Спасти возлюбленного из книги

«Чтобы выжить — нужно умереть для прежней жизни.»

— Вирджиния Вулф

Ослепительный изумрудный луч со свистом рассёк сгущённую тьму, пронзив пространство, точно кинжал — плоть. Через миг рыжеволосый мужчина рухнул беззвучно, безвольно, будто сломанная марионетка, и застыл на холодном полу, оставляя после себя только тишину и нестерпимую пустоту.

— Не-е-ет! — раздался женский крик, пронзительный, как рвущаяся струна. Это был не голос — вопль, вырвавшийся из глубины самого сердца, где в одно мгновение разрушилось всё.

Молодая женщина сорвалась с места, вырвавшись из цепкой хватки мужчины в маске, и, не замечая боли, пала на колени рядом с телом мужа. Она прижала его голову к груди, как будто даже теперь могла заслонить его от зла, которое уже свершилось. Пальцы её, бледные и дрожащие, скользили по его неподвижному лицу, по вьющимся прядям волос — с нежностью и тщетной надеждой на чудо, которого не могло быть. Изабелла всхлипывала тихо, сдержанно, как будто плакала за двоих. Её слёзы падали на его лицо, смешиваясь с ледяной тенью смерти, — капли живой боли на застывшей коже. В полуразрушенном доме, где когда-то звучали смех и тепло, теперь царила скорбь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь выбитое окно, ложился на сцену тонким призрачным покрывалом — немым свидетельством последней любви.

— Вил... — прошептала она едва слышно, словно боялась потревожить его в этой неестественной тишине. — Прости... Прости меня...

Скрежет сапог по каменному полу вырвал её из ступора. Пожиратель смерти опустился на одно колено, схватил её за подбородок с яростью, вынудив поднять лицо. Его пальцы впились в кожу, но Изабелла не издала ни звука. Лишь глаза её, полные боли, гнева и упрямого достоинства, смотрели прямо в его лицо — не со страхом, а с вызовом.

— Предательница, — процедил он сквозь зубы, с отвращением. — Где твоя полукровка-дочь? Говори!

Изабелла стиснула зубы. В глазах её мелькнул огонь — не страха, а гордости. И прежде чем он успел повторить вопрос, она с презрением плюнула в его лицо — кровь, слёзы и презрение смешались в этом молчаливом акте сопротивления.

— Чёртова шлюха! — взревел он, отбросив её прочь. Она упала, но не отвела взгляда. Боль отдалась в теле, но душа её оставалась непокорной.

Мужчина вытер лицо, вскинул палочку и произнёс-таки проклятие, от которого не было защиты.

— Авада Кедавра!

Мир на мгновение озарился нестерпимым светом. Воздух словно лопнул от напряжения, и время застыло. А Изабелла Эйвери осталась недвижима, обнимая тело любимого. Её глаза, полные невыносимой скорби, были раскрыты, щеки блестели от слёз, ещё не успевших высохнуть. Ни крик, ни стон не сорвались с её уст. Только тишина — тяжёлая, как земля над гробом. Так оборвалась её жизнь — не от боли, а от любви. И последняя её мысль, перед тем как ночь окончательно поглотила сознание, была не о себе — но о девочке, чьё лицо она надеялась увидеть в последний раз.

***

Июнь, 1996 год. Великобритания, Северный Йоркшир. Эйвери-Мэнор.

Треск трансгрессии разнёсся по гулкому холлу, подобно выстрелу в пустом соборе. Воздух вздрогнул, и спустя мгновение тишина вновь воцарилась — густая, вязкая, почти осязаемая. Поместье встретило свою юную хозяйку непривычной безмолвностью: не было ни шагов, ни голосов, ни даже слабого потрескивания камина. Дом, некогда полный света и движения, казался ныне оставленным, остывшим, чужим.

— Отнеси мои вещи в мою комнату, — произнесла Ребекка с натянутым достоинством, от которого, впрочем, едва ли скрывалась усталость.

— Как пожелаете, моя благороднейшая госпожа, — пронзительно пропищала эльф-домовик, низко склонив голову, и мигом исчезла, прихватив багаж в вихре трансгрессии.

