Спасти возлюбленного из книги

14 февраля, 1996 год. Хогсмид, Шотландия, Великобритания.

День Святого Валентина, к радости влюблённых, выдался на редкость тёплым и солнечным. Хогсмид, окутанный предвесенним светом, буквально бурлил от оживлённой суеты: повсюду сновали Хогвартские ученики, и большая их часть — разумеется — парами. Смех, негромкие беседы, радостные возгласы наполняли воздух, перемешиваясь с ароматами шоколада, свежей выпечки и едва уловимых ноток морозной свежести, напоминающих, что зима ещё не до конца отступила. Каждая улочка и каждая лавка, казалось, впитывали это настроение — витрины сияли праздничными украшениями, окна «Трёх метел» манили уютным светом, а у лавки мадам Паддифут столики были заняты влюблёнными парочками, шепчущими друг другу что-то на ухо.

Седрик и Диана уже некоторое время шли молча. Пуффендуец украдкой посматривал на спутницу, чей взгляд был устремлён вдаль, но, казалось, вовсе не видел дороги перед собой. Она вновь погрузилась в глубокие раздумья, и это было далеко не в первый раз.

Последний месяц тревожил Седрика — Диана снова начала отдаляться, замыкаться в себе. Под глазами залегли тёмные круги, щёки осунулись, будто она ела всё меньше и меньше. Всё чаще она уклонялась от встреч, ссылаясь на усталость или занятость. На уроках неизменно садилась рядом с Эйвери или, отрешённо склонившись над пергаментом, что-то писала, не принимая участия в общих беседах. Седрик не мог не замечать этих перемен. Они тревожили его и он примерно догадывался, в чем причина, но он не знал, как подобрать нужные слова, чтобы прорваться сквозь стену, возведённую ею между собой и окружающим миром. Снова.

Диггори в который раз скользнул взглядом по тонкому, задумчивому профилю Дианы, затем, словно решившись, мягко взял её за руку, крепко сплетая их пальцы. Малфой вздрогнула, словно вынырнув из глубины собственных мыслей, и наконец подняла на него глаза.

— Ну же, взбодрись. Сегодня День святого Валентина, — сказал Седрик, одарив её беззаботной, солнечной улыбкой.

Губы Дианы едва заметно дрогнули, складываясь в слабое подобие улыбки. Однако Диггори знал её слишком хорошо, чтобы обмануться этой натянутой, почти механической маской. Он видел, как она улыбается по-настоящему — лучисто, искренне, с той особенной теплотой, что, казалось, озаряла всё вокруг. Но сейчас... Сейчас её улыбка была лишь бледной тенью тех, что он запомнил. Тех, что, словно звезда, озаряли его ночи.

— Это из-за сбежавших в январе Пожирателей смерти, да? — наконец не выдержав, спросил Диггори.

Диана удивлённо подняла на него глаза. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, уступая место суровому выражению. А может, даже лёгкой хмурости. Она напряглась. Её пальцы дёрнулись, словно она собиралась вырвать руку, но стоило ей попытаться, как Седрик лишь крепче сжал её ладонь, не позволяя отстраниться.

— Ты даже на рождественских каникулах осталась в школе, хотя Драко уехал. А меняться ты начала ещё до того, как они сбежали. Что происходит, Диана?

Девушка нахмурилась, и виски снова начали гудеть. В глубине сознания шевельнулась, пробуждаясь, та самая настоящая Диана, которая давно уже притихла. Блондинка прищурилась, глубоко вздохнула, но напряжение не отступало. Последнее, чего ей хотелось в этот день — обсуждать Пожирателей смерти и выслушивать расспросы Седрика. И всё же увы — судьба распорядилась иначе.

Слизеринка отвела взгляд, устремив его куда-то вдаль. Её пальцы слабо дёрнулись в новой попытке освободиться, но Седрик не разжал хватки.

— Диана, — мягко, но настойчиво повторил он.

Она молчала, чувствуя, как внутри неё сталкиваются две силы — одна требовала сбежать, уйти от разговора, спрятаться в привычном молчании, а другая, напротив, жаждала сорвать с себя этот тяжёлый покров, сказать хоть что-то, хоть немного приблизиться к свету, который неизменно исходил от Диггори.

— Мы оба знаем, к чему именно ты клонишь. Так зачем эти распросы, если ты и так во всем догадываешься, — наконец тихо сказала она, не поворачивая головы.

