12.
Я так и не спала. Не смогла.
После этой ночи что-то внутри будто перекосилось, сместилось с привычных осей. Даже знакомые очертания — чердак, небо, темнота — казались теперь чужими, будто я смотрела на них сквозь стекло, затуманенное собственными мыслями. Я долго сидела на крыше, укутанная в плед, словно пыталась спрятаться не от холода, а от самой себя. Но холод оказался терпеливее. Он подкрадывался медленно, проникал сквозь ткань, обжигал кожу и вместе с этим приносил какую-то тревожную, гулкую тишину.
Он ушёл. Но вместо пустоты оставил во мне странное, тяжёлое послевкусие — не боль, не обида, а ощущение, будто внутри что-то сдвинулось. Мягкость. Смущающая, неуместная, пугающе тёплая.
Я не привыкла к нему таким.
Не колким. Не насмешливым.
Он просто был. Рядом. Словно этого и было достаточно. Его слова не цепляли, а касались. Тихие, почти невесомые, как и тот поцелуй — слишком лёгкий, чтобы быть настоящим, и слишком настоящим, чтобы забыться.
Сон после этого казался чем-то невозможным.
Я боялась закрыть глаза — вдруг снова увижу его взгляд, в котором промелькнуло нечто, чего я не хотела видеть. Или, наоборот, слишком хотела.
На кровать я вернулась около пяти. Но не легла. Села на край и просто сидела, пока комната постепенно наполнялась звуками просыпающегося мира. Шорох ветра, еле слышное поскрипывание пола, как будто всё жило отдельно от меня.
Когда за окном начало светать, стало только хуже.
Тело ныло — тупо, вязко, тянуще. Лопатки ломило, виски сдавливало туманом, в груди поселилась слабость, похожая на лёгкий озноб. Я простыла. Конечно. После ночи на крыше, промозглой и ветреной, было бы странно не простыть.
И всё же мне было всё равно.
Физическая боль не могла заглушить то странное, что бродило внутри и никак не находило выхода.
Я встала. Машинально, будто кто-то управлял мной извне. Начала собираться, как это бывало в сотни других утр. Но каждое движение давалось тяжело — расческа упала из рук, носки снова оказались не в паре, свитер показался одновременно душным и слишком тонким. Всё раздражало. Или нет — не раздражало. Просто не имело смысла.
Лёд воды в умывальнике обжёг кожу. Я вздрогнула, машинально умылась и посмотрела в зеркало.
Отражение — почти чужое. Бледность, опухшие глаза, синяки под ними, покрасневший нос. Волосы спутаны, губы треснуты. Но всё это не пугало. Скорее, подтверждало — да, что-то изменилось.
— Ну и вид у тебя, — прошептала я. Тихо. Без укора, просто констатация.
Я вышла из ванной, всё ещё ощущая остатки ледяной воды на щеках, как будто это могло удержать от полного распада.
Дом молчал. Даже слишком. Мама, обычно просыпавшаяся первой, суетящаяся, шумная, сегодня спала. Это казалось странным. Неестественным. Как будто мир нарочно приостановился, дав мне немного форы — перед чем-то большим.
Я прошла по коридору медленно, почти неслышно. Не хотела будить никого. Это утро было другим. Медленным, глухим. В нём не было спешки, не было привычного напряжения. Оно тянулось, как замёрзшее молоко, как дыхание перед падением.
И мне не хотелось торопиться.
На кухне было теплее, чем в комнате. Воздух хранил остатки вчерашнего тепла, будто кто-то только что ушёл, оставив за собой дыхание. Я медленно открыла холодильник. Взгляд скользнул по полкам: сыр, молоко, огурцы, пакет с надорванной краюшкой хлеба. Но всё это казалось каким-то чужим. Без запаха. Без смысла. Еда превратилась в ритуал — не для удовольствия, а для того, чтобы тело не отключилось.
Я поставила чайник. Движения были механическими, как будто управлялись не мной. Хлеб. Яйцо. Сковорода. Яичница получилась недожаренной, слишком мягкой, с нерасплавленным белком. Но я всё равно ела. Медленно. Вкус не ощущался — будто не существовало рецепторов. Только челюсти, выполняющие задачу. Это было не про голод. Это было про выживание. Про попытку сохранить что-то в себе, хотя бы функцию.
Когда я допивала чай, уже остывший, заметила, как тело снова начало подрагивать. Холод крался незаметно, мягко, как вода, проникающая под одежду. Он забирался под кожу, в мышцы, в кости. И только когда пальцы стали деревянными, а плечи покрылись мурашками, я поняла: я всё ещё не согрелась. Даже после еды. Даже после тепла кухни.
Я поднялась. Медленно, будто с трудом преодолевая земное притяжение. Пошла в комнату — не думая зачем. Просто шла. Просто двигалась, будто кто-то невидимый тянул за ниточку.
Шкаф. Я распахнула его, даже не задумываясь. Рука сразу нащупала знакомую ткань — синяя кофта. Та самая, что он оставил. Подарил. Даниэль. Я не хотела думать о нём. Не хотела — но уже думала.
