Спасти возлюбленного из книги

Происходит только то, что должно происходить, всё начинается вовремя и заканчивается тоже.

Диана медленно спускалась по узкой винтовой лестнице, вырубленной в холодном камне. Лёгкая сорочка цеплялась за её кожу, а босые ноги с каждым шагом всё глубже погружались в липкий полумрак. Она провела ладонью по стене, ощущая под пальцами шершавую поверхность, студёную, как мрамор погребальной плиты. От прикосновения холод вползал в тело, пронизывая её до самых костей. Воздух был недвижим, но казалось, что он дышит — густой, спертый, пропитанный чем-то неосязаемым, затаённым. Она не знала, куда ведёт эта лестница. Но внутри неё звучал безмолвный призыв. Что-то неведомое манило её вниз, в глубины, скрытые за пеленой тьмы. Её сердце билось ровно, но в этом спокойствии таилась тревога, не имеющая формы, но растущая с каждым шагом. Наконец, перед ней возникла тяжёлая железная дверь. Ржавая, с потёками времени, она словно вросла в камень, охраняемая вечностью. Диана протянула руку, пальцы коснулись ледяной рукояти, но прежде чем она успела её повернуть, чья-то хрупкая, но цепкая ладошка схватила её запястье. Она резко обернулась. Перед ней стояла она сама. Маленькая Диана — девочка лет семи, но странно полупрозрачная, словно сотканная из серого тумана. Её глаза, некогда ярко-голубые, были безжизненны, бесцветны, похожи на выцветшее стекло. Волосы утратили своё золото, а черты лица были бледны, как воск. Сквозь неё проступал узор каменной стены.

— Самозванке вход запрещён! — раздался её голос, тонкий, звонкий, но в нём было что-то чуждое, что-то ломкое, как рвущаяся паутина.

Пальцы девочки сжались на её запястье, холодные, как мёртвый металл. Внезапно всё вокруг задрожало, стены пошли волнами, растворяясь в разливающейся тьме. Пространство рушилось.

— Ты не я, — голос маленькой Дианы с каждой секундой становился пронзительнее, ломался, искажался. — Это всё потому, что ты самозванка!

Тьма сгустилась, сомкнулась над ней. Диана почувствовала, как воздух исчезает, выскальзывает, оставляя её одну в этом бесконечном мраке. Грудь сдавило, будто невидимые пальцы сомкнулись на её горле. Она вскинула руки, судорожно цепляясь за шею, пытаясь вдохнуть, но лёгкие оставались пустыми, грудь жгло от нехватки воздуха.

Она сделала рывок и… вдохнула.

Воздух, влажный и прохладный, ворвался в её лёгкие, царапая их, словно когтями. Глаза её распахнулись. Панический взгляд метался по комнате, выхватывая очертания предметов. Она села, ощущая, как кожа покрылась липким потом, а по телу пробегала мелкая дрожь. Пряди волос, спутанные и влажные, липли к лицу, и она отдёрнула их дрожащими пальцами. На тумбочке тикали часы. Половина пятого утра. Диана медленно перевела взгляд на кровать напротив. Эйвери спала спокойно, спрятавшись под одеялом, словно в коконе. Её дыхание было ровным, безмятежным, чуждым этому ночному кошмару. Малфой осторожно откинулась на подушку, натянув одеяло до самого подбородка. Сердце ещё билось слишком быстро, а в глазах не было ни капли сна. Она так и пролежала, вслушиваясь в журчание черного озера, пока Хогвартс не начал просыпаться.

***

— Ну, Диана… — жалобно протянул Седрик, глядя на её спину.

Она, казалось, не услышала. Стоя у библиотечного стеллажа, она неспешно расставляла книги, перебирая их ловкими, привычными движениями.

— Нет, Седрик. И ещё раз нет, — её голос прозвучал твёрдо, почти отрывисто.

Но Диггори не собирался сдаваться.

— Ну чего тебе стоит один-единственный раз в жизни пропустить урок? Флитвик даже не заметит, вот увидишь, — он шагал за ней по пятам, склоняя голову, заглядывая в её лицо, пытаясь поймать хотя бы тень сомнения.

— Тебе-то, пожалуй, не впервой прогуливать занятия, — с лёгким вздохом отозвалась Диана, невозмутимо продолжая расставлять тома. — Тем более ты у него в любимчиках, а моя репутация и без того в последнее время оставляет желать лучшего.