Седрик тяжело выдохнул, но руку не отпустил.

— Если бы я действительно все знал, я бы не спрашивал, — негромко ответил он. — Я бы не видел, как ты таешь на глазах, и не волновался бы.

Диана сжала губы. На языке вертелось столько слов — резких, отталкивающих, холодных. Но стоило ей взглянуть в его глаза, и они застыли, не находя выхода. В этот момент ей казалось, что Седрик понимает гораздо больше, чем она готова признать.

— Да, ты прав, — наконец выпалила Диана. — Это из-за Пожирателей смерти. Потому что среди них — моя родная тётка, которая, ко всему прочему, ещё и моя крестная. И я точно знаю, что после побега она бы явилась в наш дом. Я не хотела туда ехать ещё и после того, что произошло летом. И в ближайшем будущем у меня вовсе нет ни малейшего желания туда возвращаться.

Слова сорвались с губ почти на одном дыхании — быстро, сбивчиво, словно ей хотелось поскорее выплеснуть их наружу, не оставляя себе возможности передумать. Закончив, Диана вздохнула. Не с полным облегчением, но хотя бы с его тенью.

Седрик внимательно выслушал её, не перебивая, не торопя. И когда она замолкла, просто посмотрел на неё с лёгкой, спокойной улыбкой — не той, что бывает в моменты радости, а той, в которой сквозила тихая, тёплая поддержка.

— Я… я просто не знаю, что мне делать, — голос Дианы предательски дрогнул, а в глазах, помимо воли, начали собираться слёзы. — Только я подумала, что всё наконец-то налаживается… Вздохнула с облегчением. А теперь всё снова рушится. Эти кошмары, эти голоса… Я даже не понимаю, на что смотреть, с чем разбираться в первую очередь. Будто меня разрывают со всех сторон.

Слёзы, которые она так долго сдерживала, блеснули на ресницах. Диана быстро заморгала, поспешно подняла взгляд к небу, пытаясь загнать солёную влагу обратно, не дать ей скатиться по щекам. Но горло уже сжало, дыхание стало неровным. Она ненавидела это чувство. Всю жизнь она училась владеть собой, контролировать эмоции, подавлять их, когда нужно, прятать под хладнокровной маской. Возводила в сознании стену за стеной, запирала в клетку железной воли свои страхи, обиды, боль. Родители, окружение, мир требовал от неё стойкости, и она была стойкой. Никто не должен был видеть её уязвимой, никто не должен был знать, как порой сводило дыхание от безысходности, как в глубине души копились неразделённые чувства, непрошенные воспоминания, слова, которые так и не были сказаны. Но стоило однажды позволить себе слабость — всего на мгновение, на один треснувший шов в этой тщательно скроенной броне, — как волна эмоций хлынула наружу с силой, сравнимой с прорывом плотины после затяжного шторма. Всё, что годами томилось внутри, не находя выхода, теперь вырывалось с беспощадной яростью: горечь прошлых утрат, усталость от постоянной борьбы, невыраженный страх, что однажды её усилия окажутся напрасны.

Она выгорела.

Не внезапно, не стремительно, не в один миг, но медленно, методично, как свеча, сжигаемая неумолимым пламенем долга и чужих ожиданий. Её жизнь давно уже не принадлежала ей самой — словно бесконечная шахматная партия, где её фигуру передвигали невидимые руки, диктуя, как ей стоять, как двигаться, как побеждать.

Сначала — смерть. Разящая, хищная, отнимающая без предупреждения. Потеря семьи, жизни, обрушившаяся на неё, как обвал, похоронивший детские мечты под тяжестью осознания: мир не милосерден. Ей пришлось выжить, приспособиться, смириться. Переписать своё существование под новые правила, наделить его смыслом, которого не было.

Потом — ожидания. Родители, что смотрели на неё не как на дочь, а как на воплощение их честолюбивых замыслов. Их взгляды не согревали, а приказывали. Их слова не утешали, а требовали. Ты должна. Ты обязана. Ты не имеешь права.

Затем — школа, этот террариум притворства, где она исполняла роль образцовой ученицы, соблюдая все каноны непогрешимости, ни разу не позволив себе дрогнуть, оступиться, дать усомниться в своём совершенстве. Она была эталоном, примером, стандартом — но не человеком.