Девушка осталась одна. Затаённо нахмурившись, она обвела взглядом холл, будто ища в нём что-то, что способно вернуть ощущение уютного дома, но наткнулась лишь на глухие тени и немые стены. Постояв с минуту в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, Ребекка наконец сделала шаг к лестнице. Доски под её подошвами скрипнули, и этот звук, в сочетании с гулким эхом, будто резонировал с её собственным сердцебиением — тяжёлым, неуверенным, сбивчивым. Он стучал в висках, отдаваясь тревожной пульсацией. Каждый новый шаг вверх казался чуть труднее предыдущего — не от усталости тела, но от тягостного груза мыслей, нависших над душой. Возвращение домой не приносило утешения. Дом перестал быть убежищем. Дом стал ожиданием.

На верхней площадке воздух показался ещё более неподвижным, как если бы сам дом затаил дыхание. Ребекка подошла к двери, массивной, с тёмными резными панелями, — той самой, за которой годами скрывался труд и власть, раздражение и холод, но порой — редкие, почти мифические проблески тепла. Кабинет дяди. Она повернула ручку. Скрип петли, протяжный, как вздох, впустил её в комнату, пахнущую старой бумагой, пергаментом и древесиной, — запахами, столь привычными и потому болезненно родными. Всё стояло на своих местах: строгие книжные полки, стул, словно ждущий, чтобы на него вновь опустились руки в перчатках, и тяжёлый стол, по-прежнему заваленный бумагами и чернильницами. Только хозяина не было. Ребекка прошла к столу. Её пальцы почти невольно коснулись края, где осталась небольшая царапина — след давнего гнева. Она скользила взглядом по свиткам, по выцветшим страницам с исчерченными полями, пока взгляд не зацепился за небольшую деревянную полку сбоку. Она никогда не видела, что её дядя хранит в ней. Потянув за едва заметную бронзовую ручку, она открыла ящик. Там, среди пыли и аккуратно разложенных канцелярских мелочей, лежали две калдографии. На первой — юный парень с холодными, но ясными глазами и смеющаяся рядом темноволосая девушка, очень похожая на него. Он будто неумело пытался сохранить серьёзность, но она раз за разом толкала его в бок, и даже в движении калдографии было видно, что смех её был искренним, а его — редким, но подлинным. Вторая фотография была иной. На ней — пятилетняя Ребекка, в белом платье, чуть косматая, но сияющая от восторга, сидела на руках дяди. Тот держал её неуклюже, но крепко. Его лицо было сдержанным, как всегда, но в том взгляде, устремлённом на девочку, читалось что-то, что сложно было назвать иначе, как заботой.

Пальцы Ребекки чуть дрожали. В глубине ящика лежал конверт аккуратно подписанный: «Для Ребекки». Почерк был узнаваем: прямой, строгий, будто высеченный, но рука явно дрогнула — последние буквы были смазаны, как если бы чернила не успели просохнуть под давлением поспешности.

Она осторожно вскрыла конверт, будто боясь повредить не бумагу, а саму тишину вокруг. Внутри — лист пергамента, плотный, тонкий, с той же прямой вязью. Дядя писал редко, тем более письма, тем более — ей. Она вздохнула, пальцы слегка подрагивали — и начала читать.

Дорогая Ребекка, 

Пишу тебе эти строки с надеждой, что ты никогда их не прочтёшь, что мне самому выпадет участь сжечь этот пергамент, лишив его силы и смысла. Но если письмо попало тебе в руки, значит, со мной приключилось несчастье, и жизнь, как это уже бывало не раз, распорядилась нашими судьбами без спроса и по-своему жестоко.

Ты можешь осудить меня. Ты имеешь на это право. Более того — если сердце твоё исполнится горечи и ты возненавидишь меня за все мои молчания, за холод и строгость — я приму это с покорностью. Но прошу, выслушай меня до конца.

