9.
— Вера, проснись... Смирнова!
Чьё-то прикосновение скользнуло по волосам, и я вздрогнула, резко открыв глаза. Передо мной склонилась Ольга Борисовна — её лицо было встревоженным, как будто она увидела во мне нечто большее, чем просто ученицу, задремавшую на уроке.
— Ты уснула. Всё в порядке? Ты выглядишь очень бледной.
Я моргнула, чувствуя, как голова гудит, а сердце отчаянно колотится, словно пытается вырваться. Сон... Это был сон?
— Да... Простите, я просто плохо спала, — пробормотала я, избегая её взгляда, слишком внимательного, слишком проницательного.
Она кивнула, но беспокойство никуда не делось.
— Если тебе нужно отдохнуть, можешь пойти домой. Главное — не загоняй себя. Береги себя, Вера.
— Всё хорошо, правда. Мне не нужно домой.
— Ладно... — Она отступила, но в голосе всё равно оставалось сомнение. — Тогда просто пообещай, что прислушаешься к себе.
Я начала собирать вещи. Когда подняла глаза — будто между морганиями — у двери на секунду мелькнул силуэт.
Тонкий, высокий, нерезкий. Почти прозрачный.
— Рома?.. — выдохнула я. — Или... Даниэль?..
Мгновение — и пустота.
— Вера? Ты что-то сказала?
— Нет, — ответила я быстро, почти автоматически. — Всё нормально. Мне просто нужно идти.
— Конечно. Но если станет хуже — сразу скажи, — повторила она и ушла вглубь класса.
Я вышла, захлопнула за собой дверь и на секунду замерла в коридоре, будто пытаясь остаться между мирами — между сном и реальностью. Что это вообще было?
«Просто сон», — сказала я себе. Но это "просто" вдруг стало слишком сложным.
Почему этот сон ощущался настоящим? Почему глаза той девочки всё ещё стоят передо мной, как выжженное пятно на сетчатке? И с чего я вообще решила, что это был именно сон?
Я подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. На улице — обычный школьный двор. Дети бегают, кто-то играет в снежки, кто-то курит у забора, прячась от учителей. Мир жил, как будто ничего не изменилось. Как будто всё было как всегда.
Но внутри меня — нет.
— Вера?
Я вздрогнула. Тепло — осторожное, едва ощутимое касание к плечу. Я резко обернулась. Рома.
Он стоял рядом, не касаясь больше, но будто бы весь воздух вокруг внезапно стал его — тихим, тёплым, пронизанным его присутствием. Он смотрел на меня так, как, наверное, никто ещё никогда не смотрел. С мягкой, почти пугающей сосредоточенностью. В этом взгляде не было навязчивости. Ни намёка на жалость. Только... понимание. Глубокое, настойчивое, будто он действительно видел меня насквозь. Ту меня, которую я сама боялась разглядеть.
Раньше я считала его поверхностным. Лёгким, ветреным. Тем, кто умеет шутить, флиртовать и ускользать в тот момент, когда дело становится серьёзным. Я видела, как он смеётся с друзьями, как бросает колкие реплики учителям, как уходит от разговоров с улыбкой, превращая всё в игру. Я презирала его за это. За эту пустоту. За маску.
Но сейчас передо мной был другой Рома. Спокойный. Тихий. Будто кто-то выключил весь мир вокруг, оставив только нас и этот момент.
Он чуть нахмурился, и я поняла: он подбирает слова. Осторожно, бережно. Чтобы не спугнуть. Не ранить.
— Всё нормально? — спросил он.
Я отвела взгляд, пальцы судорожно сжали ремешок рюкзака.
— Просто устала, — прошептала я.
Он не поверил. Я это почувствовала кожей. Но и не стал настаивать.
Он просто встал рядом, облокотившись на подоконник. Молчал. Но в его молчании было всё: забота, поддержка, и что-то ещё... что-то большее.
— Я видел... — начал он, потом замолчал, подбирая формулировку. — Ты выглядела так, будто испугалась. На уроке. А теперь... ты бледнее чем белый лист.