Слова её прозвучали спокойно, но в тоне сквозило что-то неуловимо изменившееся. Лёгкость, ещё мгновение назад скользившая в её голосе, испарилась. Малфой нахмурилась, пальцы её крепче сжали переплёт книги, стоило ей лишь вспомнить недавнюю публикацию в "Придире", в которой всплыло имя её отца. И если она сама научилась встречать такие вещи с внешним хладнокровием, то Ребекка, увидев в статье имя своего дяди, с тех пор почти не разжимала губ, словно боясь сказать лишнее.

Но Седрик, конечно, мог лишь гадать, какие мысли вихрем проносятся в её голове. Он лишь заметил, как изменилась её осанка, как напряжённо сжались плечи.

— Так не пойдёт, — внезапно заявил он и, прежде чем Диана успела возразить, выхватил книги у неё из рук. — Тогда каждый день будем гулять до ночи под предлогом патрулирования. Мы ведь старосты, в конце концов.

Седрик улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у многих перехватывало дыхание. Лёгкая, теплая, почти небрежная, она освещала его лицо мягким светом искренней доброты. И Диана, как бы ни старалась, не смогла удержаться — уголки её губ дрогнули, поддаваясь его обаянию. Не отвечая, она лишь молча брала по одной книге из его рук и возвращала их на законные места. В этот момент рядом с ними выросла тёмная фигура.

— Диана, — раздался холодный, выверенный голос.

Седрик, до этого лениво прислонившийся к книжному стеллажу, при виде младшего Нотта тут же выпрямился. В его взгляде появилось напряжение, а улыбка мгновенно угасла. Теодор, напротив, даже не удостоил его взглядом, словно Диггори не существовало.

— От Драко я узнал, что ты получила "превосходно" на СОВ по древним рунам и продолжаешь изучать их, — произнёс он ровным, почти надменным тоном.

Диана скрестила руки на груди, едва заметно вскинув бровь.

— Ближе к делу.

В её голосе не было ни дружелюбия, ни малейшей тени участия. Равнодушие, с которым она смотрела на Нотта, было не просто холодным — в нём таился неизъяснимый оттенок презрения, которое прежде она и сама не осознавала. После того, что поведала ей мать минувшим летом, его присутствие вызывало у неё лишь отвращение — глухое, всепоглощающее, почти физическое. Мысль о том, что её судьба, оказывается, уже решена, что родительский долг давно расставил фигуры на доске, прежде чем она успела сделать хотя бы первый ход, возмущала её до глубины души. Брак. С человеком, которого она никогда не рассматривала иначе, как друга своего младшего брата. Юноша, казавшийся ей ничем не примечательным, вдруг обернулся кем-то совершенно иным. Теперь, зная правду, она не могла не видеть того, что прежде ускользало от её взгляда. Как раньше она могла не замечать этого? Как не ощущала его взгляды — затяжные, тягучие, в которых читалось не просто уважение, а какая-то безмолвная, самодовольная уверенность? Будто её судьба уже скреплена печатью, будто её будущее заключено в его ладонях, а её несогласие не имеет ни малейшего значения. С тех пор каждый его жест вызывал в ней отвращение, каждый обращённый к ней взгляд — едва сдерживаемое желание отвернуться. Теперь она отвечала ему лишь холодным равнодушием, за которым, если приглядеться, таилась нескрываемая, жгучая брезгливость.

— Я хотел поинтересоваться, могла бы ты позаниматься со мной по древним рунам? Для подготовки к СОВ, — вздёрнув подбородок, проговорил он. Голос его, несмотря на привычную самоуверенность, в начале слегка дрогнул.

Диана усмехнулась.

— Мне самой нужно готовиться к ЖАБА. Некогда возиться с детьми, — произнесла она с нарочито пренебрежительным тоном, выделяя интонацией последнее слово.

Глаза Теодора потемнели, тонкие пальцы сжались на перстне, очевидно семейном. На секунду он будто бы сжался в себе, но затем с достоинством кивнул.

— Ох, вот как. Ну хорошо. Прости, что побеспокоил.

Развернувшись, он ушёл, оставляя за собой ощущение едва сдержанного раздражения. Седрик проводил его взглядом с откровенной неприязнью.

