11.
Знаете, бывает такое время года, когда даже воздух кажется тяжёлым. Холодным и вязким. Почти зимним, но ещё не совсем. Осень — на изломе. Она держится за последние листья, но они уже обесцвечены, почти прозрачны, как старая бумага. Дышишь — и чувствуешь влагу. В пальцы пробирается зябкость, и хочется зарыться в шарф, даже если ты забыл его дома.
Сегодня был вторник. С самого утра окна покрылись тонкой паутиной инея, и я, как обычно, открыла и стояла перед одним из них, разглядывая мир за стеклом. Всё выглядело будто чуть тусклее, чем на самом деле. Люди шли по улицам, сутулясь, прижимая руки к телу — не потому что так удобнее, а потому что холод заставляет сжиматься.
Кто-то шёл в лёгкой кофте, и мне от этого становилось ещё холоднее.
Сейчас, стоя у окна, я тоже была в кофте. Длинный, тонкий рукав, чёрная ткань, чуть закатывающаяся к локтям. Я знала, что замёрзну, но закрывать окно не хотелось. Иногда я делаю что-то не из упрямства, а потому что иначе просто не чувствую себя собой. Сегодня было одно из таких "иначе".
Мама хлопала дверцами шкафа в соседней комнате — судя по звукам, искала перчатки. Она тоже чувствовала приближение зимы. А я всё думала о том, как странно: когда тебе холодно снаружи — это проще, чем когда внутри. Снаружи можно надеть что-то потеплее. А что делать с внутренним?
— Вера, — крикнула мама. — Через пятнадцать минут выезжаем. Успеваешь?
— Да, — ответила я. И только потом поняла, что стою на месте уже минут пять.
Собралась быстро: волосы собрала в косу — она чуть завивалась на конце. Джинсы, та же кофта, сверху куртка. Пальцы всё равно замерзли, пока я застегивала молнию. Я глянула на свои руки — они выглядели слишком бледными. Почти прозрачными.
У меня странная внешность. Ничего особенного. Но иногда я замечаю, как люди смотрят чуть дольше, чем нужно. Будто пытаются понять, что не так. Или наоборот — что их зацепило. Серые глаза. Бесцветные губы. Худая, как будто выросла слишком бедно. Есть в этом что-то угловатое и неуютное.
— Ты тепло одета? — спросила мама, выглянув из кухни.
— Нормально. — Я надела капюшон. — Поехали?
Мы вышли на улицу. Воздух ударил в лицо. Резко. Холодно. Пальцы тут же закоченели. И всё равно кто-то на остановке стоял в худи — тонком, как бумага. Мужчина. Он смеялся с другом, засунув руки в карманы. Может, не чувствовал холода. А может, просто притворялся.
Иногда я тоже притворяюсь. Что не чувствую. Что всё в порядке.
Мы ехали в машине. Радио играло что-то старое, приглушённое. Мама рассказывала о тканях, о том, что видела в интернете, о цветах, которые "освежают пространство". Что мне пора уже поменять шторы в своей комнате. Я кивала, но не вслушивалась. Где-то внутри меня был свой звук — глухой, как удары сердца под одеялом.
Даниэль.
Я почти не думаю о нём. Честно. Но он умеет врываться в мысли в самые странные моменты. Как на днях — когда я шла по коридору школы и увидела парня в тёмной куртке. Не он. Но спина — похожа. И походка. Я замедлила шаг, не потому что хотела — просто что-то внутри сжалось. Секунда. А потом — разочарование и странная, дурацкая пустота.
И Рома.
Он писал. Снова навязчиво писал. Я все читала — и не отвечала. Потому что не знала, как. Он стал слишком добрым. Слишком тёплым и странным. И мне страшно. Потому что я умею только отталкивать. Молча, осторожно. Как будто заранее знаю — не смогу удержать.
Мы пришли в магазин. Светлый, тёплый, пахнущий тканями и новой мебелью. Я бродила между рядами, пока мама выбирала. Прикоснулась к ткани — бархатной, синей, мягкой. Тёплой. Внезапно захотелось спрятаться в ней. Завернуться, исчезнуть. Стать частью интерьера и молчать.
