10.
Я проснулась рано, как обычно. Будильник ещё не звенел, и комната была погружена в полумрак. За окном стоял тот самый серый, тянущийся свет, который бывает только утром — когда небо ещё не решилось стать днём, а ночь уже ушла. Где-то наверху тихо капал дождь, и этот глухой стук по крыше был единственным, что напоминало: время всё же идёт.
Я не лежала долго. Не потому что выспалась или чувствовала себя отдохнувшей — просто не было смысла лежать. Не хотелось ничего. Ни думать, ни чувствовать. Поэтому я встала.
Пол был холодным, ледяным. Ступни обожгло, но я уже привыкла к этому — привычная деталь утра, такая же, как умыться или заправить постель. Всё происходило будто само собой. Я двигалась медленно, но точно, не задумываясь: умыться, собрать волосы, натянуть любимый серый свитер — тот самый, который почти не чувствуешь на теле. Он был старым, мягким, и в нём было что-то успокаивающее.
Сегодня в школу идти не нужно. Мама сказала, что можно не торопиться: в полдень у меня встреча с психологом. Она добавила: «Подготовься». Я кивнула тогда, но так и не поняла, что она имела в виду. Как можно подготовиться к разговору, если ты не умеешь говорить о себе?
Я спустилась по лестнице. Ступеньки чуть скрипнули под моим весом. Этот звук был знакомым, родным — он будто жил в стенах. Наш дом вообще был особенным. Не таким, как у других.
Это был двухэтажный дом в городе, но на удивление тихой улице. Вокруг почти не было машин, и людей проходило немного. За окнами — небольшой дворик с клумбами и кустами, за которыми мама ухаживала сама. Иногда казалось, что мы живём в отдельном маленьком мире, спрятанном внутри большого шумного города.
Когда мы только переехали сюда, дом был неухоженным: облупившаяся краска на стенах, трещины на фасаде, покосившаяся крыша. Но мама — она вложила в него душу. Постепенно он стал похож на то, что зовут домом в книгах — местом, с которого начинают жизнь заново. Штукатурка на фасаде выгорела от солнца и стала светлее, как будто смирилась со временем. Крыша, покрытая тёмной черепицей, казалась тяжёлой, но надёжной. У входа — старая лестница с широкими перилами. Когда к ним прикасаешься, от дерева идёт тёплый, немного пыльный запах — как будто касаешься прошлого.
На первом этаже — просторный холл, в котором обычно пусто. Дальше — гостиная. Я люблю туда заглядывать, особенно по утрам, когда мама занята и не смотрит на меня. В гостиной стоит камин — массивный, тёмный, с выложенными кирпичами. Мы редко его зажигаем, но когда огонь всё же появляется, он наполняет комнату каким-то другим светом. Теплом не только тела, но и чего-то внутри. Стены украшены рамками с фотографиями. Мама расставила их по всему дому, как будто старалась заполнить пустоту. В комнате стоит старый деревянный стол — мы собираемся за ним на ужин, но разговоров почти не бывает. Каждый будто занят собой.
Мебель — старая, но удобная. Большие кресла с тканевой обивкой, немного потертые, но уютные. У окна — небольшой столик, на котором почти всегда лежат мои книги. Я приношу их туда сама, оставляю, как след. В глубине дома — кухня. Меньше по размеру, но самая живая часть дома. Там всегда что-то происходит: шипит плита, пахнет завтраком, скрипят стулья. Мама часто готовит что-то полезное — кашу или овощи, хотя иногда позволяет себе испечь булочки. Тогда запах заполняет весь дом, и мне немного легче дышится.
В углу кухни стоит старая плита и чайник, который почти не выключается — он как будто символ того, что мама всё ещё здесь. Рядом с кухней — дверь в комнату, которая вроде бы гостевая, но по факту — кабинет отца. Я не люблю туда заходить. Он всегда там. За столом, в окружении бумаг, с ноутбуком и телефоном. Говорит быстро, почти не замечая, что кто-то рядом. Я была там всего пару раз — и каждый раз чувствовала себя лишней. В этой комнате даже воздух будто другой — тяжёлый, чужой. Его кресло скрипит, полка под тяжестью книг наклонена. Всё там чужое. И я — тоже.
