешним.
Я видела, как мимо проехала машина, оставив за собой короткий след брызг, — вода поднялась в воздух и тут же осела на асфальт, возвращаясь в ту же серую бесформенность. Улица была почти пуста. Только пара школьников впереди шли, переговариваясь, но я не слушала их — их голоса звучали слишком весело, слишком неуместно для этого утра.
Я шла дальше, и каждый шаг казался чуть тяжелее предыдущего. Будто бы ноябрь не только облупил деревья, но и меня — слой за слоем, пока не осталось ничего, кроме самой сути, которая теперь молчала где-то внутри груди, глядя в туманное небо.
— Хе-ей! — я услышала голос позади. От неожиданности внутри всё сжалось, и я едва не споткнулась, когда повернулась. Капюшон упал на глаза, и я попыталась быстро его смахнуть. Рома. Он стоял там, как всегда, с этим его видом — высокомерным, немножко насмешливым, будто мир был бы намного скучнее без его участия. Его руки медленно потянулись к карману, и я сразу поняла, что будет дальше.
Он достал сигарету с таким замедленным движением, будто вся улица замерла, ожидая этого жеста. Далеко не все умеют курить с таким видом. Рома как будто тренировался делать всё максимально «эффектно». Я не могла оторвать взгляд от его пальцев, которые уже уверенно держали сигарету. Он поднес её к губам с таким движением, что мне даже показалось, что он словно не просто курил, а жил этим моментом. Не спеша, он вытаскивает зажигалку, и с громким щелчком пламя появляется из пустоты. Он затянулся.
Всё это было настолько уверенно и естественно, что я невольно подумала о том, как ему идёт этот стиль наглости и самодовольства. Я не могла не удивиться тому, что в свои шестнадцать он уже делает это. Курит. Это было как-то... странно. Я бы могла позволить себе быть более лёгкой, но курить? Это было как-то ненормально. Хотя, с другой стороны, я уже давно привыкла к его странным поступкам, и в какой-то момент даже не удивилась сильно. Мои глаза на мгновение задержались на его пальцах, но я быстро подняла взгляд.
— Что? Снова бежишь к своему спортсмену? — сказал Рома, его голос будто замедлился, он выдохнул струйку дыма в мою сторону. Я почувствовала, как неприятно горький запах проник в ноздри, но попыталась не показывать раздражение.
Он немного наклонился ко мне, вызывая ещё большую неприязнь, в его глазах мелькала язвительная искорка.
— Хотя, его так не назовёшь. В прошлом сезоне они выиграли нечестно, как мне известно, Ребров... — он специально подчеркнул это, как будто хотел, чтобы я почувствовала, что что-то грязное скрывается за успехом. Я, не выдержав, перебила его, зная, что не смогу оставить это без ответа.
— Слушай, Власов, что ты вообще пытаешься этим донести? — сказала я, не скрывая ни отстранённости, ни лёгкого раздражения. — Во-первых, я как и все, иду в школу. А во-вторых, Ребров капитан своей команды, и он точно знает, что делает.
Я пыталась не дать ему больше повода продолжать это грязное поддевание, но внутри немного дернуло: зачем ему это? Почему он пытается опорочить человека, к которому я стала чувствовать меньше неприязни?
Рома заметив, что я не реагирую на его манипуляции, вдруг снова затянулся с такой самоуверенностью, что казалось, он видел себя в центре всего происходящего. Его взгляд не отвлекался от меня, но он был холодным, будто проверяющим, и в нем было что-то вызывающее. Я не узнавала этого Рому. В нём не осталось даже частички того Власова, что приходил ко мне на крышу.
Он выдохнул, а дым расплылся в воздухе, как лёгкая завеса. Он любил заставлять людей чувствовать себя неудобно, и вот опять — он хотел видеть, как я покраснею или начну оправдываться. Это был его стиль, и он, похоже, наслаждался этим.
— Ты ведь не думаешь, что всё это так честно? — продолжил он, его взгляд оставался таким же едким. — Ты ведь не веришь, что он такой прям идеальный? Какой-то суперспортсмен с чистыми руками? Это всё... — он как бы взмахнул рукой, бросая фразу в пустоту. — Просто образ, подумай об этом. Все играют по своим правилам, Вера.
