Спасти возлюбленного из книги

«И страшно не то, что впереди буря, а то, что ты сам должен в неё войти».
— Вирджиния Вулф

С утра небосвод был затянут свинцовыми тучами и с его унылой высоты моросил частый, колючий дождь. Воздух был пропитан сыростью и покоем, как бывает только в час, когда слова излишни, а чувства прячутся в тишине. Похоронная церемония уже завершилась — без суеты, но с достоинством. На кладбище ещё стоял запах увядших венков и свежевскопанной земли. Постепенно собравшиеся начали расходиться: кто-то удалялся пешком, другие исчезали с лёгким хлопком, трансгрессируя в разные уголки страны. Чёрные мантии мелькали среди тумана, сливаясь с серым горизонтом, и казалось, будто сама печаль уходит вместе с каждым из них, растворяясь в воздухе, полном молчаливой скорби.

— Удивлена, что ты пришёл, — негромко произнесла Диана, наблюдая издали, как одинокая фигура её друга склонилась у свежей надгробной плиты.

— Я знал сына и невестку усопшей, — отозвался Люциус после недолгой паузы, не поворачиваясь к ней. — А кроме того, скорбь близкого друга моей дочери — событие, в котором ты, безусловно, должна участвовать. Моё же присутствие — всего лишь жест вежливости. Не более.

Его голос был лишён всякого сочувствия: ни скорби, ни даже лёгкой тени сожаления не прозвучало в холодной, отточенно-высокомерной интонации. Напротив, в его словах проскальзывало что-то насмешливое, почти презрительное — будто сам факт чужого горя казался ему нелепым излишеством.

Диана лишь крепче сцепила в замок руки в чёрных перчатках и, едва заметно вздохнув, закатила глаза, не столько в раздражении, сколько в усталости от предсказуемости.

— Ну вот, наконец всё окончилось, и мы можем вернуться домой, — произнёс мужчина с той бесстрастной уверенностью, с какой комментируют незначительное неудобство, вежливо коснувшись локтя дочери.

Но Диана едва заметно вздрогнула и рефлекторно отдёрнула руку, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Её глаза, холодные и ясные, мгновенно встретились с прищуренным взглядом отца, в котором уже читалась недовольная складка, прорезавшаяся на лбу.

— Насколько я помню, я ясно выразилась: эти каникулы я проведу здесь, — произнесла девушка тихо, но сдержанно, и голос её не дрожал.

— С чего бы это, позволь поинтересоваться? — насмешливо изогнув бровь, произнёс Люциус, будто речь шла не о решении дочери, а о чудачествах капризного ребёнка.

— Ответ: "Я не могу оставить друга одного в такое время" — устроит тебя? — проговорила Диана с тем безучастным спокойствием, за которым угадывались усталость и раздражение.

— Я ведь знаю тебя, Диана, — с усмешкой протянул Люциус, чуть склонив голову набок. — Ты не желаешь возвращаться вовсе не по той причине, которую столь благородно озвучила. Не так ли?

— Может быть, — небрежно откликнулась она, уголками губ изогнув улыбку, исполненную изысканной, почти обольстительной насмешки. — Но маме — и тем, кто ещё, быть может, интересуется моей персоной, — расскажи первую версию. Она звучит... удобнее.

Лёгкий намёк на Беллатрису повис в воздухе, не нуждаясь в уточнении. Не дожидаясь ответа, Диана обернулась и мягким, почти бесшумным шагом направилась прочь. Поравнявшись с Эдрианом, она без слов коснулась его плеча, жестом указав, что пора возвращаться. Её прикосновение было бережным, едва ощутимым. Позади раздался короткий хлопок трансгрессии — и воздух, казалось, стал чуть легче. Диана выдохнула: не громко, но с заметным облегчением. Свобода — пусть зыбкая, пусть мнимая, но своя — снова была в её руках. И это ощущение, пусть и на короткое время, придавало ей не только покой, но и ту тихую, упрямую уверенность, с которой она предпочитала жить: быть хозяйкой собственной воли и не кланяться чужим ожиданиям. Именно так она хотела жить.