— Раздражает он меня. Постоянно липнет к тебе, — буркнул он, недовольно сведя брови.

Диана прищурилась, её губы дрогнули в насмешливой улыбке.

— Это потому, что он мой потенциальный жених?

Седрик, и без того хмурый, напрягся ещё сильнее. Его взгляд потемнел, а пальцы непроизвольно сжались. Но он не ответил. Даже когда Диана подошла к нему вплотную, он лишь смотрел на неё молча, не мигая. Тогда она медленно, как будто играя, приподнялась на носочки и коснулась его губ. Его дыхание на мгновение сбилось, плечи, секунду назад такие напряжённые, расслабились. Поцелуй был лёгким, дразнящим, едва ощутимым — коротким касанием тепла. Но когда Седрик, наконец, поддался, когда уже собирался обхватить её за талию, углубляя этот момент, она ловко выхватила из его рук последнюю книгу и с хитрой усмешкой отстранилась. Седрик резко выдохнул, точно очнувшись.

— Ты… — начал он, но Диана лишь лукаво повела плечами, улыбнувшись.

***

Часы давно перевалили за полночь. Неделя подошла к концу, и Эдриан не удивился, не обнаружив в спальне ни одного из своих соседей — вероятно, те снова засиживаются в общей гостиной за настольными играми, бессмысленно тратя последние силы перед выходными. Он же, напротив, едва держался на ногах после тренировок по квиддичу. Сонливость окутывала его вязким туманом, веки наливались тяжестью, а движения становились всё более замедленными. Он едва успел стянуть с себя рубашку, прежде чем ощутил, как усталость наваливается на него с новой силой, грозя опрокинуть прямо в постель. Последнее время бессонница преследовала его с неослабевающим упорством, отравляя каждую ночь, превращая отдых в мучительное ожидание рассвета. Причина была очевидна. Эдриан знал её слишком хорошо. И знал, что избавления не будет.

Когда Пьюси накинул ночную рубаху, лениво оставив несколько верхних пуговиц расстёгнутыми, дверь в спальню медленно, почти зловеще заскрипела, разрезая вязкую тишину комнаты.

— Долго же вы засиделись, — усмехнулся он, не оборачиваясь. Голос его звучал приглушённо, пропитанный усталостью и снисходительной иронией. Но ответа не последовало.

В полудрёме он решил, что это кто-то из соседей наконец вернулся. Но тишина, повисшая после его слов, была неправильной. Густой, тяжёлой, давящей. Она не несла в себе обычной сонной расслабленности, что царила в спальне по ночам, когда однокурсники наконец расходились по своим кроватям. Нет, в этой тишине было что-то иное. Что-то холодное. Чужое.

Эдриан резко обернулся — и сердце его болезненно сжалось. В дверном проёме стояла Аманда. Тусклый свет от зачарованных фонарей мягко высвечивал её фигуру: лёгкий халат соскользнул с одного плеча, обнажая бледную кожу. Волосы — её некогда идеально уложенные светлые локоны — теперь беспорядочно спадали на лицо, спутанные, словно она долго теребила их пальцами. Губы дрожали в попытке изобразить улыбку, но она получалась натянутой, вымученной. Красные, воспалённые глаза выдавали всё: она плакала. Долго, горько, до исступления.

Эдриан рывком поднялся с постели.

— Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал ниже обычного, хрипло.

— Я пришла к тебе, — шепнула Грейс и сделала шаг вперёд

— Тебе нельзя здесь быть. Уходи, Аманда.

Но она не уходила. Напротив — двигалась ближе, и парень заметил, как по её щеке прокатилась одинокая слеза. Когда её ледяная ладонь накрыла его руку, Эдриан почувствовал, как внутри всё напряглось.

— Я люблю тебя, — её голос был тихим, чуть дрожащим, но в нём не было обычных истеричных ноток. Он был низким, ровным, каким-то безжизненным, как у человека, у которого больше нет сил кричать. — Люблю так, как никто никогда не любил. И если ты просто… если ты попробуешь, если позволишь себе… ты поймёшь, что можешь любить меня тоже.

Пьюси ощутил, как у него пересохло в горле и ему стало тяжело дышать.

— Аманда, ты не понимаешь, что говоришь. Я не...

Но она словно не слышала.

— У меня нет жизни без тебя.