Иногда я думаю, что могла бы быть вещью. Ненужной. Красивой, но бесполезной. Стоять на полке, покрываться пылью. И никто бы не трогал.
— Вер, а такие тебе как? — Мама показала зелёные. Я покачала головой.
— Слишком живой.
— А эти?
— Тоже нет.
Я не знаю, чего хочу. Ни в шторах, ни в жизни. Всё, что я чувствую — это лёгкое, постоянно зудящее «не то». И, кажется, это уже стало частью меня.
Мы купили серые. Почти как мои глаза. Почти как небо в этот день.
На обратном пути мы заехали за кофе. Я взяла с собой, чтобы греть руки. Он быстро остыл, и мне стало зябко. Куртка не спасала, ветер пробирался под ткань. Люди на улицах двигались быстрее, лица были красными от нарастающего холода.
Я шла рядом с мамой, и вдруг вспомнила — день, когда Даниэль хотел взять меня за руку. Там тоже было холодно. И он сказал:
— Тогда давай я просто буду держать твои руки.
Я так и не позволила.
Наверное, потому что боялась, что потом захочется ещё.
Я не умею держаться за людей. Мне легче отпустить заранее, чем потом рваться.
Я думала о школе. Завтра туда. Опять. Люди, взгляды, разговоры, которых не хочется вести. Ответы на вопросы, которые никто не задаёт. А потом уроки, коридоры, и снова — чьё-то имя, чьи-то глаза, шаги, которые узнаёшь за секунду до того, как поворачиваешься.
Я почти не вижу Даниэля. Мы как будто снова стали чужими. Он не подходит. Не пишет. И я не жду. Правда. Только почему-то каждый раз, заходя в школу, я смотрю в сторону его кабинета. Словно что-то внутри надеется. Глупо, я знаю. Очень. Но всё же...
Мама остановила машину у дома. Мы вышли. Пакеты, замёрзшие пальцы, ветер, который пытался сорвать с меня шарф. Я вдруг почувствовала усталость. Не просто физическую — нет. А какую-то глубокую, вязкую, от которой не отдохнёшь. Я хотела спать. Хотела исчезнуть. Хотела, чтобы день закончился и больше не начинался.
— Всё хорошо? — спросила мама.
Я кивнула. Её голос звучал как будто сквозь стекло.
— Уроки сделала?
— Да. Почти. Потом доделаю.
Она не стала настаивать, а зашла в квартиру первая, я — следом. Скинула ботинки у порога, не развязывая. Куртку бросила на вешалку и пошла в комнату, закрыв дверь за собой.
И только тогда позволила себе выдохнуть.
Достала телефон. На экране — непрочитанные сообщения. Одно от Ромы. Он опять что-то писал. Я открыла.
Рома
12:10
«Ты как? Просто... дай знать, что у тебя всё нормально. Если не хочешь говорить — я пойму. Просто... мне важно знать, что ты в порядке.»
Я долго смотрела на эти слова. Казалось, они греют пальцы сильнее, чем тёплый чай.
И всё равно — не могла заставить себя ответить.
Села на кровать. Закуталась в плед. Спрятала нос, подбородок, плечи. Всё. Хотелось исчезнуть внутрь него, стать этой тканью, забыть, что я — это я.
Я даже не знаю, почему так трудно. Почему не сказать просто: «Я жива. Всё нормально, Рома». Хотя бы это. Но даже на такое не хватает сил. Почему нельзя просто написать: «Привет, Рома. А сам ты как?». Рука даже не поднимется такое написать.
Пальцы медленно набрали «спасибо». Я уставилась на это слово. Маленькое, простое. Осталось только отправить, и...
И... стёрла.
Нет, Рома не заслуживает сухого «спасибо». Он заслуживает нормального разговора. Ответа. Признания, что он правда нормальный для общения.
А я не умею. Как это сформулировать?
— Вер... — мама постучала в дверь, — ты сегодня точно не пойдёшь в школу?
Я не сразу ответила.
— Нет. Я... устала.
— Может, поговорим?
— Потом, — быстро сказала я и прижалась щекой к подушке. — Мне надо просто немного тишины. Хорошо?