***

— Всё ещё не могу поверить в то, что сделали Фред с Джорджем, — произнёс Седрик с лёгкой усмешкой, скользнув взглядом по читающей Диане. В голосе его звучало искреннее восхищение.

— Безумие и только, — негромко отозвалась девушка, не отрываясь от книги. Её голос был ровен, почти отрешён, как у человека, намеренно ограждающего себя от внешнего мира, погружённого в чтение с ревностной сосредоточенностью. Страница, как водная гладь, медленно перевернулась под её пальцами.

— Ты в последнее время с головой ушла в книги, — продолжил Седрик, теперь уже с ноткой лёгкого укоризненного веселья и почти ребяческой непринуждённости. — Когда бы тебя ни увидел — ты непременно что-то читаешь.

Он не отрывал взгляда от её лица, словно пытаясь уловить малейшее движение бровей или тени эмоции, скрывающейся за маской сосредоточенности. В тишине, которую нарушало лишь шуршание страниц и листьев деревьев далекого запретного леса, он протянул руку и бережно заправил золотистые локоны за её ухо — жест привычный, почти нежный, но оттого не менее личный.

— До ЖАБА остался всего месяц с небольшим. Меня куда больше удивляет твоё безмятежное спокойствие, будто ты уже всё сдал, — произнесла Диана холодно, всё с тем же вниманием следя за строчками перед собой. В её интонации сквозила сдержанная строгость, почти искусственная. Пуффендуец хмыкнул, но промолчал.

Но учебники были не причиной, а прикрытием. Прикрытием для тех мыслей, что настойчиво стучались в сознание, стоило ей на мгновение оторваться от текста. Подготовка к экзаменам позволяла ей дисциплинированно игнорировать хрупкость внутреннего мира, настойчивый голос настоящей Дианы, что становился тише с каждой прочитанной страницей. В этих строгих, систематизированных абзацах, наполненных формулами, заклинаниями и теорией, Диана находила временное избавление — от себя, от мрачных и пугающих теней, от назойливой настоящей Дианы, что терзал душу с неумолимой настойчивостью. Так, за книгами, за графиками учёбы и подстрочниками латинских заклинаний, незаметно ускользали минуты, сменявшиеся часами, а те, в свою очередь — днями и неделями. И в этом водовороте времени, запечатанном в корешках переплетённых томов, она обретала иллюзию покоя.

— Кстати, Диана! — воскликнул Седрик, внезапно выпрямившись, будто лишь в эту самую секунду вспомнил нечто чрезвычайно важное.

Диана оторвала взгляд от страницы, подняла на него глаза и, не говоря ни слова, вопросительно изогнула бровь.

— Я научился вызывать телесного Патронуса! — с волнением сообщил он, и в его голосе слышалась неподдельная гордость.

— Вот как? — с лёгкой, одобрительной улыбкой откликнулась слизеринка, отмечая про себя, как щенячьим светом засветились его глаза. — Это уже достойно внимания. Покажешь?

Плавным движением она отложила книгу на траву, подтянула колени к груди и, положив подбородок поверх рук, приготовилась наблюдать. Седрик достал палочку, на миг сосредоточился, затем слегка прокашлялся, расправил плечи и отчётливо произнёс:

— Экспекто Патронум.

Из кончика палочки вырвался серебристый поток — сперва дымчатый и расплывчатый, но с каждой секундой приобретавший всё более отчётливые очертания. Мгновение — и перед ними возник величественный олень, весь словно сотканный из лунного света. Он несколько раз грациозно описал круги вокруг сидящей пары, оставляя за собой лёгкий след света, точно морская пена. У Дианы от удивления приоткрылись губы, и на лице появилось выражение чистого, искреннего восхищения. Она даже не пыталась его скрыть — да и не могла бы, будь у неё такое намерение.