Я прикусила губу.
— Мне просто показалось кое-что. Наверное.
Он ждал. Смотрел прямо. Терпеливо. Тихо. Не отводя взгляда, будто чувствовал, что нельзя спешить.
Но что я ему скажу? Что увидела призрак девочки, что её глаза теперь как заноза в моей голове? Что она говорила мне о какой-то правде, будто знала меня лучше всех?
— Просто дурной сон, — пробормотала я.
Он снова ничего не сказал. Просто остался рядом.
— Если что-то случится, — вдруг сказал он, и голос его прозвучал особенно серьёзно, — если кто-то пугает тебя или... если будет нужно — просто скажи. Я рядом.
Я повернулась к нему. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён в окно, но по напряжению в его лице я поняла — каждое слово было настоящим.
— Спасибо, Рома, — прошептала я.
Он улыбнулся, почти по-детски. Эта улыбка пробила во мне что-то.
— Я рад, что тебе немного полегчало, — сказал он. — Но всё равно ты что-то скрываешь. Я знаю. Ты всегда так делаешь.
От этих слов мне стало не по себе. Он говорил это с такой уверенностью, с таким пониманием, будто знал меня дольше, чем я жила.
— Почему ты такой настойчивый? — спросила я, чувствуя, как дрожит голос. Я пыталась быть холодной. Но он не давал мне этой возможности.
— Потому что не могу иначе, — просто ответил он. — Потому что ты мне важна, Вера. И я не отпущу тебя. Даже если ты захочешь сбежать.
Я не могла дышать. Эти слова, его близость, его глаза — всё это сжимало сердце так, как будто я снова во сне. Только на этот раз — слишком настоящем.
— С чего ты взял, что я хочу, чтобы ты был рядом? — спросила я. Слишком тихо. Слишком честно.
Он чуть наклонился ко мне. Его голос был мягким, почти шёпотом.
— Потому что ты боишься. А страх — это не «нет». Это «я не знаю, как быть». Я разберусь. Если позволишь.
Мы смотрели друг на друга в тишине, как будто весь мир замер.
— Пошли, — наконец сказал он, — скоро звонок.
Я кивнула. Мы пошли рядом. Молча. Но в этом молчании было больше слов, чем я могла бы сейчас произнести.
Я шла рядом с ним, чувствуя, как его присутствие наполняет пространство. Каждый его шаг был уверенным, с лёгким отголоском решимости, и каждый мой шаг казался на фоне его тени почти невидимым. Мы шли молча, но тишина не была пустой. Она была насыщена чем-то скрытым, каким-то невидимым напряжением, которое заполняло всё вокруг нас.
Проходя по коридору, я чувствовала его взгляд, который не покидал меня, хотя я старалась не обращать на это внимания. Неужели он правда заметил что-то? Я хотела бы верить, что это просто его склонность к излишнему вниманию. Но в глубине себя я знала, что это не так.
Мы подошли к классу, и я почувствовала, как его рука слегка коснулась моей спины, подталкивая меня к двери. Это было так естественно, как если бы он был рядом уже много лет, хотя на самом деле, это было только пару дней.
Дверь открылась, и в классе снова царила привычная атмосфера. Взгляд Ромы чуть задержался на моем лице, но он не сказал ни слова. Просто молча прошёл в класс первым, словно давая мне возможность немного собраться. Я задержалась на мгновение у дверного проема, пытаясь привести мысли в порядок. Но всё, что я видела, это его глаза — мягкие и понимающие, и в то же время настойчивые, как будто они искали что-то большее, чем я могла бы ему показать.
С трудом переступив порог, я оказалась в своей обычной, привычной реальности. Но сердце всё ещё билось в груди, как если бы я только что сделала шаг в неизведанное. В ту странную, неясную территорию, где на каждый мой вопрос Рома уже знал ответ.
Я села на место, распаковывая рюкзак. В голове оставалась только одна мысль: я не знаю, что я делаю. Он слишком близко. Они слишком близко. И в какой-то момент я поняла — может быть, он прав. Может, я и не хочу больше прятаться. Я хочу измениться, стать как все. Перестать замечать мелочи людей.