А брат… Тот, кто по праву крови должен был быть ближе всех, оказывался самым чуждым, самым немилосердным. В его глазах не было ни капли сочувствия, ни намёка на близость. Лишь холодное презрение, жестокая насмешка, вечное соперничество, в котором она не участвовала. Не хотела, но была вынуждена.

И страх. Неизбывный, тягучий, изматывающий. Страх перед будущим, которое она знала и которое отказывалось поддаваться её жалким попыткам изменить его. Страх перед тем, чего не знала — возможностями, которые могли обернуться ещё большим кошмаром.

Она шла по острию ножа, балансируя между долгом и отчаянием, и с каждым днём её шаги становились всё медленнее. Не потому что она боялась упасть. А потому, что, может быть, падение было единственным выходом.

И вот теперь она чувствовала себя беспомощной, уязвимой, как глупая, сломленная девчонка. Это злило её, но ещё больше злило то, что Седрик видел её такой.

— Эй, всё будет хорошо, — вдруг тихо заговорил Седрик.

Он разжал её руку, но не отстранился — напротив, мягко взял её лицо в свои тёплые ладони и заставил поднять взгляд. Их глаза встретились, и в его взгляде не было ни тени сомнения. Только уверенность. Тёплая, непоколебимая уверенность, от которой казалось, что мир не может рухнуть, что, как бы ни было тяжело, впереди обязательно будет свет.

— Всё и так будет хорошо, — повторил он, словно заговор, словно внушая ей то, во что сам верил всей душой. — Тебе не нужно справляться со всем одной. Не нужно разрываться. Для этого у тебя есть я.

Он провёл большим пальцем по её глазам, легко смахивая упрямые слёзы, которые она так отчаянно пыталась сдержать. Диана вздрогнула от этого осторожного прикосновения — не потому, что оно её пугало, а потому, что оно было слишком бережным, слишком добрым, слишком… настоящим. А затем, не говоря больше ни слова, он просто притянул её к себе и крепко обнял, прижимая к груди. Тепло его рук проникало сквозь толщу её усталости, растапливая застарелый лёд, которым она так долго окутывала все свое существо. Этот огонь не жёг, не требовал, не подчинял, а только согревал, бережно и терпеливо, будто он знал — слишком резкое прикосновение могло разрушить её окончательно. Она слушала биение его сердца, ровное, спокойное, неотвратимое в своей жизни. Оно заглушало шум в её голове, разрывавший её на части. Ей казалось, что этот стук вплетался в её собственную разорванную мелодию, соединяя её обрывки в нечто целое, напоминая о том, что она ещё здесь, ещё дышит, ещё способна чувствовать.

Он провёл ладонью по её волосам — осторожно, как прикасаются к тонкому стеклу, боясь оставить трещину. В этом жесте не было ни жалости, ни снисхождения, только безмолвное обещание: я рядом. И в этот миг весь тяжкий груз, который она несла столько лет, вдруг стал чуть легче. Не исчез, не растворился, но на какую-то бесконечно короткую, но бесконечно важную секунду перестал быть невыносимым.

— Я здесь, — прошептал он, едва слышно, и поцеловал её в макушку, зарывшись губами в её мягкие, чуть взъерошенные пряди.

Но если бы Седрик только знал, какие тени таились в уголках её души, какие бездны разверзались в её сознании, готовые поглотить её целиком, стоило лишь на мгновение ослабить контроль. Какой тяжкий груз она несла, не смея даже шепнуть о нём никому. Седрик видел перед собой лишь хрупкую оболочку, созданную из силы и гордости, но не знал, какая тьма пряталась за ней, сколько боли, страха и отчаяния спрятано под этой безупречной поверхностью.

Если бы он узнал правду, смотрел бы он на неё так же? С той же мягкостью, с тем же доверием, с той же неколебимой уверенностью, будто даже не сомневался, что она заслуживает любви? Или же его взгляд изменился бы, наполнился бы тем смятением, тем ужасом, с которым смотрят на нечто чуждое, непростительное? Отшатнулся бы он, отдернул руку, словно вдруг понял, что держит в объятиях не живого человека, а тень, давно утратившую право на тепло и прощение? И всё же, пока он ничего не знал, пока не видел её настоящую, пока она могла скрывать этот безжалостный омут внутри, его тепло оставалось единственным, что ещё связывало её с миром. Единственным, что не позволяло ей окончательно исчезнуть в тени.