Моя милая Бекки, если ты хоть раз в своей жизни чувствовала, будто являешься для меня обузой, прости меня за то, что я дал повод так думать. Ты никогда не была мне в тягость — напротив, ты была последней искрой надежды в мрачной череде моих дней. Прости, что не уделял тебе столько тепла, сколько ты заслуживала, и что слишком долго молчал о тех, кого ты имела право знать. Я не смог уберечь свою сестру, твою мать… но, быть может, смогу уберечь тебя — её кровное продолжение, единственную память, что осталась мне от Изабеллы. Когда-то, давным-давно, я уверовал, что, вырвав тебя из мира маглов, спасу хотя бы тень той, что покинула нас слишком рано. Но, быть может, тем самым я лишил тебя другой жизни — мирной, светлой, не омрачённой наследием нашей фамилии. Если так, то прости и это.

Теперь слушай внимательно. Ручка на правом подлокотнике моего кресла — не простая. Подтяни её вверх, и ты найдёшь ключ. Он откроет небольшой потайной сейф под деревянными половицами под ковром у письменного стола. Внутри ты найдёшь документы, составленные на имя, что никогда не мелькало в реестрах Министерства. Подлинные бумаги маглов, а с ними деньги — достаточно, чтобы ты могла начать всё с начала. Далеко отсюда. В ином мире. На ином континенте. Вдали от тех, кто преследует мою кровь, и тех, кто презирает твою. Это всё, что я могу тебе оставить. Ни имени, ни родового герба, ни поместья, который можно было бы назвать домом. Я оставляю тебе только шанс. Один-единственный. И надеюсь, что ты не отвергнешь его — ради себя самой, ради своей свободы, ради той жизни, которую не суждено было прожить твоей матери.

И что бы ни случилось, где бы ты ни была, знай: твой дядя будет любить тебя до последнего вздоха и оберегать тебя даже издали — мыслью, молитвой, памятью.

С любовью и вечной верностью,

Твой дядя

Пальцы девушки, всё ещё сжимавшие дрожащий пергамент, казались восковыми — столь слабыми и безвольными они были под тяжестью написанных строк. Глаза её мгновенно наполнились влагой; слёзы, будто предчувствуя грядущее, просились наружу. Ребекка, не желая поддаться этой хрупкой слабости, вскинула голову и заморгала, устремив взгляд к закопчённому потолку, будто в поисках опоры или небесного утешения. Шмыгнув носом и вытерев предательскую сырость рукавом своей мантии, она бережно опустила письмо на стол. Но далее её движения сделались порывистыми, но точными — в них уже не было колебания, одна только решимость. Подойдя к креслу, она ощупью нащупала подлокотник, и, потянув за небольшую ручку, обнаружила скрытый внутри ключ — простой, чуть потускневший от времени, но надёжный. Ковёр, устилавший старинный дубовый пол, с лёгким скрипом был сдвинут в сторону, обнажая ничем не примечательную доныне половицу. Взмахом палочки — с сухим щелчком — девушка открыла замаскированную нишу: деревянная плита отъехала в сторону, словно послушная память, уступающая забытому. Из углубления показался сундук — увесистый, прямоугольный, с латунными уголками и потёртой кожаной обивкой. Даже в полумраке кабинета его тяжесть казалась зримой, вещественной, почти пугающей. Приложив немного усилий и несколько левитационных чар, Ребекка заставила сундук подняться и зависнуть в воздухе, а затем мягко опустить его на ближайший стол. Внутри лежали аккуратно разложенные свёртки банкнот — фунтов и долларов — в таких количествах, что голова у неё на миг закружилась. Но куда важнее денег был другой предмет — папка с магловскими документами, исполненными в совершенстве: имя, возраст, история, иные координаты — всё свидетельствовало о существовании некой Габриэль Пресли, девушки с лицом Ребекки, которой она никогда не была, но которую теперь, быть может, должна была сыграть, чтобы спастись.

Ребекка уставилась на имя, выведенное твёрдым, официальным почерком: Габриэль Пресли. Линии букв — чужие, холодные, и всё же они глядели на неё с пергамента, как отражение в искажённом зеркале — такое, в которое страшно заглянуть второй раз. Она снова провела пальцами по знакомым чертам своего лица — оно оставалось её, но теперь, по мнению мира, оно должно было принадлежать другой.