Я поднесла её к лицу. Запаха почти не осталось, только еле уловимая нота чего-то спокойного. Не его — скорее, воспоминание о нём. Я натянула кофту через голову, и она мягко обняла меня, как будто защищая. На секунду стало действительно теплее. По крайней мере, снаружи. Внутри же всё оставалось прежним — звенящая пустота, тревожное эхо ночи.
Луна, крыша, голос. Поцелуй. Такой лёгкий, как ветер, и такой острый, как игла. Рома. Я резко закрыла шкаф. Почему снова они? Почему, стоит только мыслимому теплу проскользнуть сквозь ткань, воспоминания тут же обрушиваются?
Они оба — как след в снегу. Стоит чуть потеплеть — и всё тает, но не исчезает. Я между ними. Не в действиях, не в словах — в памяти, в ощущениях. Один был резким, с насмешкой. Другой — тихим и терпеливым. А я — потерянная. Стою между двумя полюсами и не знаю, в какую сторону тянет сильнее.
В зеркале — чужое лицо. Бледное, с запавшими глазами и синяками под ними. Волосы растрёпаны, губы почти бесцветны. Но, странным образом, в этом лице было что-то новое. Не живое — нет. Скорее, пробуждающееся. Как земля под первым снегом, ещё не уверенная — весна это или зима.
Я закуталась в шарф, натянула куртку, ботинки. Дверь закрылась за мной с глухим щелчком.
На улице ноябрь, сырой и пронизывающий. Воздух будто стал плотным, как стекло. Каждое движение — через усилие. Я шла медленно, не потому что опаздывала, а потому что спешить было некуда. Мысли текли вразнобой, как лужи после дождя.
Телефон в кармане завибрировал. Я вытащила его. Незнакомый номер. Одно короткое сообщение:
«Нужно встретиться. Завтра в 16:00 у школы.»
Без имени. Без пояснений. Я застыла, вчитавшись в текст. Лаконичный. Почти холодный. От него веяло чем-то... неуловимым. Не угрозой, но тревогой. Я не знала, кто это мог быть. Но знала точно — это не случайность.
Пальцы быстро выбили ответ:
«Кто это?»
Ответа не последовало. Только синее «доставлено».
Я убрала телефон, но внутри уже зарождалось беспокойство. Кому я могла понадобиться? И почему именно сейчас, когда и так всё стало непереносимо сложным?
В школе было непривычно пусто и холодно. Коридоры дышали утренней сыростью, стены казались ближе, чем обычно. Я вошла в класс и заняла своё место у окна. Свет ложился на кожу, как лёд, сквозь стекло — обманчивый и равнодушный. Я натянула рукава кофты до самых пальцев и сжалась в себе.
Иван Андреевич вошёл, как всегда — без лишних звуков. Его походка была размеренной, он словно нес в себе спокойствие, которое заставляло замолчать даже тех, кто всегда шептался.
— Тема сегодняшнего урока, — начал он, подойдя к доске, — внутренние границы. Ограничения, которые человек ставит сам себе. Страх быть собой, страх жить по-настоящему. Для примера — Гончаров. «Обломов».
В классе повисла тишина. Кто-то что-то записывал, кто-то смотрел в окно. Иван Андреевич продолжил:
— Почему Обломов не встаёт с дивана? Почему он живёт в выдуманном мире, избегая реальности? Это лень? Или, быть может, страх?
Я слушала — и будто слышала про себя.
— Вера? — его голос прозвучал мягко, но чётко.
Я подняла глаза. Его взгляд был внимательным, будто он знал, что именно мне нужно сейчас сказать.
— Думаю, — я сглотнула, — он боится. Не того, что будет больно, а того, что всё, что он себе придумал, окажется пустым. Реальность — она... может ранить. А мечты — нет.
Он кивнул.
— Точно. Мы часто называем это ленью. Но чаще — это страх. Умение чувствовать глубоко — это не всегда дар. Иногда это — тяжесть. Особенно, если нет с кем делить эту глубину.
Я отвела взгляд. Слова попали слишком точно.
А потом — взгляд сбоку. Роман. Он поймал мой взгляд и подмигнул. Его улыбка была привычной, почти игривой. Но я отвернулась. Не хотелось, чтобы кто-то увидел мою реакцию. Даже я сама.
Звонок. Я встала почти сразу, не давая себе времени подумать. Вышла в коридор.
— Эй. — Голос позади. — Где ты была эти два дня?
Я обернулась. Даниэль. Стоял в полутени, руки в карманах, взгляд внимательный.
— Дома, — ответила я. Хрипло, устало. Он подошёл ближе.
— Ты... не такая. Что-то случилось?
Я промолчала. А потом он сделал шаг. Нерешительный. И положил руку на моё плечо. Лёгко, как будто боялся разрушить хрупкость момента.
— Не исчезай так, — прошептал он. — Мне было... не всё равно.
И вдруг обнял. Не крепко. Нежно. По-доброму.