Она не настаивала, просто ушла вниз. Шаги растворились. И я осталась одна.
Прошло ещё два часа. Рома не писал больше. То уведомление висело на экране, как напоминание, что я могла — но не сделала. Трусиха.
В школе меня не было уже пару дней. Первый — встреча с психологом. Второй... просто не захотела. И это не похоже на меня. Я не из тех, кто прогуливает уроки из-за настроения. Но сегодня всё сложилось именно так: за окном серость, внутри пустота, а между ними — ни одной причины идти в школу.
Телефон завибрировал. Пришло уведомление. Я нехотя выбралась из плена подушек, нащупала его среди мягкой ткани. Маргарита.
«Когда ты вернёшься, нужно встретиться».
Серьёзно? С чего вдруг? С каких это пор я стала ей так необходима? Наверняка опять что-то о Даниэле. Новый лепет о «планах», очередные намёки. Я вздохнула, чувствуя, как имя, едва появившись в голове, больно кольнуло внутри.
Даниэль.
Я же не должна. Не могу. Не имею права ревновать.
Это не ревность. Наверное, нет. Просто раздражение. Или обида. Или... какая-то тень внутри, слишком похожая на боль.
Я уставилась на экран. Слов не приходило. И желания отвечать не было тоже.
Заблокировала телефон, отбросила его на подушку.
Сегодня — не день для разговоров.
Снизу доносится голос мамы:
— Вера, ужинать будешь?
— Нет, не хочу! — крикнула я в ответ, чувствуя, как голос дрожит.
Я соврала. Я бы поела. Просто... не хочется сидеть рядом с ней. Отвечать на вопросы. Слушать осторожное: «Как ты себя чувствуешь?»
Я знаю, она волнуется. Но именно это делает всё ещё тяжелее. Потому что я не умею волновать в правильную сторону. Я умею только создавать тишину. Долгую, глухую, тревожную. И за это я себя ненавижу.
Ещё одно уведомление. И снова он.
Рома.
«Ты точно ничего не хочешь сказать?..»
Я долго смотрела на экран. Пальцы будто онемели. А потом медленно написала.
Одну строчку.
Одно короткое слово:
«Извини.»
И выключила телефон.
Я не знала, за что извиняюсь. За молчание. За холод. За себя. За то, что не могу стать той, кому можно доверять.
Иногда хочется, чтобы кто-то всё понял сам, ничего не спрашивая. Просто остался рядом. Молча. Без ожиданий.
Но даже сейчас, я не понимала до конца, что я хочу.
Я вспомнила, как в детстве мы с папой строили шалаш из одеял. Он ставил стулья, накидывал покрывало, и получалась маленькая крепость. Тогда мне казалось, что это лучшее место в мире. Безопасное, закрытое, своё.
Внутри было темно, и только маленький фонарик освещал лицо папы, когда он рассказывал сказки.
Иногда я думаю: может, я до сих пор живу в этом шалаше? Только теперь никто не рассказывает сказок.
Я вздохнула. Глаза медленно начали слипаться, веки тяжёлые, дыхание выровнялось. И я, наконец, провалилась в сон.
Ночь была тихой. Такой, что казалась нереальной — будто кто-то взял обычную темноту и добавил к ней щепотку волшебства. Комната тонула в мягких тенях, свет фонаря за окном скользил по стенам, лениво прорезая полумрак. Окно было приоткрыто, и прохладный воздух касался кожи, как чьи-то аккуратные пальцы. Всё вокруг казалось застывшим — даже часы и собственный пульс.
Я проснулась резко, словно вынырнула. Где-то в груди пульсировала нарастающая тревога. Телефон вибрировал на прикроватной тумбочке, разрывая тишину, как стекло. Я приподнялась на локтях, потянулась, зевнула. Экран светился невыносимо ярко. Рома.
Мои пальцы дрогнули, когда я потянулась к трубке.
— Привет, — услышала я почти сразу. Тихо, осторожно. Так говорят ночью, чтобы не спугнуть тишину.
— Привет, — отозвалась я, чуть осипшим голосом. Горло сдавило. Я сглотнула.