Воздух в кабинете будто сгустился. Тени от книжных шкафов растянулись, и на миг ей почудилось, что кто-то стоит за дверью, вглядывается сквозь приоткрытую щель. Она резко обернулась — тишина. Только скрип старого дерева под её ногами да шум собственного сердца, гремящего, как набат. Всё же палочку она сжала крепче. Она знала: теперь, когда дяди нет, не осталось никого, кто мог бы встать между ней и "опасностью". Имя "Эйвери" звучало в стенах Министерства слишком громко и не совсем доброжелательно. Письмо, деньги, документы — это не дары, а спасательный круг, брошенный в ночь, где не видно берега. Но чтобы ухватиться за него, надо отпустить всё прочее. Отпустить Ребекку.

— Я не могу, — прошептала она, почти со злостью. — Я…

Она не закончила. Ступени где-то внизу скрипнули. Раз — и снова тишина. Ребекка замерла, будто сама стала статуей. Из-под ковра всё ещё тянуло лёгким сквозняком — вход в сейф был открыт. Девушка закрыла сундук, щелчком замкнула замок и навела палочку на ковёр. В следующий миг пол снова был безупречно гладким. Письмо дяди легло обратно в ящик, ключ — в потайной отсек кресла. Всё стало, как было. Почти.

Ребекка обессиленно опустилась в кресло. Её сердце всё ещё стучало в висках, будто отбивая чью-то тревожную поступь. Вдруг тишину нарушил негромкий, осторожный скрип двери. Она резко вскочила, вскинула палочку — и только спустя мгновение различила в проёме маленькую фигуру.

— Простите, юная госпожа, — раздался знакомый тонкий голос. — Не желает ли моя госпожа подкрепиться после столь долгой дороги?

На пороге стояла Филина. Глаза её, огромные, влажно поблёскивали в полумраке, а уши чуть дрожали от волнения. Она держала перед собой поднос, покрытый белой салфеткой, с запахом горячего хлеба и мёда, который едва уловимо коснулся воздуха. Ребекка не сразу ответила. Сердце ещё не отошло от испуга. Но, выдохнув, она понизила палочку, выпрямилась и тихо проговорила:

— Нет, Филина, благодарю. Я не голодна.

Эльфиха поклонилась так низко, что её кончик носа почти коснулся пола.

— Как будет угодно, моя госпожа. Филина велит убрать всё в любой час, коли вы передумаете.

Она уже было собиралась исчезнуть за дверью, но Ребекка вдруг подняла взгляд — твёрдый, решительный, хотя и усталый.

— Постой.

Филина тут же обернулась.

— Да, госпожа?

— Здесь, в кабинете, под полом, — Ребекка указала на место в полу, где был спрятан сундук. Она говорила спокойно, почти отстранённо. — Там сундук. К вечеру он должен быть у меня в комнате.

— Будет исполнено, моя благороднейшая госпожа, — с видимым почтением ответила эльфиха.

Ещё с минуту Ребекка стояла неподвижно у окна, будто бы надеялась разглядеть сквозь мутное стекло какую-то примету — знак, способный направить, успокоить, объяснить. Но за оконным проёмом простиралось лишь свинцовое небо, набухшее грозовыми тучами. Воздух был пропитан напряжённым безмолвием. Всё вокруг дышало затаённой бурей, и даже собственное отражение в мутном стекле казалось Ребекке чужим, тусклым, как портрет давно забытого предка.

Словно очнувшись от тяжёлого сна, она медленно отступила от окна. Её рука скользнула по бархатной портьере, и ткань, шелестнув, сомкнулась, отрезая взору этот угрюмый пейзаж. Она выпрямилась, словно придавая себе решимости, и шагнула к выходу.

***

Великобритания,  Уилтшир. Малфой-Мэнор.

Звук трансгрессии разнёсся по мрачному пространству Малфой-Мэнора, отозвавшись гулким эхом под высокими сводами. Торопливые, отрывистые шаги на каблуках застучали по мраморному полу. Нарцисса почти выбежала из тени колонн, подобно белой птице. Склонившись к детям, она заключила их в объятия — крепкие, тёплые, без остатка материнские.