В этот момент я почувствовала взгляд. Резкий, как укол. Маргарита. В конце коридора. Лицо — белое, губы — сжаты. И вдруг — вспышка краски на щеках. Она стояла секунду, потом развернулась и ушла. Быстро. Почти бегом. Взгляд у неё был не просто злой. Он был раненый.
Я отстранилась. Резко.
— Мне на урок, — выдохнула и пошла, не оглядываясь.
Но внутри что-то дрожало — и это не был холод. Это был страх. Или предчувствие.
После урока я направилась в столовую — не из-за голода, а скорее потому, что нужно было куда-то деть себя. Телу требовалось хоть что-то: тепло, немного тишины, угол, где можно просто посидеть и не думать. Хоть пару минут.
Запах тушёной капусты ударил в нос сразу, как только я вошла — резкий, приторный. Люди в очереди двигались медленно, но с упрямством. Я взяла поднос, выбрала первое, что попалось под руку — гречку и компот. Всё равно.
Я выбрала стол у окна. Подальше от центра, подальше от глаз. За стеклом всё тот же ноябрь — хмурый, мокрый, безликий. Деревья стояли, как вымытые скелеты, не шевелясь. Свет был блеклый, как из старого фильма, и ложился на моё лицо тускло и равнодушно.
Я отломила хлеб.
— Можно? — голос прозвучал негромко, но чётко.
Я даже не сразу поняла, что он обращён ко мне. Подняла глаза — и увидела Даниэля.
Он уже стоял рядом со столом, в руке — поднос, на лице — что-то вроде робкой решимости. Неуверенность, скрытая под привычной маской лёгкости. Но глаза... Глаза были внимательные. Слишком внимательные.
Он не ждал моего согласия. Просто сел, будто боялся, что если не сядет сейчас — передумает.
Я смотрела на него несколько секунд. А потом сдержанно и устало, почти машинально — произнесла:
— Снова ты? — мои слова прозвучали мягко, но с холодной нотой. — Мы ведь уже виделись сегодня. Не хватило?
Он не ответил сразу. Только чуть улыбнулся. Улыбка неуверенная, не обидчивая — скорее, понимающая.
— Не хватило, — тихо сказал он. — Знаю, ты не в настроении. Просто... иногда человек нужен рядом не для разговора.
Я опустила взгляд. От его слов внутри что-то шевельнулось, тонкое, почти незаметное. Но я не позволила этому разрастись. Не сейчас.
— Иногда человек нужен только самому себе, — тихо ответила я. — Чтобы научиться не теряться от чужого присутствия. Даже если оно доброе.
— А ты теряешься?
Я не ответила. Потому что не знала. Или не хотела знать. Мы сидели молча, и это молчание было другим — не тяжёлым, не выжидающим. Оно просто было. Как тень от дерева. Как дыхание, которое никто не замечает, пока оно не собьётся.
Он ел медленно, словно каждый кусок был для него отдельным миром, а время — чем-то необъяснимо важным. Иногда его рука с вилкой замедлялась, будто он забывал, что держит её в руках, теряясь в своих мыслях. Я тоже делала вид, что ем. Порция еды казалась просто обязательной частью дня, не более. Вкус, как и раньше, не возвращался, всё оставалось пустым, как сама еда, которую я проглатывала, не чувствуя.
Но рядом с ним время текло иначе. Оно не становилось быстрее или медленнее. Оно просто становилось тише. Как будто сам мир вокруг нас смирился и замер. Остановился. Пытаясь не потревожить нас, не вмешиваться в то, что происходило здесь и сейчас. Мы были как два острова в море, а вокруг нас стояла непроницаемая тишина.
И всё же этот вопрос внутри меня не уходил. Он был как камень, который я не могла достать из груди, как невыносимо тяжёлое чувство. Почему он рядом? Зачем?
Я смотрела на свой поднос, на холодную гречку, на остывший компот, но это ничего не меняло. Как будто только сам вопрос имел значение. Как будто я должна была задать его, чтобы продолжить. В конце концов, выдохнув, я всё-таки заговорила.
— Почему ты это делаешь, Даниэль?
Он замер. Несколько секунд он просто держал вилку в руке, как будто не знал, как начать отвечать. Его взгляд был пристальным, но без запала, без напряжённой готовности к обороне. Он просто смотрел на меня, и я заметила, как его глаза чуть сужаются, когда он глубоко вдыхает.
— Потому что хочу быть рядом, — произнёс он, и его голос был таким искренним, что мне показалось, будто между нами действительно есть нечто большее, чем просто слова. — Я... очень хочу быть твоим другом. Хотя бы. Но не просто другом, понимаешь? Я хочу быть настоящим другом. Не по инерции. Не по привычке. Просто — быть. Без условий, без ожиданий.
Я молчала. В груди сжалось, как в ту минуту, когда ты понимаешь, что не можешь повернуть назад. И это ощущение не отпускало. Все те слова, что он говорил, ложились в меня, как неведомый груз. Мое дыхание сбивалось, и я почувствовала, как все стены внутри меня, выстроенные годами, начинают рушиться.