— Прости, что ночью, — быстро сказал он. — Я знаю, это... безумие. Просто... я не могу уснуть. Всё крутится в голове. Почему ты не отвечала эти два дня?
На экране телефона замерли цифры: 00:07. Я повернула голову к окну. Полночь. Настоящая, полная, с её особым дыханием. Луна, частично спрятанная за облаками, отбрасывала тусклый свет на крышу соседнего дома. За стеклом всё выглядело, как вырезка из сна: чердаки, тонкие провода, глухой блеск влажно земли.
Только летом это особенно запоминающийся момент, а сейчас слишком пусто и холодно.
— Я просто... не смогла, — выдохнула я, чувствуя, как во мне снова всё перепуталось. — Не знала, как. И зачем?
Он замолчал на мгновение. А потом, вдруг, с тихой усмешкой прошептал:
— А давай сейчас? На крыше. Ты и я. Как в кино, только не на сцене, а по-настоящему. Без обещаний, без лишних слов.
Я замерла. От удивления, от безумия предложения, от того, как внезапно стало тепло где-то в груди.
— Прямо сейчас? — переспросила, больше для себя. Потому что внутри уже знала ответ.
— Я с пледом. — зачем-то добавил он.
— Ты... — я растерянно оглядела комнату, будто и правда искала логичный выход из этой глупой ситуации. Но ничего, кроме желания встать и пойти, не находила. — Хорошо. Открою чердак. Сегодня посидим у меня. Только, пожалуйста, не шуми.
Он рассмеялся. Искренне, мягко. Так смеются не над словами, а от облегчения.
— Обещаю. И спасибо.
Связь прервалась, а я осталась в тишине. Но уже в приятной.
Поднялась с кровати. Прохладный воздух обхватил ноги. Я быстро натянула носки, джинсы, одела толстовку— ту самую, что подарил Даниэль. Такая мягкая и теплая. Прямо как сам Даниэль. Так... Стоп. Сейчас не нужно думать об этом. Я сняла толстовку и закинула её обратно. Одела обычный свитер, с высоким воротом , в котором можно было спрятаться. Волосы собрала в хвост, накинула куртку, и, затаив дыхание, шла на цыпочках, словно могла разбудить не только спящий дом, но и ночь. Каждый мой шаг отдавался где-то внутри громким эхом. Доски пола предательски поскрипывали, хоть я и старалась ступать мягко, по краю, как научилась ещё в детстве.
Тьма в коридоре обволакивала меня со всех сторон, но теперь она уже не пугала — скорее, интриговала, подталкивая к тому самому решающему моменту. Всё казалось слишком реальным и одновременно будто бы во сне: отражение в тёмном зеркале, лёгкое подрагивание руки, дыхание, которое слышно слишком отчётливо. Я прошла мимо двери в спальню мамы. Задержала взгляд на ней, словно внутри могла зашевелиться мысль: «Вернись». Но не вернулась. Я услышала только тихое, почти неуловимое мамино сопение. Отец, по всей видимости, снова уснул в своём кабинете. Ладно, пора привыкнуть.
Пальцы нащупали ключ на полке, под знакомой книгой — я спрятала его там ещё осенью, когда впервые задумалась, что мне может понадобиться это место. Чердак. Мой чердак. Он был странным, тёмным, со сколами на стенах и пылью в углах, но в нём всегда было что-то личное. Свободное.
Я подошла к двери, выдохнула. Ключ дрогнул в замке. Простой поворот — и щелчок прозвучал неожиданно громко. Я замерла. Где-то в доме что-то щёлкнуло. Или, может, это просто сердце ёкнуло.
Дверь поддалась не сразу. Скрипнула так, что я вздрогнула и обернулась, будто кто-то мог стоять за спиной. Но никого не было и я выдохнула. Потянула дверь сильнее, приоткрыла, впустив в коридор резкий, знакомый запах чердачного воздуха — смесь старого дерева и пыли.
Я встала перед лестницей и подняла голову. Туда, вверх. В неосвещённую тьму. Только слабый свет сзади касался нижней ступени, остальное терялось в сумраке. Сердце билось быстро, но в этом биении было что-то новое. Это было возбуждение. Тепло ожидания.