На втором этаже — длинный коридор. Тишина там такая, будто весь этаж забыл, что где-то внизу продолжается жизнь. Моя комната в самом конце. Она не большая, но светлая. Белые стены, белая мебель. Даже кровать — белая, с мягким изголовьем. На ней всегда лежат подушки, которые я сама выбрала. На стенах — постеры. Я когда-то нашла их на чердаке и повесила просто потому, что не хотелось, чтобы стены были пустыми. Это был мой способ заполнить пространство.
Из окна моей комнаты видно улицу, по которой постоянно кто-то идёт или проезжает. Но тут, внутри, всегда тихо. Иногда солнечный свет пробивается сквозь занавески и заливает комнату — тогда всё становится мягким, почти нереальным, как будто время останавливается.
Комната родителей — большая, светлая. У них там окна почти до пола. Они иногда разговаривают, шепчутся по вечерам, думая, что я не слышу. Я слышу. И порой от этого становится ещё тише внутри.
В доме две уборные и ванная — все просторные, аккуратные. Я часто захожу туда не просто по делу, а чтобы просто побыть одной. Спрятаться. Закрыть за собой дверь, чтобы хотя бы на пару минут не чувствовать пустоту, которая растекается по всему дому, как туман. Там, в этих маленьких пространствах, тишина не пугает. В ней легче прятаться от себя.
Я не могу сказать, что дом плохой. Нет. Он уютный. Он тёплый. Но в нём всё равно чего-то не хватает. И это не про мебель, не про цвет стен или полки. Это что-то глубже. Что-то, чего нельзя потрогать. То, что делает дом по-настоящему живым. Или... делает тебя живым внутри него.
А пока я просто хожу по нему. Молча. В сером свитере. С тихими шагами.
Мама окликнула меня, когда я спустилась вниз. Её голос был спокойный, но в нём всё же чувствовалась легкая настороженность, как всегда, когда ей нужно было что-то сказать, но она не знала, как именно. Иногда мне казалось, что она хочет, чтобы всё было хорошо, но сама не верит, что всё может быть нормально.
— Вера, иди сюда, я тебе завтрак сделала, — позвала она из кухни.
Я подошла и увидела, как мама ставит тарелку с кашей на стол. Пахло чем-то тёплым и знакомым, как всегда, но вкус этого запаха мне казался далёким. Всё было как обычно, а я сидела и смотрела на эту тарелку, словно это не завтрак, а что-то, что не имеет ко мне никакого отношения. Каша была нежно-жёлтая, с маленькими кусочками яблок, как в детстве, но есть не хотелось.
Мама заметила, что я не прикасаюсь к еде, и молчаливо села напротив. Её взгляд был сосредоточен на мне, и в нем было столько беспокойства, что это стало тяжело. Она не торопилась ничего говорить, а просто ждала. Каждое её слово звучало как вопрос, как просьба, даже если её губы оставались молчаливыми.
— Ты всё ещё не хочешь? — спросила она наконец, тихо, будто боялась произнести это вслух. Это была не просто забота. Это была её беспомощность, которую она прятала за тем, что говорила. Она знала, что я не хочу есть, знала, что я всё ещё переживаю из-за предстоящей встречи с психологом. Всё это было как застывшая вода, которая не могла найти выход. И мама, наверное, знала, что не всегда можно всё исправить, как бы она ни старалась.
Я покачала головой, не произнесла ни слова. Я не могла сказать ничего. Мама молча взяла чашку с чаем, и её взгляд остался на мне. Между нами снова повисла тишина. Я чувствовала, как тяжело в воздухе. Эти молчания — они как невидимый груз, который не даёт двигаться дальше. Мама ждала, что я скажу хоть что-то, но я не могла.
Наконец она решила сказать что-то ещё.