— Диана... Драко... — прошептала она, и голос её дрогнул, натянутый до предела, как голос скрипки, что вот-вот перейдёт в надрыв.

Ощутив её прикосновение, Диана замерла на краткий миг, позволяя себе роскошь быть дочерью. Но выскользнув из материнских объятий, она внимательно вгляделась в лицо Нарциссы. Женщина побледнела — кожа её, и без того светлая, ныне казалась почти прозрачной, словно изваянной из фарфора. В глазах её темнел неясный отсвет тревоги, та печаль, что редко высказывается словами, но поселяется в каждом взгляде, в каждом морщинистом движении губ. Нижняя губа женщины едва заметно дрожала. Диана ничего не сказала — только кивнула, почти незаметно.

— Мои дорогие племяннички! — откуда-то из глубины холла раздался резкий, высокий женский голос, в котором сквозила одновременно и жеманность, и некое болезненное возбуждение. Протяжный, дрожащий, он рассек воздух, подобно ногтю, царапающему стекло.

Диана невольно нахмурилась, словно услышав скрип. Из теней, тяжело и театрально раскинув руки, будто явилась с помоста полузабытой трагедии, вышла Беллатриса — величественная в своей безумной разрушенности. Лицо её, исполосованное следами Азкабана, теперь напоминало иссохший череп, обтянутый кожей. Волосы её, чёрные, спутанные, как вороний пух, ниспадали на плечи в хаотическом беспорядке, придавая облику ведьмы что-то от разорённой иконографии падшего ангела.

Словно смерч, она приблизилась и, прежде чем кто-либо успел что-то сказать, обвила Драко руками, прижимая к себе с внезапной, почти болезненной силой. Юноша, на миг застыв, словно зажатый в тисках, сделал неуверенное движение в ответ, едва коснувшись её плеча, но жест его был больше данью приличию, чем искренним участием. Затем её взгляд, тёмный, влажный, упал на Диану. В тусклом блеске безумия сверкнула какая-то искажённая нежность, с привкусом маниакальной гордости.

— Ах, как ты выросла! — вскричала Беллатриса, театрально всплеснув руками. — Я так огорчилась, когда ты не приехала к нам на пасхальные каникулы… Такая досада, моя дорогая. А сколько мне рассказывали о твоих достижениях, о твоём уме… о твоих способностях, — голос её дрогнул, в нём слышалась страсть и горечь, замешанные на фанатичной вере.

Женщина шагнула ближе и, с неожиданной грацией безумца, протянула руки, желая обнять племянницу. Но Диана не шелохнулась. Она стояла неподвижно, словно изваяние, лишь пальцы её сильнее сжались на подоле мантии. Взгляд её был холоден и твёрд — такой, каким смотрят не на члена семьи, а на нечто опасное, требующее постоянного наблюдения. Ни отвращения, ни страха — только ледяное спокойствие, напряжённая выдержка, как у фехтовальщика, ожидающего следующего выпада.

Беллатриса застыла, её руки, зависшие в воздухе, не нашли отклика. И на лице её, искажённом в своём безумном выражении любви, промелькнула короткая, почти детская обида, быстро сменившаяся тонкой усмешкой — той самой, что принадлежала уже не человеку, но Пожирательнице Смерти.

— Ну что ж, — прошептала она, почти шипя, как змея, отступая на полшага. — Вырастила себе характер. Это хорошо. Очень хорошо.

Но в её глазах засветился опасный, подозрительный огонёк. Беллатриса сделала ещё несколько неторопливых шагов, как бы позволяя себе насладиться присутствием племянницы, словно диковинным экспонатом, о котором много слышала, но не имела случая осмотреть поближе. Склонив голову набок, она смерила Диану долгим, оценивающим взглядом — в её глазах было что-то змеиное, вязкое, от чего становилось зябко даже в прогретом воздухе. Она заговорила вновь, и в голосе её зазвучали маслянисто-сладкие интонации, от которых по спине блондинки прошёлся холодок:

— Ах, дитя моё, — произнесла она с придыханием, напоминая ведьму из древних баллад, ласкающую голосом перед тем, как бросить в кипящий котёл. — Ты становишься всё прекраснее… Стройная, гордая, холодная — как настоящая Блэк. И всё в тебе как надо: ум, происхождение… сила. Да-да, не прячь её за вежливыми манерами. Я слышала — ты не так уж покладиста, как любишь казаться. В тебе течёт наша кровь, чистая, сильная… такая, что заставляет дрожать тех, кто осмелился предать. Ах, как я горжусь тобой!