Она произнесла это с пугающей уверенностью и убеждённостью, глядя на него так, словно истина, которой она только что поделилась, была неоспоримой.

— Ничего не имеет смысла без тебя, Эдриан. Я сделаю всё, что ты захочешь.  Буду кем угодно. Всё, что угодно. Лишь бы ты был рядом.

И этот её взгляд… Тот самый, от которого у Эдриана в прошлый раз внутри всё сжалось. Полный безоглядной, почти религиозной преданности. Полный какого-то самоотречения. Парень почувствовал, как по спине пробежал холодок и ему стало дурно.

— Послушай, тебе нужно…

Он попятился назад, но вдруг почувствовал, как край кровати упирается в колени. В следующее мгновение её руки легли ему на грудь, и от неожиданности он потерял равновесие. Падение оказалось быстрым, но не резким. Он успел опереться на локти, а когда поднял взгляд, она уже залезла сверху, ловко перекинув ногу через его бёдра, как будто это было само собой разумеющееся. И тут же её халат сполз вниз, упав бесшумно, как осенний лист. Под ним оказалась тонкая атласная сорочка на бретельках — лёгкая, как дыхание.

Грейс склонилась ближе, так, что он чувствовал её прерывистое, горячее дыхание. Её губы дрожали, когда она шептала:

— Я сделаю тебя счастливым, Эдриан. Я буду той, кто тебе нужен.

И вдруг его словно окатило ледяной водой. Это было неправильно. Не просто неправильно — ужасно. Нелепо. Абсурдно. Отголоски прежней ярости вспыхнули внутри, но теперь их заглушила тревога. Не за себя — за неё. Как далеко она готова зайти? Мысль об этом отрезвила. Эдриан резко выдернул руку, схватил Аманду за плечи и оттолкнул. Девушка упала на кровать.

Он вскочил на ноги. Грудь резко вздымалась, в висках стучала кровь а слова застряли в горле. Он посмотрел на неё. Она сидела на кровати, обхватив себя за плечи, её волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Но он знал, что там. Знал, что увидел бы, если бы она подняла голову.

Боль.

Смятение.

Пустоту.

Он не мог оставаться здесь. Эдриан просто развернулся и вышел, даже не захлопнув за собой дверь. Он шагнул в коридор, но не остановился. Он шёл быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Перед глазами стояла Аманда: её слёзы, её бледное, измученное лицо, эта вымученная улыбка, похожая на гримасу куклы с треснувшей фарфоровой маской. Сердце всё ещё гулко стучало в груди, в висках шумела кровь.

Что это было?

«Я сделаю тебя счастливым».

Эдриан стиснул зубы.

Нет. Нет, она не понимает. Она загнала себя в ловушку собственных иллюзий, и это было страшно. Была ли это любовь? Нет, это было нечто иное. Болезненная, неестественная одержимость, в которой не осталось ни здравого смысла, ни самоуважения. Она была готова стереть себя в порошок, лишь бы стать тем, кого, как ей казалось, он мог бы полюбить. Но он не любил её. И никогда не полюбит.

Эдриан провёл ладонью по лицу, вытирая холодный пот.

Он знал, что от неё нужно уходить. Бежать, пока ещё можно. Но не знал, от чего именно — от её навязчивой, всепоглощающей любви или от собственного чувства вины. Он сам породил этот кошмар. Когда-то он смотрел на неё иначе. Когда-то ему нравилось, что её глаза загораются при виде его. Тогда ему ударило кровь в голову. Он не думал о том, что её привязанность — это не просто игра, не просто забава, от которой можно отказаться в любой момент. Он позволял ей любить себя. Даже подогревал это чувство — случайными касаниями, взглядами, словами и полунамёками. И когда, наконец, его разум обрёл ясность и проветрился, стало уже поздно.

Он оттолкнул её, но не смог вырвать с корнем то, что сам же взрастил. Теперь её любовь была как сорняк, пустивший глубокие корни в гниющей земле. Она не могла просто взять и исчезнуть. А он не знал, что с этим делать. В груди жгло чувство раздражения, стыда, какой-то тяжести, от которой хотелось сбросить кожу.

Он виноват.

Но и она тоже.

Любовь — это не цепи, не кандалы, не приговор. Это не «я отдам тебе свою жизнь, только возьми её». Это не бесконечные жертвы, о которых его даже не просили. Её любовь стала болезнью. И всё, чего хотел Эдриан теперь — вылечиться.