— Ты не переживай, — начала мама, будто пытаясь облегчить атмосферу. Её голос был мягким, но неуверенным. — Там ничего страшного. Просто поговоришь. Не обязательно всё сразу. Попробуй рассказать, что тебя тревожит, что не нравится. Это поможет.
Её слова звучали так, будто она прочитала их в каком-то пособии, надеясь, что они сработают. В них не было фальши — только попытка понять. Но они не трогали меня. Не потому что были неправильными, а потому что не находили дороги внутрь. Мама искренне верила, что это поможет, что всё пойдёт на поправку. Я пыталась верить вместе с ней, но внутри ощущала только пустоту.
Я взяла ложку и аккуратно помешала кашу. Есть не хотелось. Всё это — завтрак, забота, разговор — казалось ненастоящим, как будто я наблюдала за этим со стороны. Мама всё ещё смотрела на меня, но я не находила слов. Наверное, она понимала, что даже её внимание сейчас бессильно.
Тишина повисла над кухней. Я думала о предстоящем — о встрече, к которой не была готова. О том, как снова придётся говорить о себе, будто я — сломанный механизм, и кто-то должен понять, как меня починить. А я и сама не понимала, что со мной не так.
Именно в этот момент, когда молчание стало почти осязаемым, в кухню вошёл отец. Его шаги были чёткими, уверенными — как всегда. Он не взглянул в мою сторону, а сразу уткнулся в телефон.
— Доброе утро, — произнёс он ровно, будто автоматически.
— Доброе, — откликнулась мама, не поднимая глаз. Она, казалось, давно привыкла к этим утрам, когда между мной и отцом не было ни одного лишнего слова.
Он налил себе кофе, сел за стол и снова уткнулся в экран. Его мир всегда был где-то вне — за пределами этих стен, за пределами семьи. Я не понимала, как он может быть рядом и при этом так далеко.
Я всё ещё сидела, опустив голову, будто стараясь стать незаметной. Тишина снова накрыла комнату — неуютная, густая. Мама пила чай, отец — кофе. Мы втроём находились в одном помещении, но каждый словно в своей реальности.
Я уже собиралась встать и уйти в комнату. Не потому, что там лучше, а потому что тише. Там не было ни взгляда, полного тревоги, ни молчаливого равнодушия. Я потянулась, чтобы отодвинуть стул, как вдруг мама заговорила. Не со мной — с отцом. Но голос её прозвучал чуть громче, как будто она хотела, чтобы я услышала.
— Сегодня Вере не нужно в школу, — сказала она, ставя чашку на стол, не глядя на него. — У неё важная встреча.
Отец оторвал взгляд от экрана. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление, будто он только сейчас понял, что здесь, за столом, происходит что-то настоящее.
— Какая встреча? — нахмурился он.
— С психологом, — спокойно ответила мама. Голос её звучал ровно, но твёрдо. — Первый приём. Я тебе говорила.
Он быстро кивнул — слишком быстро, словно хотел поскорее завершить разговор. Снова взял телефон, словно тот был щитом.
— А, ну... понятно, — пробормотал он и вернулся к экрану. — Хорошо.
Я всё ещё стояла рядом со стулом. Эти слова, произнесённые вслух, вдруг заставили меня почувствовать себя выставленной на показ. "Важная встреча" — звучало чуждо. Как будто речь шла не обо мне, а о какой-то абстрактной девочке, у которой проблемы.
Мама бросила на меня короткий взгляд. В нём было тепло — и ожидание. Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Я не просила, чтобы это обсуждали при мне. Не хотела, чтобы мои чувства и тревоги звучали так... просто. Так буднично.
Молча развернулась и пошла к себе. Если для мамы эта встреча — важная, пусть так. Я лишь надеялась, что она не окажется слишком трудной.
Я уже поднималась по лестнице, когда услышала голос отца. Он не был громким — но в нашем доме даже шёпот отзывался эхом. Особенно тогда, когда ты не хочешь ничего слышать.
— Думаешь, это вообще что-то даст? — сказал он. Его голос был, как всегда, спокойным. Даже слишком. Не вопрос — сомнение. Как будто он заранее знал ответ.