— Знаю, я мог показаться тебе странным, — продолжил он. — Иногда я исчезаю, иногда появляюсь. Бывает я грублю или не замечаю тебя. Прости. Я не хотел тебя ранить. Просто... Я не знал, как быть. Эти два дня... я хотел тебе написать, правда. Но...
Он замолчал. Глоток воды, ещё один. И всё-таки его глаза оставались на мне. Странно, ведь мне это нравилось, но при этом, мне не хотелось, чтобы он смотрел так. Я чувствовала, как меня оголяют его слова, словно я стояла перед ним без всякой защиты.
— Я футболист, — сказал он. — И это возможно прозвучит глупо. Я капитан. А это значит — постоянные тренировки, график, команда, ответственность.
Он замолчал, потом чуть подался вперёд, не сводя с меня взгляда, и его голос стал тише, но будто ещё ближе — не по расстоянию, а по какой-то внутренней нити между нами.
— Просто... я ещё не умею быть с кем-то, кто вдруг становится важнее, чем всё остальное. Даже чем футбол. А я всегда был в нём — до костей, до бессонных ночей, до гудящих мышц, до того, что мои ребята зависят от меня, как будто я их якорь, а не просто парень в форме. У нас постоянные тренировки, такие, что ты приходишь домой и не чувствуешь ног, и это не метафора, а буквально. Ты ложишься и не знаешь, заснёшь или будешь просто лежать с закрытыми глазами, потому что и тело, и мозг просят пощады. Особенно сейчас, когда на носу сборы, и тренер требует невозможного — быть сильнее, быстрее, точнее, сплочённее. И я понимаю его. Потому что от меня ждут стабильности. Я капитан. Я должен держать всех, не подводить, не шататься в эмоциях. Но внутри я всё же шатаюсь. Потому что впервые что-то, кто-то... начинает звучать громче этого всего.
Он отвёл взгляд, провёл пальцами по коротким волосам, будто искал, за что зацепиться, чтобы не выдать больше, чем можно.
— Мне никогда не было интересно пользоваться тем, как на меня смотрят. Знаешь, быть "тем самым", на которого вешают взгляд, а потом руки, а потом ожидания. Мне это всегда казалось каким-то... грязным. Неестественным. Я мог бы, наверное, завести кого угодно — и не потому, что я лучше других, а просто потому, что в школе это работает. Популярность, спорт, внешний вид — всё складывается в формулу, которая будто даёт тебе право выбирать. Только мне никогда не было интересно выбирать, если там нет настоящего. Если там нет...
Он не закончил. Я чувствовала, что он хотел что-то сказать, но передумал. Он продолжил:
— И да, Маргарита... Она как будто всё время пытается быть рядом. Рядом с образом, который она себе придумала. Она пытается дёргать меня за нитки, будто я её кукла, как и все остальные, кем она манипулирует.
Год, если не больше она не перестаёт вертеть своим хвостом рядом со мной: то обижается, то лепит улыбку, то "случайно" оказывается там, где и я. Я устал от этого. Устал от того, что кто-то пытается встроиться в мою жизнь, не спросив, нужно ли мне это. А ты... ты просто появилась. Не влезая. Не навязываясь. Просто — была. И в какой-то момент я понял, что этого оказалось достаточно, чтобы всё остальное стало звучать тише. Хотя, раньше я только и искал повод позлить тебя, чтобы поднять свой авторитет.
Я поджала губу, вспоминая это.
Он заметил мой жест, как будто уловил его ещё до того, как я это осознала сама, и мягко усмехнулся, не издеваясь, а с какой-то неловкой нежностью, в которой не было привычной ему самоуверенности, не было ничего, кроме искреннего сожаления и желания быть услышанным.
— Я знаю, — сказал он тихо, почти шепотом, но каждое слово, будто стеклянное, ложилось в тишину между нами, — я знаю, что вёл себя как полный придурок. Специально. Иногда — почти бессознательно. Но чаще — осознанно. Я видел, как ты отстраняешься, как отворачиваешься, как будто надеешься, что я исчезну, и мне это... нравилось, потому что это значило, что я вызываю в тебе хоть что-то. Даже раздражение. И, наверное, тогда я не умел по-другому. Я привык, что меня или любят, или ненавидят, но всегда замечают. А ты... ты просто смотрела мимо. Словно не поддавалась этой школьной игре с ролями. Словно ты была где-то глубже.
Я молчала, потому что внутри что-то отзывалось на каждое его слово, как будто кто-то бережно разворачивал меня изнутри и говорил, что нужно впитать в себя все его слова.
— А если ты ошибаешься? — спросила я медленно. — Если я не то, что ты себе придумал? Не загадка. Не особенная. А просто... уставшая быть на обочине. Уставшая притворяться, что мне ничего не нужно. Я тоже не умею. Не умею быть рядом. Не умею открываться. Иногда мне кажется, что я даже не умею чувствовать по-настоящему, как будто всё время живу на шаг в стороне от настоящей жизни.