И если бы ей суждено было исчезнуть в собственной тени, раствориться в том холоде, что годами сковывал её сердце, она примет это молча. Но она не позволит ему стать свидетелем этого падения. Не позволит его свету омрачиться от прикосновения её бездны. Пусть он остаётся таким, каким она видит его сейчас — чистым, ясным, неизменным. Пусть его тепло не знает, что иногда оно греет только ледяные стены, а не живую душу. Пусть его руки обнимают ту Диану, которую он хочет видеть, а не ту, что смотрит на него из глубины зеркала в самые тёмные часы ночи.

Диана привыкла к притворству. Привыкла быть той, кого от неё ждут. Привыкла носить маску так долго, что порой сама забывала, где заканчивается ложь и начинается истина. Её роль была выучена наизусть — улыбка, непоколебимость, сдержанная сила. И если для того, чтобы сохранить его рядом, ей придётся играть дальше, она сыграет. Ведь если однажды он увидит её истинную сущность, узнает, что её бездна давно срослась с ней, переплелась с её сознанием, стало её отражением… Тогда он уйдёт. А Диана была слишком измучена, слишком истощена, слишком близка к краю, чтобы выдержать ещё одну потерю.

Она не позволит. Никогда. Не в этой жизни.

Диана знала истину, слишком горькую, чтобы отрицать её: если долго вглядываться в бездну, бездна начнёт всматриваться в тебя. И её бездна уже смотрела. Давно. Терпеливо. И она даже чувствовала ее в каждом выборе, который она делала, следуя не только знанию будущего, но и интуиции, что порой казалась чужой, не принадлежащей ей самой.

И всё же, несмотря на это, несмотря на то, что бездна жила в ней, ей хотелось света. Как бы глубоко она ни погружалась, как бы ни привыкала к вязкому, ледяному покрову тьмы, в ней ещё теплилось что-то — не надежда, нет, — скорее, мучительное желание. Желание вырваться, вдохнуть полной грудью, согреться, перестать ощущать ледяное прикосновение собственного отчаяния. Потому что Седрик был светом. Ярким, тёплым, непоколебимым. Он не отводил взгляда, не искал в ней тьму, не пытался сорвать маски — просто был рядом. И это было одновременно спасением и мучением. Спасением — потому что рядом с ним она могла забыться, могла притвориться, что тьмы внутри неё не существует. Мучением — потому что однажды он мог увидеть правду. Мог понять, что, вглядываясь в неё, он смотрит не только на человека, но и на саму тьму, что давно переплелась с её сущностью.

И если этот миг когда-нибудь настанет, если он поймёт… Тогда даже он, возможно, не останется.

И Диана не могла, не смела этого допустить.

Седрик ещё мгновение колебался, а затем, словно приняв окончательное решение, потянул Диану за собой в кафе мадам Паддифут.

Помещение было украшено в розовых тонах в честь праздника, и каждый столик уже оказался занятым влюблёнными парами. В дальнем углу оставался лишь один свободный стол, и, держась за руки, они двинулись вглубь заведения. Когда они проходили мимо, их внимание привлекла знакомая пара — за одним из столиков сидели Поттер и Чжоу Чанг. Завидев их, Седрик остановился, чтобы поздороваться. Поттер скользнул по лицу Дианы взглядом, полным искренней неприязни. Чжоу же сначала перевела взгляд на их сцепленные руки, затем с едва заметной грустью посмотрела на самого Диггори, а после — на Диану. Слизеринка, чуть склонив голову, оглядела когтевранку сверху вниз и растянула губы в притворной улыбке, выученной в идеале. Чжоу нахмурилась и быстро отвела взгляд.

Обменявшись парой формальных фраз, Седрик и Диана наконец добрались до свободного столика и сели.

— А ничего, что мы вот так, посреди людного кафе, держались за руки? — неуверенно спросил Диггори, понизив голос. — Если Драко узнает, он ведь расскажет твоим родителям.

Диана задумалась, её взгляд рассеянно скользил по помещению. Затем она устало откинулась на спинку стула и с лёгкой улыбкой произнесла:

— Знаешь, летом я пообещала матери разорвать с тобой всякие связи, — сказала она почти небрежно.