Я остановилась. Нога зависла над следующей ступенью. Я не обернулась. Просто замерла. Дыхание тоже остановилось.
— Это не тебе решать, — тихо сказала мама. Ни раздражения, ни гнева. Только усталость. Та, что накапливается годами и прячется под ровной интонацией. — Она не может оставаться в этом состоянии. Это — начало. И если ты этого не видишь... мне жаль.
Эти слова больно кольнули. Я стояла, слушая, и чувствовала, как будто меня снова разделили на части. Как будто всё, что со мной происходит, — это просто "состояние", нечто временное, слабое, не заслуживающее внимания.
Я быстро прошла вверх, будто убегая от их голосов. Не потому, что они ссорились. Они никогда не кричали. Но тишина после таких разговоров всегда весила больше, чем любой крик.
В комнате я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Долго стояла, глядя в никуда. Внутри всё ещё звенело от услышанного. Хотелось снова ничего не чувствовать. Хоть на мгновение.
Я взглянула на экран телефона. Было 11:07.
Цифры светились неоновым холодом, напоминая, что время не остановилось. Что всё ближе момент, когда нужно выходить.
Я села на край кровати, свесив ноги, и почувствовала, как холод от пола медленно пробирается вверх — тонким, упорным током. В этом холоде было что-то правильное, почти ободряющее. Он не жалел. Просто напоминал: «Пора».
Я встала и направилась к шкафу. Двигалась вяло, будто сквозь вязкую воду. Потянулась за джинсами — теми самыми, что не сдавливают, не мешают. Светлый свитер уже был на мне с утра. Он был мягким, простым, неощутимым на теле — идеальный для такого дня. Волосы — в небрежный хвост. Всё — максимально нейтрально. Никаких попыток понравиться. Пусть видит настоящую.
Снизу доносился шелест — мама прибирала посуду. Она тоже знала: осталось немного. Я вот-вот спущусь.
Я открыла ящик, вытащила резинку, бросила в карман. В зеркале — моё лицо. Усталое, спокойное. Мы с отражением будто обменялись молчаливым взглядом: всё идёт по плану. Так и должно быть.
Я вышла из комнаты. Каждый шаг по коридору, каждый скрип ступени — казались громче обычного. Как будто даже дом понимал: сегодня всё не так, как всегда.
Я спустилась медленно, не спеша. Пальцы скользнули по перилам, как будто искали хоть какую-то опору, кроме меня самой. Внизу уже пахло чем-то свежим — возможно, мама приоткрыла окно. Воздух был прохладный, ясный. И от этого внутри будто всё стало ещё острее.
Мама стояла у двери, в куртке, ключи уже в руке. Она посмотрела на меня быстро, почти мимолётно, но в этом взгляде была тревога. Та самая, которую она тщательно прятала с утра. Она не спросила, готова ли я. Просто подала мне взглядом знак: пора.
Я надела кроссовки, застегнула молнию на куртке. Всё — как обычно. Только внутри всё продолжало молчать. Не тревожиться, не паниковать — просто молчать. Как будто всё вокруг происходило не со мной.
Мама открыла дверь, и холодный уличный воздух ударил в лицо. Я вышла первой. Машина стояла у обочины, привычно, как всегда. Мы сели — она за руль, я рядом. Ни слова. Только звук щёлкнувших ремней безопасности и короткий вздох двигателя.
Машина тронулась с места. Дорога была знакомой — улицы, дома, перекрёстки. Я видела их каждый день, но сегодня они казались будто чужими. Как будто я попала в город, в котором жила всегда, но вдруг перестала в нём быть своей.
Мама ехала аккуратно. Иногда бросала взгляд на меня, будто хотела что-то сказать, но каждый раз передумывала. Я сидела, уставившись в окно. Смотрела, как мимо проносятся деревья, как в воздухе плывёт еле заметная пыльца — и думала только об одном: что я скажу, когда окажусь там.
Что можно сказать человеку, который должен тебе помочь, если ты сама не знаешь, с чего начать?