Он посмотрел на меня с той самой искрой в глазах, в которой не было ни удивления, ни испуга, ни жалости. Только понимание, будто он услышал не только мои слова, но и почувствовал всё, что я не решилась произнести. Он снова заговорил, и голос его прозвучал неуверенно-твёрдо, почти шепотом, но отчётливо:
— Тогда позволь мне помочь тебе. Просто как тот, кто очень хочет быть рядом, когда ты захочешь научиться... чувствовать. Быть собой. Быть не на обочине, а в центре своей жизни. Настоящей.
Я не обещаю, что всё получится сразу. Я сам не всё умею. Иногда путаюсь. Иногда делаю глупости. Но я точно знаю, каково это — быть не тем, кого от тебя ждут. Я был в центре внимания почти всегда, но это не значит, что я знал, кто я на самом деле. Просто играл. И знаешь, я устал играть. Устал быть тем, кому легко даются все, когда внутри давно пусто. А если ты разрешишь, я хочу показать тебе, какой может быть жизнь, если ты перестанешь сдерживать себя. Научу тебя носить юбку с уверенностью. Покажу, как можно позволять себе краситься не для других, а ради себя. Я докажу тебе, что можно смотреть на себя в зеркало и не бояться. И, может, если ты когда-нибудь захочешь... научу тебя чувствовать, как это влюбляться, что это не страшно, не мучительно, а по-настоящему. Тепло. Мягко. С доверием.
Он чуть наклонил голову, как будто искал мой взгляд, хотел быть услышанным не только ушами, но и тем, что было под кожей, в груди, в голосе крови.
— Просто позволь мне быть рядом. Не как герой, не как спасатель, а просто как парень, который видит тебя. Целиком. И которому этого достаточно, чтобы захотеть остаться.
Я не знала, как ответить, потому что горло сжало, и в голове снова стало слишком тихо. Только сердце, сбившись с привычного ритма, будто пыталось вписаться в его слова. И, может быть, впервые — не отбивалось, а прислушивалось.
— Даниэль... — я замялась, не зная, как ответить на его предложение. Слова, которые я хотела произнести, словно застряли у меня в горле. Я чувствовала, как воздух в груди сжимается, и дыхание стало частым и неровным. В голове вихрь мыслей, но всё как-то расплывалось, и я не могла найти нужных слов, чтобы ответить.
Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, а его взгляд был настолько спокойным и непринуждённым, что это даже немного раздражало. Я пыталась в какой-то момент собрать мысли, сформулировать хотя бы пару предложений, но чем больше я думала, тем больше казалось, что всё это бессмысленно. Я не могла выговорить того, что было в моей голове. Мои губы едва шевелились, но слова так и не выходили.
— Зови меня просто Дэнни или Дэн, — произнёс он, его голос был мягким, с каким-то лёгким оттенком тепла. Это было не указание, а скорее простое, искреннее предложение, не требующее обязательства, но дарующее какую-то особенную близость. Я ощущала, что он пытается облегчить мне момент, сделать всё менее напряжённым, но даже в этом была какая-то лёгкая грация, почти невидимая, но сразу понятная.
Моё сердце пропустило несколько ударов, и я почувствовала, как в горле образуется комок. Почему-то это имя, «Дэнни», звучало слишком интимно, слишком близко, чтобы я могла его произнести. Это не было просто именем. Это было нечто большее — привязанность, какая-то особенная связь, к которой я не была готова. Я вдруг осознала, что это имя теперь будет означать больше, чем просто буквы. Это было как-то слишком личное, чтобы просто так, без раздумий, произнести его.
Он заметил моё замешательство и чуть сдвинул брови, как будто прощая мне эту молчаливую неловкость. Его улыбка стала чуть мягче, без упрёка, а глаза наполнились чем-то тёплым и искренним, но не требующим ответа. Я почувствовала, как его понимание просто растворяет напряжение, которое я, казалось, тянула за собой как тяжёлую верёвку. Он не торопил меня, не злился, не ждал чего-то немедленно. Он просто был рядом, и этого было достаточно.
Но как же мне теперь было произнести это имя? Как сказать его так, чтобы оно не звучало фальшиво или слишком отстранённо? Я не знала, как и что будет, если скажу его. Так и осталась в этом тупике, не способная даже произнести всего два звука.
Вместо ответа я просто молчала. Мои губы едва шевелились, но никакие слова не выходили. В какой-то момент я поняла, что единственное, что я могу сделать, — это просто остаться. Просто быть рядом, как он. Может быть, я ещё не готова произнести его имя, но быть рядом — это было мне под силу.
Как только я попыталась выдавить из себя хотя бы предложение, к столу подлетели двое. Я видела их в компании Даниэля раньше, когда он злил меня своими шуточками. Они подошли, смеясь, и один из них небрежно хлопнул Даниэля по плечу, как будто между ними не было никакой дистанции.
Даниэль на мгновение застыл, как будто размышляя, какой роль он будет играть сейчас, в их компании. Но затем в его глазах промелькнула та самая уверенность, с которой он был всегда в центре внимания. Он словно вернул себе ту роль, в которую давно вжился, — роль лидера, человека, который не потеряет лица и не даст другим в себе усомниться. Он выпрямился, и теперь его лицо стало напряжённым, но с лёгкой улыбкой, какой он всегда дарил своим друзьям, несмотря на то, что внутри, возможно, было совсем иначе. Один из них заговорил:
— Хей, Дэн! Эта та самая деваха, над которой ты насмехаешься? А чего нас не позвал?