Встала на первую ступень. Включила фонарик на телефоне. Свет прорезал мрак узкой полосой, выхватывая из темноты частицы пыли, деревянные балки, старый плакат на стене, приколотый гвоздями. Всё здесь казалось почти заброшенным, но я любила этот беспорядок. Он был моим.
На середине лестницы я остановилась, прикрыв глаза. Прислушалась. За окном где-то далеко проехала машина. Тихо залаяла собака. А потом — тишина.
И в этой тишине — я. Поднимаюсь на чердак, чтобы выйти на крышу. Чтобы встретиться с ним. С Ромой. В полночь. Потому что он позвал, и я... я не смогла сказать «нет». Или я и не хотела отказываться?
Я дошла до самого верха, дотронулась до деревянной дверцы. Потянула вверх, с усилием. Механизм щёлкнул, прохладный ночной воздух ворвался внутрь, обдав лицо. Он пах не только прохладой — он пах надеждой. Или, может, началом.
Выбравшись, оперлась на край люка, и вынырнула наружу. Ноги на крыше дрожали от перемены температуры и чего-то внутреннего, неуловимого. Волосы, даже собранные в хвост, слегка разметал ветер. А небо... оно было бескрайним, звёздным, глубоким. И прямо под этим небом стоял он. Рома. Он не двигался, просто смотрел вдаль, в то место, где небесная пустота встречалась с огнями города.
— Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь, но голос был такой, что я ощутила, как он проникает в меня, в душу, как если бы он знал, что я стою там, ожидая его.
Я замерла, не сразу понимая, что сказать. Молчание между нами было... не напряжённым, а скорее, полным какого-то тихого ожидания. Это был момент, когда ничего не требовалось, кроме того, чтобы быть рядом. Но я всё же решила нарушить тишину.
— Я пришла, — наконец произнесла я, чуть запнувшись. Я не могла понять, что со мной происходит. Почему я ощущала такую странную дрожь в теле? Это не было холодом. Это было что-то другое. Волнение? Страх? Или...
Я шагнула к нему и почувствовала, как его взгляд, наконец, скользнул по мне. Он не улыбался. Но в его глазах было что-то новое.
— Ты... не боишься сюда приходить? — спросил он, чуть повернув голову, но не подходя ко мне ближе. Я заметила, как его рука, что висела рядом с телом, немного дернулась, как если бы он сам пытался не делать лишних движений. Казалось, он сам не знал, как ко мне подойти.
— Не боюсь, — ответила я, стараясь улыбнуться, но получилось скорее еле заметное движение губ. Я вдруг поняла, что мои слова не были правдой. Не бояться — это означало бы не чувствовать. А я... чувствовала. Чувствовала так, как никогда раньше. Но не решалась ничего сказать. Не могла отпустить это чувство.
Снова наступила тишина. Такая мягкая, совсем не тревожная. Это было как музыка, которая звучала в наших мыслях, в наших чувствах, но никак не могла выбраться наружу. Мы стояли так, обмениваясь взглядом, но не решаясь идти дальше.
— Я долго думал, что спросить, — он наконец нарушил тишину. — Что ты думаешь, когда смотришь на меня так?
Эти слова были неожиданными. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Я не знала, что ответить. Мысли смешались, как тысячи осколков льда, которые вдруг рухнули в холодную воду. Я не могла найти ответ. И, возможно, он не требовал его. Но всё же я открыла рот:
— Я не знаю. Иногда мне кажется, что я ничего не знаю. Не о тебе, не о себе, не о том, что со мной происходит. Но я здесь. И мне не хочется уходить.
Его взгляд стал мягче, хотя он всё ещё не сделал ни шага ко мне. Это было странно — как если бы он тоже не знал, как двигаться. Как если бы он сам стоял на пороге чего-то нового и не мог переступить его.
— Я тоже не хочу уходить, — сказал он, немного замедляя дыхание. — Я хотел бы, чтобы ты осталась. Навсегда.