Минуты тянулись вязко. Я чувствовала, как пальцы сжимаются в кулак. Хотелось, чтобы это была просто поездка — неважно куда. Лишь бы не туда, где надо будет говорить. Где будут слушать. Где придётся смотреть в глаза.
— Почти приехали, — сказала мама вдруг, тихо.
Я кивнула. Не для неё. Для себя. Чтобы не забыть, что это правда. Почти.
Машина остановилась. Я даже не сразу поняла — настолько была погружена в себя. Мама выключила двигатель и не сразу вышла. Мы обе сидели, будто набирались сил. Потом она обернулась ко мне, хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула — пойдём.
Мы поднялись по ступеням, вошли в здание. Воздух внутри был тёплым, чуть душным, пахло кофе и бумагой. Легкий аромат — как из библиотеки или старого книжного. Стены — бежевые, ровные, немного бледные, будто нарочно старались быть нейтральными.
Мы подошли к двери с табличкой. Простая надпись: Психолог. Приём по записи. Ни имени, ни расписания. Только это. Мама задержалась на секунду, посмотрела на меня, потом на дверь. Её губы дрогнули, как будто она хотела улыбнуться, но так и не смогла.
— Я подожду здесь, — тихо сказала она. — Если что — я рядом.
Я кивнула. Сделала вдох. И нажала на ручку.
Дверь открылась мягко, без скрипа. Передо мной стояла женщина. Она была в белом, но не слишком строгом костюме, с аккуратно собранными тёмными волосами. Взгляд у неё был внимательный, но не настойчивый. Она как бы ждала меня, не спеша, спокойно.
— Вера? — её голос был мягким, словно обволакивающим, но при этом не лишённым уверенности. — Заходи.
Я чуть замедлила шаг, но всё-таки вошла. Кабинет оказался светлым и просторным. За большим деревянным столом, покрытым тёмной кожаной поверхностью, сидела она.
На столе было несколько аккуратно расставленных предметов — чашка с зелёным чаем, блокнот с ручкой, маленькая вазочка с живыми цветами. Окна были большие, и солнечный свет проникал через них, наполняя комнату светом, почти нежным. Но воздух здесь был какой-то тяжёлый, как будто каждая мысль, здесь произнесённая, оставалась в пространстве.
В углу стоял мягкий диван, светло-серый, с несколькими подушками. Всё в кабинете было таким, чтобы создавать атмосферу уюта, но не слишком расслаблять. Я заметила на полках книги — разные, от психологии до художественной литературы. Всё это придавало кабинету ощущение тепла и заботы, но при этом заставляло чувствовать, что это место не для отдыха. Это было место для работы. Для размышлений.
Психолог пригласила меня сесть. Я опустилась на мягкое кресло, которое стояло напротив её стола. Она не села за стол, а осталась стоять рядом с креслом, давая мне пространство.
— Тебе не комфортно? — спросила она, присматриваясь к моим движениям. Я молчала, кивая в ответ. Она не настаивала, не ждала немедленного ответа. Всё происходило спокойно, не спеша. — Ты можешь говорить, если хочешь, или просто посидеть, если тебе нужно время. Я здесь, чтобы помочь тебе, Вера. Это твое пространство, и ты сама выбираешь, как всё будет.
Её спокойствие было заразительным, но не успокаивало меня до конца. Я всё равно ощущала каждый свой вдох, каждое движение в этой комнате, как будто всё внутри меня было на предельной грани.
Психолог сделала шаг назад, вернулась за стол и села, не закрываясь документами или экранами. Просто сидела, смотря на меня, давая время.
Тишина в комнате стала тяжёлой, но не беспокойной. Как будто в этом молчании, в этих взглядах, мы всё-таки что-то искали.
Психолог мягко улыбнулась и кивнула, как будто понимая, что я ещё не совсем готова к открытому разговору. Она откинулась немного назад в своём кресле, протянула ко мне руку и сказала:
— Мне нужно представиться. Я — Ирина Александровна, — её голос был спокойным, даже мягким, но в нём ощущалась уверенность. — Мы с тобой будем работать вместе. Я не люблю, когда меня называют «психологом», потому что это создаёт дистанцию, а я хочу, чтобы ты чувствовала себя максимально комфортно. Так что если хочешь, можешь просто звать меня Ириной.