— Что за чушь? — сказал он, отвечая на их вопросы, но голос его был сильным, с лёгким превосходством. Он как бы заново принял свою привычную позу, не скрывая, что всегда был тем, кто устанавливает правила в их компании.
Он был не просто одним из них, а тем, кто ведёт за собой, кто владеет ситуацией, и его ребята, очевидно, подыгрывали ему, следуя за его настроением. Казалось, что теперь он полностью вернулся в этот мир, где он — центр, и все вокруг вращаются в его орбите. Всё это напоминало старые времена, когда он был для них лидером, и я заметила, что его уверенность снова заполнила пространство, как будто это было его место, его роль. Я стала сомневаться в его искренности.
Когда он наконец подошёл ко мне, не сказав ни слова своим друзьям, лишь кивнув, он наклонился к моему уху властно прошептал, прожигая мою кожу своим дыханием.
— Увидимся позже, моя мелодия.
Его голос был тихим, с оттенком власти, в которой не было сомнений. Всё, что он сказал, звучало как команда. И в тот момент я поняла, что, несмотря на то, как искренне он говорил со мной, он всегда был и будет тем, кто ведёт. И теперь, даже если он рядом, он будет не просто Даниэлем — он будет тем, кто занимает свою позицию и не позволит забыть о своём присутствии. И даже не знаю, нравится мне это или нет?
Звонок прозвенел, и я резко поднялась с места, почувствовав, как воздух в столовой стал теснее. Слишком много мыслей, слишком много всего, что крутилось в голове. Его слова, его дыхание у моего уха, его присутствие... Я снова почувствовала, как всё внутри меня переворачивается, но не успела это осознать — уроки зовут.
Как только я только начала заходить в кабинет, сзади меня раздался звук шагов, и прежде чем я успела отреагировать, кто-то резко толкнул меня, заставив пошатнуться. Я быстро выставила руку, чтобы не упасть, и, повернувшись, увидела Рому. Он стоял с выражением лица, которое выдавало раздражение.
— Ты что, совсем ослепла, Вера? — Его голос был резким и грубым, и я почувствовала, как напряжение между нами сразу нарастает. Это было не просто столкновение, это было как будто специально — слишком жёстко, с целью задеть.
Я попыталась сдержать себя, чтобы ничего не ответить,а вот Рома не останавливался. Его слова были словно разряд:
— Что? Уже нет сдержанности, чтобы не выдать всем, что ты тут с ним, с этим Даниэлем? — Он даже не пытался скрыть недовольство, которое моментально превращалось в агрессию. — Я видел, как ты с ним сидела. Да, не думаешь, что все заметили?
И его выражение лица, с этим дразнящим, чуть насмешливым взглядом, сразу всё расставило на свои места. Он знал. Он видел, как я сидела с Даниэлем, и всё это спровоцировало его раздражение. Он сам не мог быть в центре внимания, когда я рядом, и эта мысль его явно угнетала. Он явно давал понять, что ему не нравится, как я начала проводить время с кем-то другим, а не с ним. Хотя с другой стороны — кто он такой, чтобы что-то мне предъявлять или запрещать?
Он продолжал:
— Да ты вообще думаешь, что такие отношения не могут быть нормальными? — продолжал он, и его голос становился всё ниже, всё опаснее. — Ты же была другой. Тихой. Отстранённой. Не такой, как они... — он замолчал, будто внутри что-то колебалось, но потом, словно сорвался с тормозов, сделал шаг ближе и схватил меня за запястье.
— А теперь... — он резко сжал мою руку, и его лицо исказилось гневом, — ты такая же, как и все. Стерва...
Его последние слова будто ударили в грудь, но не ранили — разозлили. Так глубоко и резко, что воздух внутри меня вспыхнул. Я не думала, не колебалась — просто подняла руку и со всей точностью и холодной решимостью дала ему пощёчину. Звук был короткий, будто разорвавший пространство между нами. Его глаза расширились — то ли от неожиданности, то ли от того, что я вообще осмелилась.
Я приблизилась, наклонившись к нему чуть ближе, и прошептала, словно это были заклинания, от которых у него должно было похолодеть внутри:
— Ещё раз прикоснёшься ко мне вот так — и тебе не понравится, чем это закончится.
Мой голос был ровным, но ледяным, и, на удивление, он не ответил. Просто стоял и дышал часто, будто сдерживал себя.
Не оборачиваясь, я вырвала руку и быстро пошла на своё место, будто ничего не произошло, будто всё это была иллюзия. И всё же сердце билось с такой силой, что казалось — весь класс должен был это слышать. К счастью, учитель ещё не вошёл, а те, кто был уже в классе, слишком увлечённо листали тетради и переписывались, не заметив почти ничего. Или сделали вид, что не заметили.