Эдриан остановился, прислонился лбом к прохладному камню и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Лёгкие с силой выдохнули застоявшийся в груди воздух, но от этого не стало легче. В висках пульсировала злость — на неё, на себя, на всю эту абсурдную ситуацию, в которую он позволил себя втянуть. Когда он открыл глаза, то вдруг понял, куда привели его ноги. Дверь в комнату Дианы и Ребекки казалась чужой среди одинаковых проёмов, но в то же время именно её он искал.

Секунду Эдриан стоял, колеблясь, но затем, не утруждая себя церемонностями, толкнул дверь.

— Что... — начала было Ребекка, но осеклась.

Обе девушки, сидевшие на кровати, недовольно повернулись к вошедшему. В их глазах ещё читалась лёгкая насмешка — до его появления они, очевидно, обсуждали Люциана Боула, поскольку имя того ещё не успело остыть в воздухе. Но улыбки мгновенно сошли с их лиц, когда они увидели выражение Эдриана. Он был бледен. Глаза лихорадочно блестели, дыхание было тяжёлым, будто он не просто шёл по коридору, а пробежал через весь замок.

Эдриан не сказал ни слова. Не потрудился объяснить своего внезапного появления посреди ночи, не взглянул на девушек — просто шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и с тяжёлым вздохом опустился в ближайшее кресло. Движения его были резкими, даже грубыми, словно он утратил способность к изящным, размеренным жестам, словно внутри него что-то натянулось до предела и вот-вот должно было лопнуть. Он опустил голову и, сцепив пальцы, зарылся руками в волосы, натягивая пряди, будто хотел причинить себе боль, чтобы унять ту, что разрывала его изнутри. На языке теснилось столько слов, столько ругательств, но ни одно из них не находило выхода. Гнев. Отвращение. Растерянность. В груди всё бурлило, кипело, требовало вырваться наружу, но горло будто сдавило невидимой удавкой. Молчание повисло в комнате. Напряжённое и вязкое.

Диана и Ребекка переглянулись.

— Эд, всё в порядке? — первой нарушила молчание Ребекка.

Эдриан поднял голову, и взгляд его, тёмный, затравленный, метнулся от одной девушки к другой. Казалось, он борется с собой, не зная, стоит ли произносить то, что уже жгло его изнутри.

— Аманда случилась, вот что, — резко выпалил он.

В голосе звучала странная смесь раздражения и глухой ярости, от которой Эйвери невольно нахмурилась.

— Если конкретнее? — уточнила Диана, скрестив руки.

Эдриан не сразу ответил. Он поднялся с кресла, сделал несколько нервных шагов по комнате, затем остановился у письменного стола. Облокотившись на него обеими руками, он закрыл глаза и глубоко вздохнул, словно пытался унять гнев, бушевавший внутри.

— Эта… эта сумасшедшая… — выдавил он, стиснув зубы, — явилась ко мне среди ночи… и… — Он прервался, пальцы его сжались в кулаки, костяшки побелели. — Она попыталась переспать со мной.

Последние слова он выговорил тихо, но от этого они прозвучали только страшнее. Диана и Ребекка застыли, недоверчиво уставившись на него. Смысл сказанного будто не сразу дошёл до их сознания.

— Что? — наконец резко выдохнула Ребекка. — Что ты сказал?

В её голосе прозвучала такая неподдельная ошеломлённость, что Эдриан горько усмехнулся.

— То, что ты слышала. У неё явно не всё в порядке с головой, — процедил он сквозь зубы и с силой ударил кулаком по столу. Дерево жалобно скрипнуло, но Эдриан не обратил на это внимания — гнев, кипевший в его груди, заглушал всё остальное.

Диана и Ребекка вздрогнули, но удержались от поспешных слов.

— Где она сейчас? — ровным, почти бесстрастным голосом поинтересовалась Диана, хотя внутри у неё всё напряглось от напряжения.

Эдриан резко выдохнул, будто пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями.

— Когда я уходил, сидела на моей кровати, — бросил он. — Не знаю… Возможно, уже ушла.

На несколько мгновений в комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием парня. Диана перевела взгляд на Ребекку, которая выглядела не менее взволнованной.

— Ты ведь… не причинил ей вреда? — наконец осторожно произнесла Малфой.