Эти слова были мягкими, как шёпот, но в них было столько искренности, что я почувствовала, как по мне прошёл неожиданный холод. Я вглядывалась в его лицо, не понимая, как реагировать. Он продолжал смотреть на меня, и в его глазах я видела что-то... уязвимое, что-то такое, что он пытался скрыть.
— Ты серьёзно? — я не могла сдержать смеха, хотя внутри меня всё перевернулось. Это был смех, полный неопределённости, но я не могла скрыть удивление. Рома так не говорил. Он был всегда решительным, уверенным в себе. А сейчас? Он стоял передо мной, как человек, который не знал, что будет дальше.
Он сдвинулся, сделав шаг ко мне. Он поднял руку, но не коснулся меня. Я ощутила, как его присутствие заполнило всё вокруг, не давая мне воздуха. Он был так близко.
— Серьёзно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы ты осталась здесь. Навсегда. — он будто специально повторил это второй раз. Только его голос отдавал хрипотцой.
Моё сердце забилось быстрее. Я не могла сказать, что мне не нравится это предложение. Потому что мне нравилось. Мне нравилось быть с ним здесь, на крыше, в этой ночной тишине.
— Я останусь, — прошептала я, даже не веря своим словам.
И вот в этот момент, когда слова «я останусь» были произнесены, весь мир вокруг нас как будто затих. Только ветер, шевелящий волосы, и лёгкое дрожание в воздухе напоминали, что мы всё ещё живы. Мы стояли на крыше, под Луной, в этом странном мире, который уже не был таким, каким он был раньше.
— Я рад. — Он улыбнулся, а я не знала, куда деть глаза. Хотелось что-то сказать, но слова казались слишком хрупкими для этой ночи, слишком неуклюжими. Да и разве нужно было что-то говорить? Мы просто стояли рядом, под этой почти полной Луной, и каждый вдох был наполнен неясной надеждой.
— Помнишь, как всё начиналось? — его голос был тише, чем прежде, но в нём звучала та же привычная интонация, как будто он был здесь всегда, а не всего несколько минут.
Я невольно улыбнулась, ведь воспоминания об этом времени были странными. Мы никогда не были друзьями, и в то же время — всегда существовали в какой-то зыбкой, но реальной близости. Я помнила его язвительные шутки, его смех, который порой звучал скорее насмешливо, чем дружелюбно.
— Ты всегда глупо шутил, — ответила я, пытаясь вспомнить первое, что приходило на ум. — И это не всегда было весело.
Он засмеялся, как бы ожидая, что я продолжу, и я, слегка нахмурившись, продолжила:
— Помню, в прошлом году ты как-то на меня посмотрел, когда я сдавала контрольную. И сказал: "Ты что, опять с письмом на руках в туалет пошла? Что, списала?" Или что-то типа того. Все тогда смеялись, а я... просто не знала, что ответить. Это был момент, когда я поняла, что у нас с тобой будет вечная словесная война.
Он молчал, и я почувствовала, как тяжело, почти невыносимо тянет тишина, которая обвила нас. Через мгновение он мягко положил руку мне на плечо. Этот жест не был грубым, не настойчивым — скорее, это было прикосновение без слов, без обещаний. Он просто был рядом. И я вдруг поняла, как мне этого не хватало — той тёплой, почти невидимой близости, которой никогда не позволяла себе испытать.
— Прости за это, — его голос звучал не так, как всегда. Он был тихим, немного взволнованным, будто он сам искал эти слова. — Я не всегда понимаю, что с моим юмором. Прости, если я когда-то задел.
Я не могла не удивиться, потому что это было настолько не в его стиле. Он никогда не извинялся.
— Не надо извиняться, — сказала я, ощущая, как мягкий ветерок тронул мои волосы. Я обвела взглядом крышу, ощущая, как пустота ночи обнимает нас, будто изоляция от всего остального мира была чем-то необходимым, чем-то правильным. — Ты всегда знал, что можешь меня вывести из себя, и всегда продолжал.
Он вдохнул воздух, и мне показалось, что его плечи немного расслабились, словно эта тяжёлая молчаливая ночь даровала ему возможность немного скинуть груз. Он выдохнул, и в его голосе было что-то новое, что-то неожиданное.