Её голос был словно мед с ядом: обволакивающий, манящий, но оставляющий после себя привкус чего-то порочного. И тут, словно озарённая внезапным импульсом, она резко рванулась вперёд и с поразительной ловкостью схватила Диану за левую руку. Холодные, костлявые пальцы сжали запястье с такой силой, что девушка едва удержалась от сдавленного вскрика. И прежде чем та успела среагировать, женщина резко задрала рукав мантии, обнажая предплечье Дианы.

— Ну же… — прошипела она, пальцами грубо удерживая её запястье. — Чистая кожа… пока что. Но это временно. Совсем временно.

Диана вздрогнула, вся напряглась, её лицо перекосилось от боли и отвращения. Скулы налились напряжением, брови сошлись, губы скривились — она едва сдержалась, чтобы не отдёрнуть руку силой. Внутри всё кипело — от страха, от ярости, от омерзения. Её гордость не позволяла вскрикнуть, не позволяла унизиться, но тело предательски вздрагивало от боли, а глаза метали холодные искры.

Беллатриса склонилась ближе, её дыхание жгло кожу, а глаза горели мрачной одержимостью.

— Такие, как ты, — продолжала Беллатриса, нисколько не замечая страдания племянницы, — нужны нашему Лорду. Ты не какая-нибудь грязнокровка. Ты рождена, чтобы править. Твоя магия — дар, твоя преданность — долг. А теперь, когда школа осталась позади… — она прищурилась, как змея перед броском, — ты наконец можешь занять своё место. Среди нас. Среди тех, кто не боится. Кто не гнётся. Кто очищает мир от грязи. Я мечтала об этом дне, Диана. Мечтала увидеть, как ты, поднимешь палочку и встанешь рядом со мной. Это будет момент славы… для всей нашей семьи. Ты не понимаешь, какое это благословение — видеть, как ты стоишь передо мной, взрослая, готовая…

— Белла, хватит! — голос Нарциссы вспыхнул, как хлыст. Она шагнула вперёд и с силой отдёрнула руку сестры от Дианы. — Оставь её. Сейчас же.

Беллатриса на мгновение застыла. Её пальцы повисли в воздухе, словно когти, лишённые добычи. Глаза сузились, на губах появилась тонкая тень раздражения, но она подчинилась. Медленно, нехотя, отступила на шаг, будто потеряв нечто, что ей уже почти удалось заполучить.

— Я лишь выражаю восторг, сестрица, — процедила она, будто сдерживая рычание. — И надежду. Ты должна гордиться своей дочерью. Она предназначена для великого.

— Ещё не время. Она слишком молода, — твёрдо проговорила Нарцисса и встала между ними.

Диана, чуть отступив, медленно натянула рукав мантии обратно, будто желая не только скрыть обнажённую кожу, но и стереть само воспоминание о прикосновении Беллатрисы. Лицо её оставалось мраморно холодным, но в глазах полыхал едва сдерживаемый гнев, подперченный омерзением. Она не проронила ни слова — только смотрела на тётку с ледяным презрением, как на хищника, которого не боишься, но брезгуешь.

Беллатриса рассмеялась — глухо, хрипло, словно изломом, и её безумная улыбка исказила черты, сделав лицо похожим на маску. В этом смехе не было радости — лишь холодное безумие и фанатичность. Диану передёрнуло. Где-то в груди вспыхнуло тёмное, вязкое чувство, похожее на страх, но глубже — инстинктивное, как у животного, чьё нутро распознаёт хищника.

Не проронив ни слова, Диана обошла мать и тётку, избегая даже взгляда. Ступив на первую же ступень лестницы, она трансгрессировала, исчезнув с мягким хлопком.