Звонок прозвенел, но я не слышала его. Я просто сидела, смотря в окно, ощущая, как этот странный, но почти знакомый страх стирает все границы. Он стискивает виски. Это был страх от того, что я готова быть открытой. Но не для всех. Наверное.
— Ты в порядке? — раздался снова тихий голос Ромы, и я вздрогнула, словно только сейчас осознав, что он сидит рядом. Не напротив, а прямо рядом, на том же месте, будто всегда был частью этого момента. Когда он успел?
Я вздохнула, взгляд все так же устремлён в окно. И впервые, наверное, я не пыталась что-то скрыть. Я просто молчала, ощущая, как все моё существо наполняется каким-то новым, неопределённым чувством.
— Да, — сказала я, не глядя на него. — Просто... странно. Всё это странно. И ты тоже.
Он чуть наклонил голову, и я почувствовала, как его глаза вновь проникают в меня, заглядывая в самые сокровенные уголки. Я не могла объяснить, почему мне не хотелось отводить взгляд, почему это не было как раньше — когда я пряталась за словами и ненужными фразами.
— Вера, — его голос был тихим, но всё-таки отчётливо слышным, — ты не обязана скрывать то, что чувствуешь. Ты не обязана прятаться. Я здесь. Прямо сейчас я сижу рядом. Если захочешь поговорить.
Я замерла. Эти простые слова. Они звучали так легко, но их тяжесть чувствовалась в воздухе, как если бы они были камнем, который опускается в моё сердце. Я не знала, что ответить. Могла ли я быть с ним честной? Могла ли я рассказать всё, что скрывала?
Я чувствовала, как его руки тянутся ко мне, не настаивая, но давая возможность. Он не давил. Не требовал. Он просто был рядом, и этого было достаточно, чтобы я почувствовала, как стены вокруг меня начинают медленно рушиться.
Я почувствовала, как Рома нежно, но чуть настойчиво сжал мою ладонь. Всё было как-то спокойно, пока в голову не ворвалась мысль о Даниэле — о том, как он смотрел на меня, как будто был рядом. Я быстро отдёрнула руку, будто испугавшись того, что могла почувствовать. Волнение сжало грудь, и, не сдержавшись, я вскочила со своего места.
— Ты чего? — Рома замер, его голос был тихим, но его глаза следили за каждым моим движением. — Что случилось?
Я не сразу нашла, что ответить. В голове всё смешалось, и я не могла понять, что происходит. Я взглянула на него, стараясь собраться.
— Прости, — сказала я, пряча взгляд. — Так не должно быть. Я... я должна пересесть.
Я поспешно встала и пошла к другому ряду, даже не глядя на него. Когда я села, попыталась успокоиться, но мысли не отпускали. Почему я так отреагировала? Что-то в его прикосновении заставило меня вспомнить о Даниэле. И это было настолько сильным, что я не могла понять, что из этого реально, а что — просто волнение.
Я посмотрела на окно, но там не было ничего, что могло бы мне помочь. Школьный двор, обычные дети, обычная суета, всё как всегда. Только в голове стояла чёткая картинка: его глаза, его лицо... И я не могла избавиться от ощущения, что он, Даниэль, был где-то рядом.
Школьный день закончился, и, как обычно, я вернулась домой в странном полусонном состоянии. Мама была на кухне, что-то готовила. Легкий запах жареного картофеля и лука заполнил квартиру.
Оставив рюкзак в прихожей, я без сил прошла на кухню. Мама заметила меня и улыбнулась, но её улыбка была слегка натянутой, как всегда, когда она чувствовала, что со мной что-то не так.
— Привет, как ты? — спросила она, не отрываясь от плиты, но я знала, что её взгляд всё равно следит за мной.
Я кивнула, но ответила не сразу. В голове было слишком много мыслей, чтобы я могла что-то чётко сказать.
— Нормально, — пробормотала, стараясь, чтобы мои слова звучали искренне.