Я сдержала взгляд. Ирина. Это имя звучало как что-то простое, знакомое, не обременённое статусом или ролью. Что-то, что не напоминает об обязательных разговорах, терапевтических целях и прочем.
— Ирина, — повторила я тихо, как будто это слово должно было помочь. Почувствовать хотя бы каплю нормальности в этом разговоре.
— Хорошо, Вера, — тихо сказала Ирина. Голос её был ровным, но не холодным — наоборот, в нём слышалась какая-то мягкая сила. — Я понимаю, что говорить о себе может быть трудно. Ты не обязана открываться сразу. Здесь нет спешки. И нет неправильных слов.
Я кивнула почти незаметно. Внутри было глухо и тяжело, как будто на грудь положили подушку. Я сидела прямо, но плечи всё равно немного сутулились, словно тело само пыталось спрятаться от взгляда. Даже такого тёплого, как у неё.
— Не знаю, что говорить, — призналась я наконец. — Как будто бы... слишком много всего. Или наоборот — пусто.
— Такое часто бывает, — кивнула Ирина, глядя не сквозь меня, а прямо на меня, внимательно и спокойно. — Мы привыкаем хранить всё внутри. Молчать. Сжиматься. И когда появляется пространство, где можно выдохнуть — сначала страшно. Но это нормально. Ты уже здесь — и это важнее любых слов.
Я опустила глаза. Хотелось спрятать руки, которые так и норовили сцепиться, будто пытаясь удержать остатки контроля.
— Иногда кажется, что если я начну говорить — то всё развалится, — выдохнула я. — Или я сама развалюсь.
— А если развалишься? — мягко, но серьёзно спросила она.
Я подняла взгляд. В её лице не было ни капли иронии или давления. Только — интерес и внимание. Я пожала плечами. Словно отвечая: «Не знаю».
— Тогда мы соберём тебя снова, — сказала она. — Потихоньку. Без спешки. Не из обломков, а из тебя настоящей. Такой, какой ты хочешь быть. Без масок.
Я замерла. Эти слова прозвучали... иначе. Они не были утешением. Они были правдой. И как будто впервые кто-то не боялся моей надломленности.
— Я не привыкла, чтобы кто-то был рядом, когда плохо, — призналась я. — Обычно просто... глотаю. Тяну. Иду дальше. Без остановок.
— А тебе бы хотелось, чтобы кто-то был? — спросила она, медленно склонив голову.
— Иногда... да. Не чтобы решал или жалел. Просто... чтобы молча был рядом. Может, держал за руку. Или просто сидел рядом и не убегал.
— Это очень важная потребность. В присутствии. — Ирина сделала паузу, будто давая мне возможность прожить это. — Быть рядом не потому, что ты «хорошая» или «удобная», а просто — потому что ты есть.
В груди что-то болезненно сжалось. И в то же время — раскрылось. Как будто изнутри тянулись маленькие, хрупкие побеги. Живые.
— Я не знаю, как это — быть нужной... просто так, — тихо прошептала я. — Не потому что справляюсь. Не потому что все говорят: «ты сильная». А просто...
— Просто быть — уже достаточно, — ответила она. — Ты не должна заслуживать тепло. Оно твоё по праву.
Я вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее. Я сглотнула, пытаясь сохранить голос ровным.
— Я запуталась... — произнесла я, не зная, как продолжить. Эти слова казались такими пустыми, но, как только я произнесла их вслух, мне стало немного легче. Всё, что я ощущала, казалось разрозненным, неясным.
Ирина внимательно посмотрела на меня, её взгляд был мягким, но проницательным. Она не спешила с ответом, давая мне время переварить свои мысли. Когда она заговорила, её голос был спокойным, ровным, без спешки.
— Это нормально, что ты чувствуешь себя запутанной, — сказала она, мягко. — Чувство путаницы — это естественная часть процесса самопознания. Мы часто стремимся понять, что с нами происходит, но иногда ответы не приходят сразу. Не всегда сразу ясно, что именно нужно, чтобы почувствовать себя лучше. Это нормально.