***

Утро в собственном доме, в собственной постели, должно бы даровать утешение, напомнив о покое и безопасности. Но для Дианы оно оказалось лишено даже призрачного намёка на умиротворение. Ночь прошла в тревожных метаниях: подушка не удерживала голову, одеяло душило, а мысли — словно осиное гнездо — гудели в черепе, не давая покоя. Мозг, обессиленный, но не смирившийся, выстраивал один тревожный сценарий за другим. Словно холодный ветер, эти образы проносились в её сознании: каждый — хуже предыдущего, каждый — более правдоподобный. Ложась под родной потолок, Диана надеялась обрести временное утешение, но стены Малфой-Мэнора с каждым часом сужались, как тески. Она ощущала себя не гостьей, но пленницей. И она знала: оставаться — значит сдаться. Это означало стать орудием чужой воли, мишенью для гнева того, кто не прощает ошибок. Люциус подвёл Тёмного Лорда — и теперь расплата неминуемо обрушится на его детей. На неё. А кто, как не она — взрослая, совершеннолетняя, уже покинувшая стены школы — годится на роль новой пешки? На роль той, кто примет метку, подчинится и, опустив голову, будет повиноваться, творя мерзости не по выбору, а по приказу? Ни род, ни имя, ни прежние заслуги теперь не служили защитой. Напротив — они становились гирями на шее. Всё, чем она была, всё, что значила, — теперь только предлог сделать её удобной мишенью. Средством устрашения. Предупреждением другим.

Диана лежала, глядя в высокий потолок с лепниной, и чувствовала, как в ней растёт не страх, но решимость. Остаться — значит погибнуть не телом, а душой. А этого она позволить себе не могла. Она медленно села в постели, не заботясь о холоде, проникавшем сквозь лёгкую сорочку. Пальцы её сжались в ткань покрывала, словно в последней попытке удержаться за остатки спокойствия. По её щеке не пробежало ни слезинки — не потому, что сердце не болело, но потому, что оно было уже слишком черствым, чтобы плакать. Слёзы стали роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Диана не нуждалась в прорицательских дарах, чтобы предугадать будущее. Всё было предельно ясно, как резкий зимний воздух: если она не уйдёт сейчас — её сломают. Медленно, методично, с особым изяществом, достойным круга, которому служил её отец. Её воля станет их оружием, её тело — сосудом их воли, её имя — знаменем, под которым будут вершиться преступления.

На миг она позволила себе прикрыть глаза и представить иное утро — в другом доме, с другими запахами, с иными голосами за стенами. Утро, не омрачённое страхом, где тревога не прячется в каждой тени. Но этот мираж быстро рассыпался — слишком неуместен он был в действительности, где на каждом шагу её подстерегала чья-то чужая, враждебная воля.

Девушка откинула одеяло и встала. Ступни коснулись холодного пола — и этот ледяной укол помог сосредоточиться. Всё в ней сжалось, обострилось, внутренне собралось в точку. Решение было принято. Осталось лишь действовать.

В попыхах, едва сдерживая дрожь в пальцах, Диана начала одеваться. Каждый её жест был резким, почти механическим — будто она пыталась переиграть время, которое неумолимо стекало сквозь щели между словами и мыслями. Ветер, проникавший сквозь тонкую щель в дверях балкона, пробирал до костей, но девушка, казалось, не замечала холода: внутри было куда морознее, чем снаружи. Сумка, зачарованная заклинанием незримого расширения, раскрылась в её руках, как чёрная бездна, готовая вобрать в себя всё, что было хоть сколь-либо значимо. Диана, почти не глядя, начала бросать туда вещи — впопыхах, беспорядочно, порой не осознавая, что именно она держит в руках. Несколько томов из личной коллекции — те, что могли пригодиться не только для учёбы, но и для выживания. Несколько украшений — не по капризу, а по расчёту: золото всегда имело цену, даже когда человеческая жизнь — уже нет. Горсть галлеонов в кожаном мешочке, вытащенная из ящика, скользнула в глубину сумки со звоном, похожим на звон цепей. Из шкафа она выудила самую простую одежду — лишённую родовой помпы, без шелестящих манжет и аристократических вычурностей, не кричащую о своём происхождении. Скромное платье, плотный дорожный плащ, несколько свитеров и рубашек, чьи цвета не бросались в глаза. Она, наследница благородного и древнего рода, теперь подбирала вещи, как беглянка. Как пленница.