Я не знала, что чувствую. Смущение или злость? Освобождение или усталость?
Села и сжала кулаки, глядя в одну точку, но снова вспомнила тот взгляд Ромы, его слова.
Стерва.
Он сказал это так, будто у него было на это право. Будто он знал меня лучше, чем я сама. Будто мог судить — с той лёгкостью, с которой в детстве ломают игрушку, просто чтобы посмотреть, что внутри.
Я закрыла глаза на секунду, сжала пальцы до побелевших костяшек — не для того, чтобы удержать себя от слёз. Скорее чтобы не распасться. Не развалиться прямо здесь, среди этих парт, тетрадей, голосов.
Почему это вообще так задевает? Почему мне не всё равно?
Я не должна быть такой. Не должна ощущать себя виноватой за то, что наконец позволяю себе хотя бы чуть-чуть чувствовать. Хоть что-то.
Но внутри нарастало сложное чувство. Вязкое. Как будто я уже не могу вернуться к себе прежней, к той, что жила на безопасной дистанции от чужих слов и взглядов, что отстранялась, чтобы не задеть, не зацепиться, не стать уязвимой. А теперь? Теперь я как будто шагнула слишком далеко — и обратно пути нет.
Где-то на фоне, будто сквозь плотную пелену, прорезался голос Ирины Анатольевны — ровный, строгий, всегда чуть усталый:
— Итак, класс, сегодня у нас новая тема. Системы линейных уравнений с двумя переменными. Решение способом подстановки и способом сложения.
Мелкий скрежет мела по доске вывел меня из ступора. Я подняла голову, но не сразу поняла, о чём речь. Все уже что-то записывали, а я всё ещё будто стояла под проливным дождём — в мокрой одежде, с растрёпанной душой.
— Вера, — прозвучало вдруг. Я вздрогнула. — Иди к доске. Попробуем вместе.
Я встала, не возражая, не сопротивляясь. Как на автопилоте.
Ирина Анатольевна начала диктовать:
— Первая система. Два уравнения: 2x + у = 7 и 3x - 2y = 4.
Пробуем решить способом подстановки.
Я взяла мел. Он показался слишком гладким. Слишком хрупким.
Записала:
y = 7 - 2x
Подставила во второе:
3x - 2(7 - 2x) = 4
3x - 14 + 4x = 4
7x = 18
x = 18/7
Почерк плыл, но я заставила себя продолжить.
Подставила x обратно:
y = 7 - 2·(18/7) = (49 - 36)/7 = 13/7
Ответ получился странным, дробным, будто неправильным.
Но я знала — это верно.
Иногда правильные ответы не выглядят так, как мы привыкли. Иногда они просто непостоянные. Как и я — сейчас.
— Всё верно, — произнесла Ирина Анатольевна. Голос её звучал мягче, чем обычно. — Не торопись только. Главное — последовательность. Можешь садиться.
Я вернулась за парту, медленно опускаясь на стул. Алгебра всегда давалась мне легко, почти как будто это была не наука, а язык, на котором я когда-то давно уже научилась думать. В этих формулах, уравнениях и логике было что-то успокаивающее, ровное, без лишних эмоций. Всё поддавалось расчёту, всё имело точный ответ, всё можно было разложить по полочкам. Я никогда не была заучкой. Не из тех, кто с утра до вечера сидит с учебниками, зубрит определения, поднимает руку на каждом уроке. Мне было скучно при мысли о пустом старательстве. Я просто чувствовала предмет, как чувствуют музыку те, кто никогда не учился в консерватории, но всё равно могут на слух определить точную ноту. Особенно мне нравились точные науки. Физика, химия, алгебра — в них всё было четко. Если допустил ошибку — это сразу видно. Если всё правильно — ты это чувствуешь. Не нужно догадываться о чужих эмоциях, не нужно угадывать, что хотел сказать человек, зацепив тебя мимолётным взглядом. Тут не было двойных смыслов, намёков, обид между строк.
Когда я была младше, мне казалось, что если разбираться в этих точных науках, то и мир станет понятнее. Что, может быть, если я хорошо пойму, как движется шар по наклонной плоскости или как распадается сложное вещество на простые элементы, я смогу и в себе что-то объяснить. Найти формулу. Вывести правило. Построить уравнение, в котором всё сойдётся.
Но сейчас я понимала: люди — это не системы уравнений. Они не поддаются решению методом подстановки. Их нельзя свести к переменным и логике. Иногда одно слово способно перевернуть всё уравнение, разрушить даже ту конструкцию, которую ты выстраивал годами.
Но всё равно — мне нравилось возвращаться сюда. В эти задачи, в эти формулы.
Здесь я чувствовала себя намного сильнее.
— Итак, — голос Ирины Анатольевны разрезал воздух, как острый нож, возвращая всех в класс, — Теперь вернёмся к повторению — будем разбирать квадратные уравнения. Напомните мне, какие способы их решения вы уже знаете?
— Через дискриминант, — тут же отозвался кто-то с задней парты. По голосу — Лёша Читков.