Седрик мгновенно помрачнел. На его лице появилось напряжённое выражение, словно он уже приготовился услышать нечто неприятное.

— Но, — продолжила Диана, с лукавой искоркой в глазах, — я не уточняла, когда именно это сделаю. Так что... к чёрту всё.

Она улыбнулась широко и искренне. В следующую секунду напряжение спало и с лица Седрика. Он засмеялся — от облегчения, радости, от абсурдности их положения. Его тёплый, искренний смех будто согрел всё вокруг.

***

Ночь давно окутала Хогвартс, скрыв его величественные стены под покровом густой темноты. Время отбоя уже миновало, и теперь в бесконечных коридорах царили тишина и покой, нарушаемые лишь редким потрескиванием факелов да приглушённым светом колеблющихся ламп.

В этом безмолвном лабиринте шаги  Малфоя, возвращающейся с вечернего патрулирования, гулко отдавались эхом, рассыпаясь по каменным сводам подземелий. Окружающий полумрак казался живым, будто дышал в такт её осторожным, размеренным движениям. Воздух был прохладным, напоённым влажностью старых каменных стен и лёгким ароматом горящего воска. Подземелья словно впитывали чужие шаги, чужие голоса, оставляя в себе только шёпот.

Диана свернула за угол, её пальцы, почти машинально, скользнули по гладкой колонне. Холодная поверхность заставила кожу покрыться мурашками, пробежавшими по рукам лёгкой, едва ощутимой дрожью. Проходя мимо одной из лестниц, ведущих в неведомое ей место, она заметила фигуру, сидящую на ступенях. Это был Эдриан.

Его тёмные волосы были растрёпаны, мантия распахнута настежь, а верхние пуговицы свободной рубашки небрежно расстёгнуты. Он сидел, привалившись к холодной каменной стене, в ленивой расслабленности. Щёки его заметно порозовели, а взгляд казался чуть рассеянным. Даже тому, кто не отличался особой наблюдательностью, не составило бы труда понять — он был пьян.

— Эдриан.

Тишина. Ни малейшего признака того, что он её услышал.

— Поднимайся и иди в спальню, — голос Дианы прозвучал строго, без намёка на терпение.

Пьюси вздёрнул голову, его тёмные глаза лениво сверкнули из-под спутавшихся прядей.

— А если не хочу? — проговорил он низким, хрипловатым голосом, в котором звучала едва уловимая насмешка.

Диана шагнула вперёд и опустилась на корточки перед Пьюси, оказываясь с ним на одном уровне.

— Что ты творишь? — спросила она уже мягче, лишённым прежней строгости голосом. В её взгляде не было осуждения — лишь едва заметная тень беспокойства.

Нагловатая усмешка, ещё мгновение назад игравшая на лице Эдриана, медленно угасла. Его тёмные глаза внимательно изучали выражение её лица, улавливая мельчайшие изменения в интонациях и взгляде.

— Я не знаю, — протянул он тихо, голос его звучал приглушённо, почти задумчиво. — Я и сам не понимаю, что творю.

Он всё так же не отводил глаз от Дианы, будто искал в ней ответ на вопрос, который не решался задать вслух. Слизеринка молча наблюдала за ним, всматриваясь в его уставшее, осунувшееся лицо. Под глазами залегли тени, а лёгкий румянец, вызванный алкоголем, только подчёркивал неестественную бледность кожи.

— Это из-за чего-то конкретного? — осторожно спросила она, чуть склонив голову набок.

Эдриан усмехнулся, но в этой усмешке не было ни прежнего вызова, ни привычной бравады. Он устало опустил голову, сцепив пальцы в замок, и прикрыл глаза, глубоко вдохнув, словно собираясь с мыслями. Затем, не поднимая головы, негромко произнёс:

— А если бы я сказал?

Малфой приподняла бровь и сосредоточилась слушать. Пьюси медленно поднял взгляд, в его глазах больше не было и следа легкомысленной усмешки. Только усталость и… что-то ещё, глубже, сокрытое за привычной маской безразличия.

— Что всё это… — он сделал небрежный жест рукой, обводя вокруг себя пространство, — из-за тебя.

Диана невольно задержала дыхание. Она не отвела взгляда, но что-то в её позе напряглось.

— Эдриан… — начала она, но Пьюси покачал головой, перебивая её прежде, чем она успела продолжить.