— Знаешь, я думаю, что хотел просто привлечь твоё внимание, — его слова казались такими простыми, но в них была глубокая правда. — Это, наверное, глупо звучит, но так и есть. Я всё время делал всё это, потому что сам не знал, что ты для меня значишь.
В его словах было что-то такое, что заставило моё сердце сжаться. Я никогда не думала, что Рома может произнести такие вещи, что он может так откровенно признаться в том, что на самом деле чувствует. Мы же всегда спорили, он смеясь подкалывал, но никогда не говорил о том, что было по-настоящему важным.
— Ты понимаешь, что это странно, да? — спросила я, как бы случайно бросив взгляд на ночное небо. Всё вокруг казалось немного иным, чем обычно. И, наверное, я тоже была другой. Мы будто находились в каком-то отдельном мире, где не существовало правил, но между нами всё равно сохранялось что-то важное, хоть и едва уловимое. — Мы с тобой странно себя ведём.
Он улыбнулся, но это не была привычная, вызывающая улыбка, как раньше. Нет, на этот раз это была спокойная, почти незаметная улыбка. Искренняя.
— Да, я понимаю, — сказал он, его голос звучал ровно, без прежней уверенности. — Странные отношения — это точно о нас. Но разве ты не видишь? Мы всегда такие были. Это не совсем близость, но что-то похожее. Мы старались держать дистанцию, но одновременно что-то тянуло нас друг к другу.
— И что теперь? — спросила я, не совсем понимая, что именно хочу узнать. Мне нужно было понять, что будет дальше, что будет с нами. Но слова сами собой сорвались с губ, потому что я ощущала, что должна это спросить.
Он слегка отвёл взгляд, а в его глазах промелькнуло нечто новое, что-то, что я ещё не видела раньше.
— А ты сама что думаешь? — ответил он, его слова звучали мягко, с лёгким укором, но без давления, как будто он ждал от меня решения.
Я сделала шаг назад, как бы инстинктивно отстраняясь от всех этих слов, от всего, что происходило. Всё казалось таким необычным, настолько не похожим на всё, что я привыкла чувствовать. Я пыталась держать лицо, не показывать, что внутри меня метались какие-то невидимые волнения, будто я снова теряла контроль.
— Не знаю, что ты хочешь от меня, — сказала я, не поднимая взгляда. Голос был тихим, чуть холодным, почти без эмоций. Так я привыкла себя защищать, так всегда было проще.
Он не сказал ничего сразу, но я почувствовала, как его взгляд мягко ложится на меня, и что-то в этом взгляде заставляет меня задержать дыхание. Я не могла понять, что именно.
Не знаю, почему, но этот момент был не таким, как все предыдущие. Он не спешил нарушить тишину. Не пошутил, не попытался снова выставить всё в смешном свете, как обычно делал, когда становилось слишком серьёзно. Просто подошёл ближе, молча снял плед с плеча и накинул мне на спину, аккуратно, будто боялся спугнуть. Его движения были удивительно бережными, почти неловкими, как если бы он сам не до конца понимал, что делает.
Я вздрогнула — не от холода, а от того, как тихо всё происходило. Мысли путались, и я почти не дышала. А потом — он вдруг чуть наклонился, как будто хотел что-то сказать, но не сказал.
И в следующий миг — не спросив, не предупредив, даже не намекнув, — он легко поцеловал меня в щеку. Неуверенно, немного сбивчиво, словно сам удивился себе. Как будто это случайно. Как будто просто оказался слишком близко, а потом подумал — а почему бы и нет?
Я растерянно повернулась, не зная, как реагировать, но он уже отступил на шаг назад, с каким-то странным, почти детским выражением лица. Будто проверял, разрешено ли ему было это.
— Спокойной ночи, — прошептал он, и его голос будто дрогнул, не то от ветра, не то от чего-то внутри.
А потом — ушёл. Не оглядываясь, не торопясь, просто исчез за краем лестницы.
А я осталась на крыше, укрытая не только пледом, но и ощущением, от которого было неловко, неожиданно... и почему-то очень тепло.