— Какой прекрасный... — едва слышно произнесла она, не отводя взгляда от мерцающего патронуса, пока тот не начал постепенно таять в воздухе, словно исчезающий мираж.

Седрик смущённо улыбнулся и неловким жестом потёр затылок.

— Ты ведь, вроде как, уже давно умеешь вызывать патронуса. Какой он у тебя? Ты никогда не рассказывала, — с лёгкой неуверенностью в голосе осведомился он, осторожно беря её ладонь в свои тёплые пальцы.

Диана на мгновение опустила ресницы, глядя на их переплетенные пальцы, затем без всякого промедления, спокойно и ровно ответила:

— Ястреб.

— Ооо, ястребы — дивные создания: сильные, гордые, — с искренним восхищением проговорил Седрик, задумчиво глядя на её лицо. Диана в ответ лишь едва заметно кивнула, не прерывая молчаливого созерцания.

Некоторое время они сидели молча, рука в руке, наслаждаясь редкой минутой тишины и покоя. Однако в душе Дианы постепенно нарастало чувство тревоги: разговор, которого она так долго избегала, неизбежно должен был состояться. Времени оставалось мало — всего полтора месяца до окончания школы, — и потому откладывать его далее было бы уже неразумно. Собравшись с духом, она мягко высвободила свою руку из ладони юноши и, немного помедлив, негромко заговорила:

— Слушай, Седрик... — произнесла она, тщательно подбирая слова, — скажи, что ты намерен делать после окончания школы?

Диана знала ответ — казалось, вся школа знала: Диггори давно мечтал стать мракоборцем. Но, желая подступиться к серьёзному разговору осторожно, она начала издалека, скрывая истинную цель своих вопросов за обыденным интересом.

— Мракоборцем, конечно, — с лёгкой усмешкой отозвался Седрик, окинув её тёплым взглядом.

— А если... начнётся война? — голос её угас, словно затухающая свеча.

Диана не видела выражения лица Седрика, но не сомневалась: улыбка, ещё мгновение назад озарявшая его черты, спала, уступив место тяжкому, непрошеному мраку.

— О чём ты? Не понимаю, — с натужной попыткой беззаботства отозвался Диггори, однако напряжённость, прорезавшая его голос, выдала всю тщетность этого притворства.

— Прекрасно ты всё понимаешь, Седрик, — с неожиданной хладнокровностью возразила Диана, и в её голосе впервые прозвучала отточенная, как клинок, сталь. Медленно, но решительно она подняла глаза и встретила его взгляд — серые, почти потемневшие от волнения зрачки. — Тот-кого-нельзя-называть вернулся. Из Азкабана вырвались Пожиратели смерти. Мир вокруг нас уже содрогается под тяжестью надвигающейся войны. Мы еще школьники, и потому для нас пытаются сохранить иллюзию покоя, но истина такова: вновь грядут темные времена, как это было в давние годы. И отрицать очевидное — не более чем детская наивность, — выговорила она, чеканя каждое слово с хрупкой, но несгибаемой решимостью.

— Диана... — неуверенно вымолвил пуффендуец, явно ошеломлённый откровением девушки. — Что с тобой?.. Эй, всё будет хорошо.

Он бережно обхватил её руки своими ладонями, словно стремясь вернуть ей утраченное спокойствие, и, легко потянув за собой, заставил Диану обернуться к нему лицом. На губах его расцвела тёплая, обнадёживающая улыбка, и, как прежде, Седрик лёгким движением заправил выбившуюся светлую прядь за ухо девушки.

— Седрик, а давай... — начала она с замиранием, но горло предательски сжало судорогой, заставив её на мгновение замолчать. Однако, сделав усилие над собой, Диана всё же продолжила, и голос её, дрожащий, но твёрдый, пронёсся в тишине: — Давай уедем. Как только окончим школу — только ты и я. Куда-нибудь далеко-далеко, туда, где нас никто не знает.