— Ты выглядишь немного усталой, — заметила мама, не отрывая взгляда от ножа, и в её голосе была настороженность. — Всё нормально? У тебя что-то болит?
Я стояла, не двигаясь, когда мама продолжала свои повседневные вопросы, но я едва могла их воспринимать. Мои пальцы механически теребили край футболки, а мысли расплывались, словно стараясь убежать от меня. Мама что-то говорила о деньгах на завтра, но я не слышала. Всё, что я слышала, было в голове, как эхо, не дающее мне покоя. Лицо Даниэля, его слова, его взгляд — они пронзали меня, оставляя чувство тревоги и странного возбуждения. И я не могла избавиться от этого ощущения, словно что-то невидимое тянет меня за собою. Рома. Его внимание и тепло его руки.
Мама положила нож, а я почувствовала, как напряжение на кухне вдруг усилилось. Она подошла ко мне, и я повернула голову, но взгляд её был таким пристальным, что мне стало не по себе. Она заметила, что я не слушаю. Это не было для неё новым, но обычно она старалась не акцентировать внимание на моём отстранённом состоянии. Сегодня, похоже, она решила не отпускать меня.
— Вера, ты меня вообще слушаешь? — спросила она резко, и в голосе сквозила недовольство, которое я давно уже не слышала.
Я моргнула, как будто проснувшись. Слишком резко. Я не знала, что сказать. Мама ожидала от меня оправданий, и мне это не понравилось. Она давно заметила, что что-то не так, и всегда притворялась, что всё в порядке. Но сейчас я видела, как её взгляд стал жёстким, и она не смогла скрыть беспокойство.
— Ты не замечаешь, как всё вокруг изменяется, а сама ты нет. Ты замкнулась. Ты сама это видишь?
Я смотрела на неё, пытаясь понять, что она хочет от меня. Мне было трудно собраться, потому что в голове по-прежнему было множество вопросов, но они не складывались в ответы. Я не хотела слышать её упрёки, но я знала, что в её голосе не было злости — только искреннее беспокойство.
— Я... не знаю, — наконец произнесла я, и эти слова прозвучали как признание, хотя я не думала, что на самом деле их говорю. — Просто... много всего в голове.
Мама вздохнула и села напротив меня, как-то тяжело опустив плечи.
— Я записала тебя к психологу, Вера, — сказала она так, как будто эти слова были давно подготовлены, но теперь они звучали тяжело, как камень. — Я не могу больше смотреть, как ты изолируешь себя. Как бы ты ни была против, тебе нужно поговорить с кем-то. Это не нормально.
Внутри меня всё сжалось. Я открыла рот, но не знала, что сказать. Мне стало тесно, как будто воздух вдруг стал гуще, и я не могла дышать.
— Ты что, совсем с ума сошла? — вырвалось у меня, но я сразу же пожалела об этом. — Я не хочу ни с кем разговаривать, мне нормально.
Мама подняла бровь, но не выглядела удивлённой.
— Я вижу, что тебе не нормально. Ты всё чаще задумываешься, Вера. Ты не можешь жить в своём внутреннем мире, игнорируя реальность. Я тебя записала. Это не обсуждается.
Я почувствовала, как мои руки сжались в кулаки, и непроизвольно встала. Мама сидела и смотрела на меня, не пытаясь меня остановить. Это было слишком неожиданно, слишком резко. И в этом её спокойствии была такая твёрдость, что мне стало ещё сложнее.
— Я не пойду туда, — сказала я, хотя сама уже не верила в эти слова. — Мне это не нужно.
Мама взглянула на меня с такой печалью, что мне стало горько.
— Ты не понимаешь, Вера, но это важно. Ты сама не справишься. Пожалуйста, поверь мне. Ты же сама чувствуешь, что не справляешься.
Я стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. В голове всё перемешивалось. Почему мне было так страшно от этой новости? Почему мне казалось, что психология — это путь к чему-то, что я не хочу признавать?
— Я просто... не знаю, что со мной, — шепотом произнесла я, обращая взгляд в пустоту. — Всё кажется чужим, странным... и я не могу остановиться.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что тебе трудно. Но ты не одна.