— Не надо. Забей, это всего лишь пьяный бред, — он устало провёл рукой по лицу, губы тронула насмешливая улыбка — горькая, будто он насмехался над самим собой.

Диана не сводила с него пристального взгляда. Её голос, когда она заговорила снова, прозвучал ровно, но в нём сквозила искренняя забота.

— Эдриан, ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне всё, верно? Я никогда тебя ни за что не осужу.

Она протянула руку, поколебавшись лишь мгновение, а затем сжала его пальцы в своих.

Пьюси взглянул на их сцепленные руки, затем снова — на неё. Он не отдёрнул ладонь, хотя в уголках его губ затаилась тень усмешки — на этот раз тихой, невесомой.

— Вставай, — сказала она мягко, но твёрдо.

Эдриан закрыл глаза, выдохнул, будто собираясь с силами, а затем с её помощью поднялся на ноги. Пошатнулся, на мгновение теряя равновесие, и, не задумываясь, опёрся на Диану, чтобы удержаться.

— Нам лучше уйти, пока нас не увидели профессора, — прошептала она, оглядываясь на тёмный коридор. — Надеюсь, в гостиной уже никого нет.

Они двинулись вперёд. Эдриан шагал чуть медленнее обычного, но его дыхание постепенно выравнивалось, а разум, казалось, прояснялся. Он скользнул взглядом по девушке, наблюдая, как отблески факелов вырисовывают мягкие очертания её профиля, как сдержанно и спокойно она ведёт его сквозь коридоры подземелий.

— Я видел тебя с Диггори в Хогсмиде, — вдруг произнёс он негромко. В его голосе не было злости — лишь лёгкая горечь, почти усталое осознание.

Диана даже не замедлила шаг.

— Я тоже видела тебя с Амандой Грейс, — спокойно ответила она, бросив на него короткий взгляд. — И Ребекку с Люцианом Боулом.

Эдриан тихо усмехнулся, покачав головой.

— Ловко.

Она пожала плечами, словно говоря: «А что ты ожидал?»

Их шаги эхом разносились по каменному полу, растворяясь в ночной тишине.

***

Конец февраля, 1996 год. Хогвартс, Шотландия, Великобритания.

Завидев Эдриана, прислонившегося к каменной стене коридора, Аманда едва не просияла от радости. Глаза её вспыхнули восторгом, и, позабыв о приличиях, она стремительно преодолела расстояние между ними. В следующую секунду девушка уже повисла у него на шее, словно беззаботное дитя.

— Так сильно скучал по мне? — с улыбкой, полузадорно, полушепотом произнесла она, наклоняясь к нему ближе.

Но Пьюси, вместо ожидаемой ответной теплоты, нахмурился. Его руки машинально коснулись запястий Грейс, мягко, но настойчиво убирая их.

— Ты слишком самоуверенна, — сдержанно произнёс он, взгляд его скользнул по девушке с едва заметной тенью недовольства. — И слишком громкая.

Аманда смеялась — звонко, чисто, почти мелодично, словно капли дождя, разбивающиеся о стекло. В её голосе не было ни тени сомнения, ни намёка на боль, что неизбежно скрывается за любовью без ответа. Она не требовала большего, чем он был готов дать, не ждала невозможного, не терзала себя вопросами, которые Эдриан давно перестал задавать самому себе. Её не смущала его холодность. Она привыкла. Полгода он был то пылким, то равнодушным, позволяя себе вспышки страсти, за которыми неизменно следовало равнодушие. Грейс давно научилась принимать эти перемены как неотъемлемую часть их странных отношений. Но что значило это привычное притяжение, если в самом его ядре не было настоящего огня?

Потому что для него это никогда не было любовью.

Эдриан хотел лишь обмануть самого себя. Хотел поверить, что сможет забыть Диану, что вычеркнет её из своей души, заменив кем-то похожим. Аманда — светловолосая, голубоглазая, с тем же лёгким, грациозным силуэтом — стала его иллюзией, его попыткой стереть из сердца образ той, кого он никогда не смел назвать своей. Он надеялся, что страсть окажется сильнее памяти, что её руки смогут вытеснить прикосновения Дианы, что её смех заглушит тот голос, который не покидал его даже в снах.