Я кивнула, чувствуя, как её слова немного разряжают напряжение. Но всё равно я не могла найти точных слов, чтобы объяснить, что со мной происходит. Я чувствовала, что что-то важное скрыто, но не могла понять что именно.
— Иногда, когда всё кажется запутанным, полезно просто остановиться и признать: я не знаю. Это не делает тебя слабой или менее уверенной. Наоборот, это проявление силы — умение признать, что есть вещи, с которыми ты сейчас не можешь справиться. Ты же не должна сразу найти ответ. Ответ придёт со временем, — продолжала Ирина, и в её голосе звучала уверенность, которая придавала мне силы.
— Я... я не совсем понимаю, что мне нужно, — продолжила я, пытаясь собраться с мыслями. — Кажется, что что-то мне нужно... но я не могу понять, что именно. Я... нуждаюсь в чём-то, но не могу точно сказать в чём.
Ирина снова кивнула, не перебивая, но её внимание было сосредоточено на мне. Её взгляд был таким, как будто она понимала, что я не хочу сразу открывать всё, и была готова подождать.
— Может быть, ты испытываешь потребность в близости. Это естественно, — сказала она после небольшой паузы. — Мы все нуждаемся в этом, в внимании, в заботе, в том, чтобы чувствовать себя важным и нужным. Ты можешь не знать, как выразить это, и это нормально. Все эти чувства могут быть разными: потребность в поддержке, в ласке, в том, чтобы просто быть рядом с кем-то, кто тебе не безразличен.
Я подумала об этом, и вдруг в голове всплыл образ Даниэля. Его тёплая забота, нежные слова и взгляд, в котором всегда было что-то успокаивающее. Я чувствовала, что он всегда рядом, даже когда его не было. Но мне было сложно понять, почему его внимание так важно для меня.
— Даниэль, он стал проявлять ко мне интерес не так давно— начала я медленно, стараясь подобрать слова, — мне кажется, что... он как будто рядом, даже когда его нет рядом. Он тихий, ласковый. Я не знаю, почему это так важно для меня. Может быть, мне просто не хватает этого внимания? Или что-то ещё? Я не могу понять, почему мне так это нужно. Почему я ощущаю, что мне важна его забота.
Ирина внимательно слушала, не вмешиваясь, её лицо оставалось спокойным и умиротворённым. Когда я закончила, она сделала небольшой вдох, словно давая себе время, чтобы сформулировать ответ.
— Ты говоришь о заботе и внимании. Это важные вещи. Когда мы получаем их, мы чувствуем себя защищёнными, уязвимыми и в то же время сильными, потому что кто-то готов быть рядом с нами. Мы ищем этих чувств, потому что они напоминают нам, что мы не одни. Но что в этом важнее всего — это не сама забота, а то, как она ощущается для тебя, как она помогает тебе быть собой. Ты не должна торопиться с выводами. Позволь себе чувствовать и принимать, что это — часть твоей человеческой природы.
Я задумалась над её словами. Ощущение, что я не одна, что кто-то заботится обо мне — это было то, что я искала. И не обязательно от одного человека, но от кого-то. Что-то в этом было важное, даже если я не могла точно объяснить, почему.
— А если я не понимаю, что мне нужно? — спросила я, слегка нервничая. — Как я могу разобраться в этом? Как понять, что для меня важно, если всё так запутано?
Ирина чуть наклонила голову, её взгляд был мягким и проницательным.
— Это и есть процесс самопознания. Не все ответы приходят сразу. Это как распутывание клубка: ты постепенно начинаешь видеть, какие ниточки ведут к чему. Просто важно быть честной с собой, даже если ты пока не понимаешь всего. Позволь себе задавать вопросы и не торопись с поиском ответа. Все шаг за шагом, без спешки.
Я почувствовала, как её слова начинают действовать на меня. Не сразу, но я понимала, что нужно время. Я не обязана знать всё сразу.