Мама обняла меня так нежно, что мне сразу стало больно. Я не ожидала. Я думала, что уже давно забыла, как это — чувствовать её тепло, её заботу. Но когда её руки обвили меня, когда я почувствовала её дыхание на своей голове, что-то в моей груди вдруг сломалось. Она держала меня так, как будто боялась, что я исчезну, как если бы это было наше последнее объятие. И в этом объятии было столько всего. Слишком много. И слишком поздно.
Мама держала меня, а я не могла сдержать слёзы. Их было так много, что они не просто катились по щекам, а словно вырывались изнутри, как поток, который не остановить. Я чувствовала, как слёзы пропитывают мой свитер, как мокрые полосы тянутся по лицу, и не могла ничего сделать, чтобы остановиться. Просто плакала. Так, как не плакала давно. Плакала, потому что уже не могла скрывать боль.
Мама шептала мне что-то, но я не слышала её слов. Я не могла. В ушах звучал только глухой стук моего сердца, а в груди был разрыв. Боль. Гроза. Слишком много лет мы с ней жили в этом холоде, и вот, наконец, она протянула мне руку, но я не знала, как это принять. Я чувствовала её руку на своей спине, её тёплое прикосновение, и оно было для меня чужим, но таким родным.
Я не помнила, когда последний раз мы так стояли, когда она держала меня в своих руках, когда её любовь была настолько реальной. Но, видимо, именно этого мне не хватало. Это объятие, это тепло, которое не было эгоистичным, не было требующим — оно было просто... любовью. Мама обнимала меня, и я чувствовала, как её руки дрожат, как её тело сжимается, но она не отпускает меня. Она не отпускает, как будто бы готова удержать меня, даже если я захочу сбежать.
Я чувствовала, как её тело постепенно расслабляется, как она старается быть рядом, не отпуская меня. В её прикосновении было нечто такое, чего я не могла понять. Я почувствовала её боль, её страх, её тоску. Она боялась, что я уйду. И я вдруг поняла — мне тоже было страшно. Мне было страшно, что я потеряю её снова, что снова останусь одна в своём собственном мире. И я сжалась ещё сильнее, прижавшись к ней, не зная, что делать с этими слезами, с этой болью, которая рвалась наружу.
— Прости, мама, — шептала я, не понимая, почему говорю эти слова, почему мне так сложно просто быть рядом. — Прости...
Мама не сказала ничего, просто продолжала держать меня. И в этот момент я поняла, как много мне не хватало. Не хватало её. Не хватало того, что она могла бы просто быть рядом, не требуя от меня ничего. Не хватало её силы, её тёплого присутствия.
— Я тебя не отпущу, — прошептала мама, как будто она чувствовала, что я не могу этого понять. Но в её голосе была такая нежность, что я не смогла сдержать нового потока слёз. Мама тихо поцеловала меня в темя, и я почувствовала, как её губы слегка дрожат. Но она не отпустила меня. Она не отпускала. Я почувствовала, как её руки нежно сжимаются, и в этот момент мне стало так тепло, так уютно, как если бы я вернулась в свой дом — дом, где меня всегда ждали.
И тут её голос, почти беззвучный, но такой решительный:
— Вера, мне нужно, чтобы ты меня слышала. Мне нужно, чтобы ты знала — ты мне важна. Ты не можешь всегда быть одна. Ты не должна быть одна. Я тебя записала к психологу не просто так. Я не знаю, как ещё тебе помочь. Но я буду рядом. Пожалуйста, ты не одна.
В её голосе была такая искренняя тревога, такая боль, что мне стало невыносимо. Я не могла говорить, не могла ничего сказать, потому что не могла поверить, что она сказала эти слова. В их звучании была вся её любовь, вся её тоска, вся её верность. И я вдруг поняла — мама всегда была рядом, просто не знала, как подойти, как помочь. Я так боялась признаться себе, что она может быть рядом, что я могла бы быть с ней. И теперь, когда её объятия стали моими, я поняла, как сильно я нуждалась в ней. Как сильно я нуждалась в её поддержке. В её любви.