Но после той ночи четырнадцатого февраля всё изменилось. Долгие часы размышлений, бессонные ночи, мучительная борьба с самим собой. И, наконец, осознание: он больше не будет убегать. Как бы мучительны ни были его чувства, как бы они ни разрывали его изнутри, он не станет больше играть, не станет притворяться. Он не имел права продолжать этот фарс. Не имел права делать вид, будто между ним и Амандой есть хоть что-то, кроме пустоты, и играть чувствами бедной девушки, что была так в него влюблена.

— Нам нужно расстаться, — сказал парень ровно, без колебаний.

Для Грейс это прозвучало как удар грома в ясном небе. Она моргнула, не сразу осознавая смысл его слов, словно ум отказывался принять очевидное. Мир, ещё мгновение назад казавшийся прочным, треснул, и трещина пошла глубже, чем ей хотелось признать.

— Что?.. — её голос дрогнул, а в глазах вспыхнул страх. — Нет. Ты, должно быть, шутишь… — она легко коснулась его руки, будто могла таким простым жестом удержать реальность от крушения. — Может, ты просто устал, тебе нужно…

Он убрал её руку так, будто от прикосновения обжигало.

— Я не люблю тебя, — его голос был спокоен, неумолим. — И никогда не любил.

Что-то оборвалось внутри блондинки, слишком резко, слишком внезапно. Она бросилась к нему, вцепилась в его рукав, отчаянно, судорожно, будто хватаясь за последнюю ниточку, удерживающую её жизнь в привычных рамках. Он мягко, но непреклонно высвободился.

— Прости, — Эдриан отвёл взгляд.

Прости.

Это слово было сказано беззлобно, даже с тенью сожаления, и именно поэтому обожгло её сердце ещё сильнее. Она ждала чего угодно — раздражения, презрения, даже ярости, но не этого. Не холодной, окончательной отрешённости, которая оставляла ей только пустоту.

Пьюси сжал губы в тонкую линию и, обойдя её, зашагал прочь.

Она смотрела ему вслед, не в силах пошевелиться. Всё произошло слишком быстро, слишком буднично — как будто не рухнул целый мир, а просто был закрыт ещё один ненужный разговор. Секунду назад всё было, как всегда. Её звонкий смех. Его холодность, привычная, как дыхание. Она научилась угадывать его перемены настроения, терпеть их, принимать. Она знала, что он мог быть отстранённым, грубым, непредсказуемым — но всегда возвращался. Всегда.

А теперь он уходил.

Окончательно.

И тогда её охватило отчаяние.

Оно пришло не волной — резкой, обрушивающейся на грудь, сбивающей дыхание. Нет. Оно просачивалось внутрь, как ледяная вода, заполняя всё пространство. Медленно, неотвратимо.

— Ты бросаешь меня, потому что я не так хороша, как Диана?

Эдриан застыл. Время замедлилось, превратив мгновение в болезненно долгий миг. Его охватил ступор — словно удар, нанесённый без предупреждения, выбил из него дыхание. Аманда смотрела прямо на него, и её глаза, ещё недавно сияющие смехом, теперь лихорадочно блестели от слёз. Губы дрожали, дыхание сбивалось, но она уже не пыталась держать себя в руках.

— Да, я видела! — её голос дрогнул, но она не замолчала, не дала себе отступить. — Я не такая слепая и глупая, как ты думаешь! Я всегда видела, что ты смотришь на неё иначе!

Слёзы текли по её щекам, но в ней не было покорности, не было просьбы — только гнев, обжигающий, как пламя, и боль, такая отчётливая, что, казалось, она дрожала не от холода, а от жара, сжигавшего её изнутри.

Эдриан медленно выдохнул, пытаясь подавить вспыхнувшее раздражение. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Аманда…

Но она не слышала его. Или не хотела слышать.

— Что в ней такого? — её голос дрожал, но в нём звучала насмешка, горечь, вызов. — Потому что она умная? Красивая? Богатая? Или… — её губы дрогнули, и она сорвалась почти на крик, — может, вы за эти семь лет делали что-то, что делает её такой особенной в твоих глазах?!

Каждое слово падало, как капля яда, растекаясь по сознанию Пьюси. Он не ответил сразу. Только сжал челюсти, позволяя этим словам отравить себя изнутри, пропитаться ими до последней капли.

Если бы она знала.

Если бы она хоть на миг поняла, какой бездной была для него Диана. Как глубоко он был в неё погружён, как не мог вырваться, даже если бы захотел.