Я почувствовала, как сердце немного быстрее застучало, и не из-за страха или волнения. Нет, скорее из-за того, что его слова коснулись чего-то, что мне не хотелось бы принимать всерьез. Но почему он говорил так — с этим презрением, с намеками, что мой мир, всё, что мне дорого, как будто недостаточно чисто?
— Ты не в состоянии понять, что такое спортивный дух, Власов, — я сказала тихо, но уверенно. — Ребров сам сделает всё, чтобы победить честно. А твои разговоры мне неинтересны. У тебя только одна цель — привлечь внимание.
Я была спокойна, но внутри всё кипело. Не от его слов. От того, что я, может, действительно не знаю всей правды о людях, с которыми сталкиваюсь, а он, кажется, точно знал, как меня вывести из равновесия.
Когда Рома начал шагать ко мне, я почувствовала, как земля под ногами словно стала мягкой, и шаги его звучали слишком громко. Это было странное ощущение, когда перед тобой стоит человек, который тебе не нравится, и ты понимаешь, что его намерения могут быть не такими безобидными, как кажутся на первый взгляд. Я инстинктивно отступила, но не могла отвести взгляд от его лица — он был слишком близко, и в его глазах я увидела какой-то скрытый, но очевидный интерес. Это было пугающе.
Он бросил сигарету в кусты, и её горящий конец погас в мгновение, но для меня этот момент был каким-то зловещим знаком, как если бы всё стало хуже, чем я ожидала. Он хмыкнул, как будто знал, что испугал меня, и это лишь подлило масла в огонь моих сомнений. Что он сейчас сделает?
— Ты что, испугалась? — его голос был хриплым, насмешливым, он сделал паузу, давая понять, что ему это нравится.
Я замерла на месте, но быстро шагнула назад, когда он приблизился ещё больше.
— Чего ты хочешь, Власов? — мой голос звучал решительнее, чем я на самом деле чувствовала.
Он усмехнулся, подкинул ногой камень и посмотрел на меня, как будто специально замедляя свой ход, чтобы я почувствовала давление.
— Ничего особенного, — ответил он, продолжая приближаться. — Он подошел почти вплотную, и я почувствовала, как его дыхание стало громким, как гулкий звук внутри меня. Я замерла, пытаясь не выдать своё напряжение, но мне это не удавалось — сердце колотилось, и я едва могла удержать взгляд.
Он наклонился, шепча так близко, что я могла различить запах его сигаретного дыма.
— Ты не слишком умная, Вера, если думаешь, что он не использует такие же грязные приёмы, как все, — его слова почти касались моего уха, и я почувствовала, как по коже побежали мурашки.
Я хотела что-то ответить, но мне стало трудно вымолвить хоть слово. В тот момент его жест был ещё более навязчивым: он аккуратно, с такой очевидной уверенной ловкостью, убрал прядь волос с моего лица, проводя пальцами по шее, как бы проверяя, как отреагирую. Под его прикосновением кожа затрещала, как тонкая бумага, и я отшатнулась.
Он подмигнул мне, будто победил, а потом ухмыльнулся и пошёл в сторону школы, не оборачиваясь. В его шаге было что-то вызывающее, пугающее, и я стояла там, не в силах двигаться, как будто его прикосновение оставило след на моей коже, который невозможно было стереть.
Я сделала шаг в сторону школы, но остановилась, оглянувшись назад. Мелькнула мысль, что, может, я могла бы просто игнорировать всё это, пройти мимо. Но внутри меня что-то бурлило, не давая покоя. Я знала, что не смогу забыть этого. Не смогу пройти мимо его слов и взглядов, потому что они стали частью чего-то большего, чего-то, что я не могла понять.
И всё-таки, даже с этим давлением внутри, я пошла дальше, ощущая, как небо над головой давит своей серой тяжестью, но не давая мне шанса остановиться. Шаг за шагом я двигалась вперёд, словно что-то неизбежное ждал меня в школе, и я не могла больше отступать.
Это был ещё не конец, но я знала одно — в этой борьбе не будет ни простых ответов, ни лёгких решений.
А ведь день только начался.