Малфой попыталась улыбнуться, но эта улыбка была болезненной, еле удерживаемой, будто готовой в любой миг распасться на тысячи обломков. Лишь глаза её, наполненные трепетной надеждой, светились, устремлённые прямо в лицо юноши. Седрик же, услышав столь неожиданное предложение, остолбенел, не находя слов, чтобы сразу ответить.

— Уехать?.. — переспросил Седрик, его голос прозвучал глухо, будто удар тяжелого колокола. Он не сразу смог ответить, и в этой короткой паузе Диана услышала всё: его сомнение, его преданность тому, во что он верит, и его долг.

Парень крепче сжал её руки, словно стремясь передать ей ту внутреннюю силу, что, кажется, жила в нём всегда.

— Диана, послушай меня, — заговорил он наконец, тихо, но с той редкой твердостью, от которой не осталось и следа мальчишеской беспечности. — Если грядёт война, как ты и говоришь, я не могу бежать. Я не могу отвернуться от тех, кто в меня верит... кто на меня надеется. Моя семья, мои друзья, мой дом — всё, что я люблю, всё, что делает меня тем, кто я есть. Я не в силах оставить их в час беды.

Он чуть наклонился к ней, словно стараясь донести до её сердца каждое слово. Диана опустила глаза, и длинные ресницы отбрасывали на её щеки тонкую тень.

— Семья... долг... — медленно произнесла она, словно пробуя на вкус эти слова, ставшие ей до боли знакомыми. — Для нас с тобой, к сожалению, это разные понятия, Седрик. Но что стоит долг, если завтра настанет день, когда будет поздно? — Её голос дрогнул, но тут же обрёл суровую стойкость. — Я не прошу тебя отказаться от чести. Я прошу лишь о маленьком безумии — о спасении нашей жизни. Нашей любви.

На последнем слове она подняла к нему глаза, которыми никогда еще не смотрела — беззащитные, исполненные такой искренности и тоски, без капли привычной стали и холода, что Диггори почувствовал, как сердце его болезненно сжалось. Он молчал, тщетно пытаясь подобрать слова, способные развеять это молчаливое отчаяние, и лишь пальцами слегка коснулся её виска, нежно, почти трепетно.

— Я дал себе слово, что, во что бы то ни стало, защищу всё, что мне дорого, — произнёс Седрик, голос его звучал глухо, но в этой сдержанной тишине явственно проступала несокрушимая решимость. — И я поклялся тебе, что до последнего вздоха буду бороться за нашу любовь.

Он поднял голову, и в серых его глазах вспыхнул отблеск той чистой отваги, что принадлежит только немногим.

— И если судьба потребует, — продолжил он, едва заметно сжав её дрожащие пальцы, — я не устрашусь взглянуть в лицо смерти. Я не ищу гибели... Но жить, обратившись в бегство, когда грядет война, бросив всех и забыв всё, чему верил — для меня было бы хуже самой смерти.

Диана молча вглядывалась в его лицо, и в её голубых глазах застыл немой укор, сплетённый с восхищением и горечью. Она знала: теперь перед ней стоял не юноша, а мужчина, закалённый в верности и долге, готовый ступить на самый мрачный путь ради того, что считал своим долгом и истиной. И хотя слова его были осторожны, обещание — облечено в печальную сдержанность, Диана позволила себе впервые за долгие недели искренне улыбнуться — тонкой, светлой улыбкой, подобной робкому лучу зари, пробивающемуся сквозь туман беспокойной ночи.

— На самом деле, — негромко произнесла она, чуть склонив голову, — я так и предполагала, что ты не согласишься. И что, быть может, произнесёшь такую красивую речь.

В её голосе вновь зазвучала прежняя стойкость, словно тяжкий груз сомнений и тревог на краткий миг отпустил её душу. А в уголках губ мелькнула прежняя легкая усмешка — озорная и горькая одновременно.

И вновь на мгновение повисла между ними тишина, в которой звучало всё то, чего они не решались произнести вслух.