Я плакала. Плакала, не в силах остановиться. Мама прижала меня к себе, не отпускала, и я ощущала её тепло, её заботу. И в этом тепле было всё — и мои слёзы, и её слёзы, и всё, что мы не могли сказать друг другу. Но я знала, что мы начали понимать друг друга. И что больше не будет того холода, который держал нас в своей хватке всё это время.
Объятие растворилось так же тихо, как и появилось. Мама вытерла мои щеки большим пальцем, не говоря ни слова. И это молчание оказалось ценнее любых слов. Мы не говорили, потому что всё уже было сказано — руками, слезами, этой минутой, которую я не забуду никогда.
Потом она развернулась к плите, продолжая готовить, будто бы ничего не случилось. Но я видела — движения её стали мягче, осторожнее, и в ней больше не было напряжённости, которая раньше витала в воздухе между нами.
Я села за стол, тихо, будто боялась нарушить хрупкое состояние мира. В голове всё ещё пульсировали мамины слова: "Ты не одна." Они оставили в груди что-то незнакомое — нечто тёплое, но пугающее, как если бы я впервые за долгое время поверила, что меня могут любить просто так. Без условий.
Мы поужинали почти молча. Я ела медленно, машинально, и вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время чувствую вкус. Он был простой — картофельное пюре, курица и салат — но в нём было что-то уютное, домашнее. Будто еда тоже обнимала.
Когда наступил вечер, я ушла в свою комнату. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз. Слёзы наворачивались снова, но теперь они были другими. Не острыми и жгучими, а тихими. Как дождь после грозы.
Я села за стол, открыла тетрадь, но буквы перед глазами расплывались. В голове всё ещё крутилась одна мысль: "Я не одна."
И в этот момент — стук в дверь. Робкий, несмелый.
— Вера, можно? — голос мамы, уже не строгий, не требующий, а осторожный, будто бы она боялась потревожить.
Я кивнула, забыв, что она не видит.
— Да, — выдавила я.
Она заглянула, с чашкой чая в руках.
— Я просто... подумала, может, тебе будет тепло.
Поставила на стол. И ушла, не добавив ничего.
И только когда я осталась снова одна, я поняла — этот вечер стал поворотным. Не громким, не резким. Но каким-то невероятно важным. И даже если завтра снова будет больно — сегодня я почувствовала, каково это — быть нужной.
Я не спала почти всю ночь. Вроде бы усталость висела на плечах, глаза закрывались, но в голове не было тишины. Там всё ещё звучал её голос. «Я записала тебя к психологу».
Я тысячу раз прокручивала этот момент — её взгляд, её голос, и то, как странно было чувствовать в нём заботу, а не упрёк. Меня будто сковывало. Слово «психолог» звучало страшно. Словно признание в том, что со мной что-то не так. Что-то, что надо чинить.
Я перевернулась на бок, поджав под себя ноги, как в детстве, когда искала хоть какое-то ощущение безопасности.
А если я туда приду и не смогу говорить?
Если просто сяду и буду молчать, уткнувшись в пол, как на уроках, когда внутри шумит, а снаружи — пусто?
Если меня начнут жалеть? Или — что хуже — не поверят?
Я сжалась ещё сильнее, прижала кулак к губам и долго просто лежала, чувствуя, как дыхание предательски сбивается.
Но потом в голове снова мелькнули те мамины слова. Простые, тихие, сказанные где-то между плитой и ужином. «Ты мне нужна».
И вдруг этот страх стал не таким чёрным. В нём появилась трещина, через которую, возможно, просочится свет. Я не знала, смогу ли я рассказать всё. Но, может, я хотя бы попробую.
Не ради мамы. Не ради всех. Ради себя.
Пусть я ещё боюсь. Пусть не знаю, что скажу. Но, может быть, я заслуживаю, чтобы меня выслушали. Чтобы хоть раз не прятать всё в себя.
Я наконец вытянулась на кровати, укрылась до самого подбородка и закрыла глаза.
Если всё начнётся с молчания — это тоже начало.