Эдриан замер. Затем медленно развернулся к ней, глядя на девушку с таким выражением, будто она только что задала самый нелепый вопрос в мире. В его взгляде полыхнуло что-то обиженное, злое. Он шумно выдохнул, и на его губах появилась нервная усмешка.

— Твоего друга, Диана, едва не изнасиловали, а ты беспокоишься об этой… этой безумной девице?! — выплюнул Эдриан, голос его резко взметнулся вверх, полный негодования.

Его грудь тяжело вздымалась, пальцы всё ещё сжимались в кулаки. В эту секунду он походил на зверя, загнанного в угол, готового броситься на любого, кто поставит под сомнение его праведный гнев.

— Она действительно не в себе, — согласилась Эйвери, нахмурившись, — но, если быть честной, в случившемся есть ведь и твоя вина.

Эдриан резко развернулся к ней.

— Ты серьёзно?!

Ребекка не отвела взгляда, её голос звучал твёрдо:

— Абсолютно. Ты не пресёк её чувства тогда, когда следовало. Ты дал ей надежду, пусть даже неосознанно. Ты играл с этим, и, возможно, тебе это льстило. А теперь, когда всё вышло из-под контроля, ты ведь не хочешь просто умыть руки?

Эдриан стиснул зубы.

— Я не... — он запнулся, нахмурился, но не стал оправдываться. Потому что знал: она права.

Диана, выждав секунду, внимательно посмотрела на него.

— Ты должен вернуться и поговорить с ней, Эд.

— Ты, должно быть, шутишь, — процедил Пьюси, глядя на Диану так, словно она предложила ему добровольно шагнуть в омут ледяного озера.

— Вовсе нет, — спокойно ответила блондинка. — Ты должен поговорить с ней. Спокойно. С глазу на глаз. Как взрослый человек.

— И что это изменит?! — вспылил парень.

— Даст ей шанс осознать реальность, — вмешалась Ребекка. — И тебе возможность поставить точку.

Эдриан раздражённо провёл рукой по лицу, затем коротко усмехнулся, но в его усмешке не было ни тени веселья.

— Сейчас это похоже на тугой клубок, — продолжила Диана. — Кто-то должен его распутать. И этот кто-то — ты, Эдриан. Потому что Аманда сделала это не с нами, а с тобой. Ты втянут в эту историю больше всех. И, как уже сказала Ребекка, именно ты позволил этому зайти так далеко.

Словно получив пощёчину, Эдриан резко выпрямился. Его пальцы сжались в кулаки.

— В этом есть твоя ответственность, — твёрдо добавила Эйвери. — Ты должен был пресечь это задолго до сегодняшнего дня. Но, полагаю, не сделал этого, не так ли?

Она выгнула бровь и скептически посмотрела на друга, словно проверяя, хватит ли у него смелости признать очевидное. Диана выдержала паузу, прежде чем сказать:

— Вот и поговори с ней. Честно. Без упрёков, без злобы, без истерик. Просто поставь всё на свои места.

Эдриан несколько секунд молча вглядывался в Диану, словно надеясь вычитать в её лице хоть малейшую возможность уклониться от неизбежного. Но, не найдя спасительного предлога, он тяжело выдохнул и опустил голову. В глубине души он понимал: они обе правы. Разговор — единственный верный путь к разрешению ситуации, к окончательному разрыву этой злополучной связи. Однако неясное, глухое упрямство поднималось в нём, заглушая голос разума. Какой-то глубинный страх, тщетная надежда на то, что всё может разрешиться само собой, заставляли его инстинктивно отталкивать необходимость действия. Ему хотелось просто исчезнуть, испариться, словно его никогда не было в её жизни, словно между ними не было ни взглядов, ни слов, ни тени неосознанной привязанности. Ощущение ловушки, в которую он сам себя загнал, было почти физически ощутимым — стальные обручи сжимались вокруг него, не оставляя пространства для манёвра.

***

Камин в гостиной Слизерина мерцал тусклым светом, отбрасывая дрожащие тени на стены, украшенные зелёными и серебряными гобеленами. Вечер был поздний, и просторное помещение постепенно пустело: учащиеся разошлись по своим комнатам, оставив после себя лишь приглушённый шорох страниц да редкий скрип перьев.