Седрик, не отпуская её руки, мягко притянул её к себе и обвил тонкими пальцами её плечи, словно желая уберечь от невидимой бури, повторяя, словно заклиная: "Все будет хорошо". Его тепло было рядом, оно пронизывало её кожу, но не могло согреть леденящей пустоты, что таилась в самой глубине её души. Диана закрыла глаза, позволяя себе лишь один-единственный миг слабости — уткнулась лбом ему в плечо. Но внутри её уже поднималась новая волна отчаяния.

«Глупенькая», — раздался в сознании едкий, шелестящий голос девочки. — «Он всё равно тебя оставит. Все они оставляют. А если не он, то время, кровь и война — всё равно разорвут ваши трепетные надежды на клочья».

Девочка неприятно звонко рассмеялась. Диана сжала зубы. Перед её мысленным взором вставала безжалостная реальность: останется ли она — и цепкие руки родичей, их холодные приказы, узы крови и клятвы, под которыми она плясала с детства, — схватят её и навеки затянут в бездну. Есть ли другой выход? Может уйти? Бежать? Но куда? Мир был тесен для тех, кто носил на себе метку рода Малфоев.

«Даже если сейчас ты поверишь в спасение», — продолжал издевательский шёпот настоящей Дианы, — «рано или поздно тебя настигнут. И кто знает — быть может, следующая капля крови, пролитая твоей рукой, будет кровью тех, кто тебе дорог...»

Девушка невольно вздрогнула. Седрик почувствовал её дрожь, обнял крепче, прижал к себе, словно хотел заслонить от всех бед. Но он не слышал той внутренней бури, что рвала её на части. Он не слышал, как одна половина её сущности умоляла: «Уезжай! Спаси его, спаси себя!», а другая, мрачная и жестокая, с усмешкой отвечала: «Уже слишком поздно, Диана. Всё давно предрешено».

Блондинка судорожно втянула в себя воздух, ощущая, как дыхание предательски сбивается.

«Сейчас или никогда», — подумала Диана. — «Сейчас я должна решить.»

Но решение не приходило. Она сидела в его объятиях — словно корабль, потерявший руль в разыгравшемся шторме. И в этот момент закатное солнце, столь алое, что казалось, небо кровоточит, окончательно склонилось за горизонт, бросив на них прощальный багряный свет.

***

В вагоне царила гнетущая, почти погребальная тишина — её нарушал лишь мерный, убаюкивающий перестук колёс, катящихся по рельсам. Школа осталась позади, как сон, утративший связь с настоящим. Экзамены — сданы, стены Хогвартса — пройдены в последний раз. Они более не учащиеся, но совершеннолетние волшебники, вышедшие за порог детства с дипломами в руках и неопределённостью в глазах. И всё же — ни веселья, ни восторга, ни даже облегчения. Лишь пустота. Лишь немой, тревожный отсвет новых времён.

Эйвери судорожно сжимала в пальцах номер «Ежедневного пророка», будто пытаясь выжать из него последние крупицы смысла. Взгляд её то и дело метался по строкам, как будто надежда найти там опровержение реальности не желала умирать. Тонкие пальцы дрожали, колено подрагивало в неосознанной нервозности. Под глазами — тусклые тени бессонных ночей, волосы, прежде безупречно уложенные, ныне собраны кое-как, в низкий хвост, выдавший, как и всё её существо, усталость и неустойчивость. Диана, сидевшая напротив неё, не сводила взгляда с окна, за которым проносился выжженный летним солнцем пейзаж. Она машинально прикусывала палец, оставляя на бледной коже болезненные следы — будто так, через боль, можно удержать себя в настоящем и не дать разуму сорваться в пучину. Глаза её, потускневшие, словно смотрели сквозь стекло не на поля, а вглубь собственных мыслей, туда, где сгустился мрак сомнений. Эдриан же сидел рядом с рыжеволосой, будто мост, перекинутый между двумя молчаливыми берегами. Он беспомощно переводил взгляд с одной девушки на другую, тщетно ища слова, способные разрядить атмосферу, разомкнуть этот клубок. Но язык его был нем, ибо что может быть сказано, когда рушится не только мир, но и образ самого себя в этом мире?