Вдруг в моей голове всплыл Рома. Он совсем не такой, как Даниэль. Его забота была не такой мягкой, но всё равно чувствовалась. И хотя он мог шутить, его чуткость всегда была рядом. Его присутствие тоже как-то успокаивало, как будто он был готов поддержать, даже если я не просила.
— А Рома... — сказала я, снова теряясь в своих мыслях. — Он совсем другой. Он как бы... не такой тихий, как Даниэль. Он шутит, и иногда его шутки кажутся странными. Но я ощущаю, что он тоже переживает. Может быть, даже не меньше. Это важно? Или это просто... способ быть рядом?
Ирина, снова выслушав меня, улыбнулась.
— Это тоже важно. У каждого свой способ проявлять заботу. Рома может быть более открытым и игривым, но это не значит, что его чувства менее настоящие. То, что ты чувствуешь, важно, независимо от того, как это проявляется. Всё это — твой путь, и важно прислушиваться к себе.
Я глубоко вздохнула, ощущая, как будто первые кусочки картины начинают складываться. Всё не так страшно, как казалось раньше. Может быть, я ещё не знаю всего, но я начала понимать, что это не так уж и важно. Всё придёт со временем.
— Спасибо вам, Ирина, — произнесла я, чувствуя, как тяжесть на сердце немного ослабевает. — Мне действительно стало немного легче, хоть и не до конца. Но я... я чувствую, что что-то меняется. Может быть, не всё сразу, но я начинаю понимать, что не обязана всё держать внутри. Это... важно.
Ирина мягко кивнула, её лицо оставалось спокойным, но в глазах была искренняя благодарность.
— Я рада, что тебе стало немного легче, Вера, — сказала она. — Мы все иногда теряемся, не понимая, что с нами происходит. Но самое главное — это понять, что ты не одна в своих чувствах. Ты готова шаг за шагом идти вперёд. Это уже большой прогресс.
Она откинула волосы назад, словно подводя итог нашей беседе.
— На сегодня достаточно, — продолжила она, её голос стал чуть мягче, с ноткой успокоения. — Главное, что ты начала говорить. Ты пришла сюда, открылась, поделилась своими мыслями, даже если они кажутся запутанными. И это тоже важный шаг. Я думаю, нам стоит продолжить на следующей встрече. Ты будешь готова?
Я кивнула, не сразу понимая, насколько важно для меня было это признание. Это не было завершением, а скорее продолжением пути, который я начинала проходить. Путь к себе.
— Да, — ответила я, ощущая, как в груди появляется лёгкость. — Я буду готова.
Ирина улыбнулась, её взгляд был тёплым и понимающим.
— Хорошо, Вера. Я уверена, что ты справишься. Мы всегда можем вернуться к этому, когда будешь готова. А сейчас... постарайся немного отдохнуть, расслабиться. Ты сделала хороший шаг. Ты не одна.
Я шагнула в коридор, ощущая, как мои шаги становятся более уверенными. Там, где только что была неопределённость и тяжесть, теперь был лёгкий, почти неуловимый ветер. В голове царил хаос, но он уже не был таким разрушительным. Я знала, что этот путь не будет быстрым, и, возможно, не всегда прямым, но он будет.
Выйдя на улицу, я сделала глубокий вдох. Воздух был прохладным, но свежим, словно сам мир готов был меня принять, готов был предложить мне новую страницу, на которой я могла бы начать писать свою историю заново.
Мама встретила меня у машины. Я ничего не сказала, только слабо улыбнулась. Мама сильно удивилась этому жесту, она молча завела машину и боялась сломать моё начало. То, что начинало бурлить во мне. Мы ехали молча.
Когда я вошла в дом, все было так же, как и раньше. Но теперь я могла видеть вещи иначе. С каждым шагом, с каждым новым днём, я буду делать свой выбор. И, возможно, это и есть то, что мне нужно. Я стану настоящей девушкой, не скрывающей своих эмоций и чувств.
Моя жизнь снова наполниться смыслом. Я больше не буду бояться. Просто продолжать идти к этому.