— Верно, — кивнула женщина, подойдя ближе к доске, — а ещё?
— По теореме Виета, — добавила Яна, та, что всегда поднимает руку первой. Даже если и не права.
— Отлично, — Ирина Анатольевна начала писать мелом на доске, — значит, сегодня попробуем посмотреть на уравнение чуть шире. Например, такое: х² - 6х + 5 = 0. Кто рискнёт и разложит на множители?
Я молчала. Я знала, как решить. Это было просто. Но у меня будто пересохло во рту.
— Вера? — вдруг раздался её голос. Я вздрогнула.
— Давай снова ты.
Я медленно подняла взгляд, выдохнула и встала, подходя к доске.
— Это уравнение можно разложить на множители: (x - 1)(x - 5) = 0.
— Хорошо. Значит, корни?
— x = 1 и x = 5, — кивнула я, и, почувствовав, как ладони начали влажнеть, быстро вернулась на место.
— Молодец, — сказала она. — Видите, иногда всё проще, чем кажется.
— Хотелось бы, чтобы это касалось не только математики, — пробормотала я тихо, едва слышно.
Но, видимо, не настолько тихо. Потому что с соседней парты раздался приглушённый смешок — Рома.
— А кто тебе мешает? — бросил он, не глядя на меня. — Математика проще. А люди, значит, сложнее?
Я резко повернулась к нему.
— Да. Люди всегда сложнее. Особенно те, кто говорит гадости, а потом делает вид, что их не было.
— Ну да, — он наклонился к тетради. — Особенно те, кто забывает, кем был, ради тех, кто всё равно потом бросит.
— Власов, Смирнова, — голос Ирины Анатольевны снова наполнил пространство, — если у вас личная дискуссия, продолжите её после урока. А сейчас — вернёмся к нашим иксам.
Я опустила взгляд и стиснула зубы.
Никакие формулы не спасут от гнева.
Урок, как ни странно, пролетел — будто я и не присутствовала на нём. Слова Ирины Анатольевны звучали где-то фоном, как радиопередача в пустом помещении, в которое никто даже не заглядывает. Я автоматически записывала что-то в тетрадь, делала вид, что слушаю, но мысли были где-то совсем в другом месте. То, что сказал Рома, его голос, сдавленный, будто сорвавшийся с цепи — всё это не отпускало.
Когда прозвенел звонок, класс зашевелился, заскрипели стулья, захлопнулись тетради. Я осталась сидеть, пока почти все вышли. Не потому, что мне некуда было идти, а потому, что не хотелось пересекаться ни с кем. Особенно с ним. Особенно сейчас.
В коридоре было шумно, кто-то звал кого-то на перекус, кто-то обсуждал оценки, кто-то — планы на вечер.
Я только вышла из кабинета, как неожиданно сильный толчок в плечо заставил меня отклониться и с силой удариться о стену. Прежде чем я успела понять, что происходит, ладонь Маргариты прижала меня к холодной, шероховатой поверхности коридора. Её пальцы сжались вокруг моего запястья, удерживая меня на месте, не давая возможности пошевелиться.
— Ты, видимо, совсем попутала, — её голос был низким и сдержанным, но в нём сквозила угроза, ощутимая даже в тени её слов. Она поднесла своё лицо близко, так что я почувствовала её дыхание. Взгляд был холодным и полным неприязни, а её губы растянулись в жёсткой улыбке, как у хищника, готового нанести удар.
— Думаешь, если он на тебя посмотрел, ты уже кто-то? — её голос стал резким, почти шипящим. — Ты ошиблась, Смирнова. Он не для таких, как ты.
Она сжала моё запястье так сильно, что мне стало больно, а она, казалось, наслаждалась моей беспомощностью. Никаких эмоций на её лице, только железная уверенность в своей власти.
— Ты просто маленькая, ничем не примечательная тень. Иллюзия. И я тебе напомню, где твоё место, если ты не поняла.
Её рука внезапно перекрыла пространство между нами, она наклонилась ближе, прижимая меня к стене. Я почувствовала, как её резкий, почти физический презрение проникло в воздух, и её слова стали как режущие лезвия.
— Поверь, я могу стереть тебя с этого мира так, что никто и не заметит. Ты будешь просто невидимкой.
Её холодный взгляд не отрывался от моего лица, и в тот момент я поняла, что эта угроза не была пустой. Её власть не требовала доказательств — она действовала через угрозы, а я была всего лишь мелким препятствием.
— Ты ещё ничего не знаешь, — сказала она, выпуская моё запястье с такой силой, что я покачнулась, едва удержавшись на ногах. — Но ты ещё успеешь это понять.
С этим она развернулась и ушла, оставив меня стоять с ощущением холодного страха. В её жестах была жестокая уверенность. Она не просто угрожала. Она уже начала игру, и я оказалась в роли пешки, даже не осознавая, как глубоко была вовлечена.
Я стояла, чувствуя, как моё тело сковывает холод, как сознание пытается осмыслить произошедшее. Я не была готова к этому. И, возможно, я не была готова к тем последствиям, которые могут появиться из-за новых перемен.