После инцидента в Министерстве обе девушки стали похожи на тени самих себя. Они двигались, говорили, существовали — но дух их, казалось, отступил, укрывшись где-то далеко, туда, где ещё не ступила тьма. Последние экзамены были сданы в молчании, чемоданы собраны без слов, прощания со стенами родной школы — сведены к мимолетному взгляду. Но Эдриан не осуждал. Он знал: молчание их — не пустота, а защита. Их семьи втянуты в бездну: имя обеих — запятнано, как знамя, брошенное в грязь; отцу одной и дяде другой угрожает Азкабан, и никто не смеет сказать, что это — ошибка. Всё происходящее напоминало затянувшийся сон, тяжёлый и вязкий. Но с каждой минутой — с каждым стуком колёс — этот сон становился всё явственнее. И нести его в себе, осознавая, что пробуждение не наступит, было самым страшным.

Платформа девять и три четверти, как всегда, кипела жизнью. Потоки учеников, едва сдерживая порывы восторга, высыпали из поезда, шумно врываясь в лето, в свободу, в новое, ещё неведомое будущее. Семикурсники, навек оставлявшие за спиной стены школы, прощались в объятиях и рукопожатиях, крепких, как узлы, и тёплых, как майское солнце. Смеялись, хлопали друг друга по плечу, одни — рассеянно, другие — сквозь сдавленную тревогу, будто инстинктивно чувствовали, что впереди грядёт нечто мрачное.

— Ну и ну, — протянул Эдриан, ступив с последней ступени на каменные плиты шумной платформы. Он огляделся, прищурившись, — Хогвартс — позади. Школа закончилась. Аж не верится... И что же теперь?

Вопрос прозвучал как вздох, риторический и глухой, отданный не столько спутницам, сколько самому себе — мальчику, что ещё недавно с опаской заглядывал в первый курс, и тому юноше, что теперь стоял здесь, с чемоданом в руке и пустотой в груди. Ответа не последовало. Ребекка, чуть поёжась, повернулась к друзьям и, насильно выпрямив спину, изобразила улыбку. Она с трудом далась ей, и потому стала ещё трогательнее.

— Вызову Филину, — негромко сказала она, — пусть поможет с багажом. А потом — домой. Надо… надо возвращаться. — Она опустила взгляд, на миг прикусив губу, но, справившись с собой, снова взглянула на друзей. — Будем на связи, ладно? Если что — сразу пишите.

Диана, не говоря ни слова, шагнула к подруге и заключила её в объятия — крепкие, бессловесные, проникнутые той безмолвной теплотой, которая не требует пояснений. Её рука легонько коснулась спины Ребекки, будто передавая ей незримое «все будет хорошо». И Ребекка поняла. Она кивнула, обняла Эдриана, который, натянуто улыбнувшись, пообещал, что будет донимать её письмами с невыносимым постоянством. Потом — отступила на шаг, махнула рукой и вскоре растворилась в пестром людском водовороте.

— Ты с Драко? Или… — осторожно поинтересовался Пьюси, обращая взгляд на Диану.

— Да, — кивнула та, почти беззвучно. — Думаю, сегодня нас некому встречать. Надо найти Драко, пока он не угодил в какую-нибудь неприятность…

Но голос её задрожал. Последние слова, будто сквозняк, разлетелись и осели тяжестью в горле. И тогда Эдриан вдруг, почти порывисто, взял её за запястье, подтянул ближе и заключил в объятия.

— Не забывай о нас, слышишь? — прошептал он. — Пиши, если станет невыносимо там. Или приезжай ко мне. Всегда.