Но он не сказал ни слова.

Не попытался оправдаться.

Не позволил себе даже гнева.

Потому что теперь всё это уже не имело смысла.

— Или она тебя околдовала? Амортенция? Империус? Учитывая, кто её отец, она наверняка умеет...

Она не успела договорить.

Рывок — и стена ударила её в спину с глухим, болезненным стуком. Пальцы Эдриана сомкнулись на её горле — не до боли, но достаточно крепко, чтобы сердце Аманды пропустило удар. Холод палочки упёрся в грудь, как предостережение, как немой приказ. Глаза слизеринца потемнели, дыхание сбилось.

— Замолчи, — голос прозвучал низко, хрипло, почти рычаще.

Аманда замерла. Она никогда не видела его таким. Да, он бывал холоден, насмешлив, порой жесток в словах. Но в нём никогда не было этой ярости — первобытной, тёмной, необузданной. Гнев пульсировал в нём, электризовал воздух, искрил в каждом его движении. Он глубоко дышал, пытаясь сдержаться. Терпение висело на тонкой нити, готовое лопнуть от малейшего движения.

— Если ты ещё раз заговоришь об этом, если ещё раз посмеешь сказать что-то подобное…

Он склонился ближе, его дыхание коснулось её кожи, ледяное, пропитанное безмолвной угрозой.

— Я вырву тебе язык. С корнем.

Его голос был ровным. Пугающе ровным. Не крик, не вспышка эмоций — это была тихая, безжалостная констатация факта. И в этот момент Аманда поняла, что если она произнесёт ещё одно слово — всего одно слово — он действительно это сделает.

Грейс сдавленно всхлипнула, тщетно пытаясь вырваться из стальной хватки, но её силы были ничтожны по сравнению с его яростью. Лёгкие сжимались от нехватки воздуха, в груди бушевали обида и страх, но даже сейчас, на грани, она улыбалась. Это была странная, надломленная улыбка — не насмешливая, не злая, а наполненная горьким восторгом, в котором смешались боль, обречённость и слепая, всепоглощающая любовь. Теперь в её взгляде не было вызова. Исчезла гордость, испарилась досада. Вместо этого — нечто более пугающее, более разъедающее. Она смотрела на него так, как паломники взирают на святые образы, с благоговейным трепетом, с преданностью, доходящей до самоотречения. В её глазах отражалась не боль покинутой женщины, но поклонение — чистое, истовое, безумное.

Она любила его.

Любила, даже когда его пальцы сжимались на её горле. Любила, даже когда он смотрел на неё с ненавистью. Любила, даже когда знала, что в его сердце нет для неё места.

И Эдриан видел это. И именно это отталкивало её от него.

— Ты готов убить ради неё… — прошептала она, и голос её был глух, едва различим, но в этом шёпоте звучала истина, от которой нельзя было отмахнуться.

Эдриан вдруг резко разжал пальцы, точно прикоснулся к раскалённому железу. Аманда пошатнулась, судорожно втянула воздух. Лёгкие сжались от острого, резкого вдоха, сердце бешено колотилось, загнанное, словно в тисках. Она снова вдохнула — прерывисто, болезненно, с жадностью утопающего, что, вырвавшись из воды, наконец находит спасительный глоток воздуха.

Эдриан отступил. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы дрожали, словно в них ещё оставалось эхо совершённого. Он провёл ладонью по лицу, будто желая стереть с себя всё, что только что произошло, откидывая назад растрёпанные волосы. Ему нужно было прийти в себя. Восстановить контроль. Над дыханием. Над руками. Над мыслями.

Он взглянул на неё. Аманда стояла, сжав горло в тонких пальцах, словно не доверяла собственному телу, словно хотела удостовериться, что оно всё ещё принадлежит ей. В глазах её стояли слёзы, губы дрожали, искривлённые гримасой боли — не только физической, но той, что сжимает сердце и душит изнутри.

Эдриан не сказал больше ни слова. Просто развернулся и зашагал прочь. Быстро. Решительно. Словно желая затоптать произошедшее, стереть из памяти, сделать так, чтобы этого момента никогда не было. А Аманда осталась на месте. Её грудь вздымалась от неровного дыхания, плечи вздрагивали. Она захлёбывалась рыданиями.

А он ушёл.

Даже не обернувшись.