Диана, задумчиво покрутив перо между пальцами, подняла глаза на Ребекку. Та, нахмурившись, сосредоточенно строчила письмо своему дяде, время от времени поджимая губы в тонкую линию.

— Аманда уже второй день не появляется на уроках, — негромко произнесла Малфой, нарушая тишину. — Эдриан по-прежнему не говорил с ней? Четыре дня уже прошло.

Ребекка, не отрываясь от письма, отрицательно покачала головой.

— Она даже из спальни не выходит. За ужином её тоже не было — я специально искала. Соседки говорят, она лежит, закутавшись в одеяло, и ни с кем не разговаривает.

Диана хмыкнула, едва заметно приподняв бровь.

— Как врываться в нашу комнату — так наглости хватает, а как собственную ошибку исправить — тут же вспомнил о правилах и совести, — процедила блондинка сквозь зубы, черкнув лишнее слово в своём эссе и с силой перечеркнув его.

Пламя в камине тихо потрескивало, заполняя паузу, и в этой тишине раздражение Дианы ощущалось особенно остро. Внезапно тишину разорвал чей-то голос, и Диана, нахмурившись, вскинула взгляд. Драко стоял чуть поодаль и, хотя его поза была нарочито расслабленной, в ней читалось скрытое напряжение.

Ребекка, завершив последние строки письма, быстро сложила пергамент, поднялась и, ни слова не говоря, поспешила к выходу — время поджимало, и если она не отправит письмо сейчас, придётся ждать до утра. Драко проводил её рассеянным взглядом, потом негромко прокашлялся.

— Сестра, — произнёс он, замявшись.

Она вздрогнула. Это слово не звучало из его уст так давно, что прозвучало почти чуждо. Но все же сердце девушки непроизвольно ёкнуло. Диана медленно перевела на него взгляд. Драко скомканно отвёл глаза в сторону, не решаясь посмотреть на неё, затем вновь прочистил горло и негромко, почти неуверенно, произнёс:

— Я хотел попросить у тебя прощения.

Диана еле заметно дёрнула бровью, и уголки её губ тронула тень насмешки.

— И за что же?

Драко чуть повёл плечами, будто это движение могло снять с него неловкость момента.

— За всё, — коротко бросил он, затем, сделав усилие, добавил: — За то, что причинял тебе неприятности, за то, что был несправедлив… и особенно за прошлый год.

Диана прищурилась, изучая его. Прямых извинений от брата она не слышала никогда — слишком уж гордый — а значит, за этим крылось нечто большее. Она неторопливо отложила перо, склонила голову и со всей прямотой произнесла:

— Что тебе нужно?

Драко скривился, его лицо мгновенно отразило досаду.

— Неужели я не могу просто извиниться перед собственной сестрой?

Диана промолчала, но её насмешливый взгляд говорил сам за себя.

— Мне нужна твоя помощь с подготовкой к СОВ, — нехотя признался младший Малфой, нахмурившись.

Диана тихо усмехнулась, но в её взгляде что-то едва заметно дрогнуло — легкая тень прежней теплоты мелькнула и тут же скрылась за привычной сдержанностью. Она могла бы отказаться, могла бы позволить гордости взять верх, могла бы сказать, что Драко сам навлёк на себя все трудности, что его поражения — справедливый итог его же поступков. Но… Он был её братом. И этот факт, как бы она ни старалась убедить себя в обратном, значил для неё больше, чем любые обиды, накопленные за время. Семейные узы — тонкие, не всегда ощутимые, но прочные, даже если они туго стянуты узлами горечи и разочарования. Она знала: если сейчас отвернётся, если откажет, то пожалеет об этом позже, пусть даже никогда не признается в этом вслух. Но, соглашаясь, она и сама должна была переступить через собственную гордость. Должна была подавить в себе ту часть, что требовала справедливости и возмездия, что желала, чтобы он ощутил всю тяжесть последствий. Это было не так просто, как казалось.

Диана вздохнула, отложила перо и, подняв на брата внимательный взгляд, произнесла с едва уловимой улыбкой, в которой ещё теплились остатки прежнего холода:

— Хорошо. Но не потому, что я простила тебя, а потому что ты Малфой. И мне не нужна тень на нашей фамилии.

Драко лишь коротко кивнул, а затем, не проронив больше ни слова, сел напротив, словно этот разговор и не требовал продолжения.