Голос его был на удивление серьёзен, чист и лишён той мальчишеской иронии, что нередко сопровождала его слова. А прикосновения — мягки, бережны, почти любовно ласковы. И Диана, не колеблясь, ответила на объятие с искренней теплотой. В том касании было всё: признательность Эдриану и немая благодарность самой себе за то, что когда-то, семь лет назад, она выбрала его своим другом. Они простились негромко, почти скромно. Эдриан сжал плечо Дианы, бросил последний взгляд — долгий, внимательный — и, не оборачиваясь, растворился в потоке людей. Диана осталась одна посреди гомона, весёлой суматохи и стуканья чемоданов. Её взгляд бегал по лицам — одни были чужие, другие — до боли знакомые, но нужного она всё не видела. Драко где-то затерялся в толпе, как мальчишка в тумане. Она вздохнула, поправила соскользнувшую с плеча прядь, когда вдруг, будто током, её пронзил голос — знакомый, родной, один из тех, что не спутать ни с чьим иным.

— Диана!

Она обернулась. Седрик почти бежал — растрёпанный, взволнованный, но, как всегда, светлый в своём порыве. Увидев девушку, он облегчённо выдохнул и, оказавшись рядом, едва не споткнулся на ровном месте.

— Я… я искал тебя, — проговорил он, запыхавшись. — Обошёл весь поезд, все вагоны. Думал, ты уже ушла…

Диана удивлённо приподняла брови и повела рукой по складкам плаща.

— А где твои чемоданы?

— Оставил у родителей, — быстро ответил он.

Что-то болезненно сжалось в груди Дианы; в животе, будто по старой памяти, перекувыркнулось тягостное ощущение — как в детстве, на скрипучих качелях в туманном саду за особняком. Упоминание о мистере и миссис Диггори отзывалось в ней холодом — не мгновенным, а ползучим, как зимняя роса по мрамору. Их реакция на "связь" сына с дочерью ненавистного ими Люциуса Малфоя — человека, с которым старший Диггори, Амос, делил давнюю и нескрываемую вражду, — была поначалу бурной, а к концу исполненной ледяного достоинства. Она знала, что её имя не озвучивалось в их доме с бравадой или руганью — тому строго воспротивился Седрик, — но взгляды, коими они её удостаивали, говорили куда больше: в них пряталась напряжённая сдержанность, граничащая с тонкой, почти пронизывающей неприязнью. Это было молчаливое осуждение, которое не кричит, но давит, как камень в кармане утопающего. Но Диана не выдала ничего.

На минуту их взгляды переплелись, и молчание, наступившее между ними, было не гнетущим, но наполненным, как дождевое облако. Седрик сделал шаг вперёд. Его руки, тёплые и сильные, обхватили лицо Дианы — бережно, будто хранили в себе страх, что она может исчезнуть. Он поцеловал её в лоб — неторопливо, почти благословенно. Потом склонился к ней ближе, так, что его лоб коснулся её виска.

— Ты ведь помнишь мои слова? — прошептал он, голосом едва слышным, но несомненным, как клятва.

Диана не ответила. Она просто кивнула — медленно, как кивнул бы тот, кто носит в себе обещание, подобное камню в сердце. Ей до боли хотелось бы остаться в этих объятиях — тёплых, крепких, будто сотканных из самой сути покоя и защиты, — и остаться в них навсегда, растворившись в мимолётности последнего школьного лета. Но увы, реальность требовала иного. Диана первой, с тихим усилием, отстранилась, будто обрывая незримую нить, связывавшую их в этот миг.

— Не заставляй родителей ждать, — произнесла она с нарочитой лёгкостью, заправив за ухо непослушную золотистую прядь, тогда как голос её предательски дрогнул на последних словах. — Иди. А мне… мне тоже нужно найти Драко.

Она избегала его взгляда, позволяя глазам скользить мимо — по шумной платформе, по мелькающим силуэтам, но только не по лицу Седрика. Словно в том взгляде таилось то, чего она боялась более всего: прощание, пусть и не названное вслух. Диггори не ответил сразу. Лишь молча смотрел на неё — с тем выражением, что умеет быть лишь в глазах по-настоящему любящего человека: взглядом, в котором смешались тепло, тревога и понимание, обрамлённые безмолвным обещанием быть рядом, даже если пути разойдутся.

— Диана, — тихо проговорил он, почти шёпотом, словно её имя было молитвой, — давай не будем прощаться, хорошо? Теперь, когда мы совершеннолетние взрослые волшебники, ведь для нас нет никаких преград. Поэтому…

Он замялся, подбирая слова не сердцем — оно давно сказало всё, — а разумом, который тщетно стремился облечь чувства в форму, достойную их силы. Легко обняв её за плечи, Седрик наклонился ближе, так что его голос стал почти неразличимым от дыхания:

— Поэтому давай просто скажем друг другу «Пока». Я не прошу у тебя невозможного… Я лишь хочу быть тем, к кому ты всегда вернёшься.

Он взглянул ей в глаза — с тем безмолвным мужеством, что не нуждается в героических речах, — и, словно спохватившись, добавил чуть иронично, но всё так же сдержанно нежно:

— Пусть это будет не прощание, а начало чего-то нового. Чего-то, что будет принадлежать лишь нам одним, и что, быть может, однажды станет нашим прибежищем, если всё остальное падёт.

Молчание между ними вновь повисло, но уже не гнетущее, а почти священное — как тишина в храме, где молитва ещё звучит в воздухе, хоть слова давно уже упали.

— Мы ведь не прощаемся? — с лёгкой усмешкой, что озарила его черты золотистым отблеском прежней беззаботности, спросил Седрик, — той самой мальчишеской улыбкой, которую Диана узнала бы и во сне.

Малфой медленно покачала головой, и на её губах появилась невольная, усталая тень улыбки — как солнечный луч, скользнувший по увядшему лепестку.

— Нет… не прощаемся, — произнесла она, почти шёпотом, и голос её дрогнул, как ветер среди сухих трав. Слова были сказаны, но душа её не успела за ними — в глубине сердца шевелилось предчувствие, что даже самые искренние клятвы могут утонуть в безжалостной зыби времени.

— Обещай, что напишешь мне, — продолжил Седрик, беря её ладони в свои. — И что с этой минуты мы сами будем ковать судьбу… свою общую судьбу. Нашу с тобой. Будущее — не то, что диктуют нам другие, а то, что мы построим вместе сами, несмотря ни на что.

Диана застыла, словно внутри неё натянутый до предела канат внезапно оборвался. Услышав из его уст столь хрупкое и, казалось бы, невозможное — «наше с тобой будущее» — она почувствовала, как сердце стиснуло ледяное кольцо. Она попыталась улыбнуться в ответ, но вместо этого губы её поджались в тонкую линию, и выражение лица выдало не радость, но печальную решимость. Она знала: дать столь масштабное обещание — значило обмануть не только его, но и себя. Тем более, когда она знала будущее других, а о своей могла лишь тревожно гадать. И всё же, глядя в его глаза, полные света и несломленной веры, Диана кивнула. Пусть жест её и был порождён усилием, но в нём всё ещё жила надежда — последняя, тихая, как свеча в бурю.

Он едва коснулся её пальцев, чуть дольше, чем позволила бы простая вежливость, и отступил, будто не по собственной воле, а под гнётом окружающих. Долго он ещё махал ей, широко улыбаясь, пока их не разделила толпа. Диана осталась стоять на месте, словно прикованная. В груди будто поселилось нечто тяжёлое, неподъёмное, но одновременно живое. В глубине души зашевелилась её внутренняя тень — холодный, язвительный голос, что был всегда рядом, но редко говорил вслух:

«Глупая. Ты правда думаешь, он выберет тебя, когда всё рухнет? Когда пламя охватит мир — ты станешь первой, кого пожрут. Его свет — не твоя стихия».

Диана стиснула зубы, мотнув головой, как будто желая вытолкнуть голос из сознания. Но холод уже поселился в ней. Взгляд её стал стеклянным, и теперь, всё, что оставалось — это найти брата, шаг за шагом возвращаясь к реальности, от которой невозможно было убежать.