Когда же её взгляд упал на небольшой блокнот с закруглёнными уголками, дыхание её сбилось. Блокнот подаренный Седриком — тогда, когда ещё солнце светило теплее, а воздух казался свободней. На миг она застыла, словно прикованная к полу этим внезапным приливом чувства, почти забытым — щемящей нежности. Пальцы дрогнули. Этот предмет она не бросила, но осторожно, с почти трепетной заботой опустила в сумку, как последнюю реликвию жизни, которая больше ей не принадлежала.

На шее Дианы уже висела подвеска, зачарованная от ментального воздействия — дар отца, единственное, что она никогда не решалась снять. К ней прибавилась серебряная цепочка с небольшим кулоном, украшенным гербом Малфоев, внутри которой находилась калдография их семьи. И ещё — тонкий шнурок с ключом от её личного сейфа в Гринготтсе, недавно вручённый родителями по достижении ею совершеннолетия. Всё это казалось теперь не защитой, не принадлежностью, а скорее — якорями, напоминанием о цепях, от которых она пыталась уйти.

Накинув чёрную дорожную мантию, застёгнутую под горло на изящную серебряную застёжку, Диана натянула плотные кожаные перчатки, скрывающие тонкие запястья и предательскую дрожь. Сумка, уже отяжелевшая от всего, что успела в неё уместить, легла на плечо с глухим ударом. Девушка на мгновение задержалась в проёме, повернувшись на каблуках и обведя прощальным, хмурым взглядом пространство, ставшее свидетелем её детства, юности, первых страхов и горьких прозрений. Но в тот самый миг, когда нога её была готова сделать первый шаг прочь, словно замок оборвался в голове — и в ней промелькнула пугающая, но логичная мысль:

— Они могут выследить меня по моим личным вещам, — тихо, почти с удивлением, проговорила она вслух, словно само озвучивание придавало словам вес, превращая сомнение в факт.

Диана замерла. Мысль осталась висеть в воздухе, тяжёлая и зловещая, будто проклятие. Поддавшись внутреннему порыву, она шагнула к балкону — в это утро обдуваемому порывистым ветром, от которого трепетал подол мантии. Мгновение — и вот она уже стояла под открытым небом, которое хмурилось над Малфой-Мэнором, как и сама судьба над её головой. Из внутреннего кармана мантии она извлекла палочку. Движение было решительным, но правая рука всё же предательски дрогнула. В глазах отразился отблеск сомнения, но он исчез, как только девушка выпрямилась, в последний раз взглянув в раскрытую настежь дверь — туда, в прошлое.

— Инсендио Триа, — произнесла она твёрдо, на выдохе.

Из кончика палочки вырвался неумолимый сгусток пламени, и, достигнув середины комнаты, с громким хлопком разорвался, выплеснув наружу бурю огня. Диана рефлекторно заслонила лицо предплечьем и попятилась. Когда же вновь подняла глаза — всё было уже кончено. Тот самый интерьер, где она читала свои первые книги, где пряталась от родителей, где в полумраке шептала заветные заклинания, — теперь исчезал в багровых языках пламени. Занавеси вспыхнули, словно обиженные духи, мебель треснула и осела, воздух наполнился сухим жаром и тяжёлым дымом. Комната, столько лет бывшая её прибежищем, её тишиной, её уединённым миром, — теперь сгорала дотла. Всё, что связывало её с этим домом, этим именем, этим прошлым, — уходило в пепел. И Диана знала: назад дороги теперь точно нет.

Треск пламени, уже охватившего всю комнату, был оглушителен. Языки огня плясали на обоях, кидались на шторы, жадно тянулись к потолку — как будто сама комната была обречена исчезнуть из этой реальности вместе с её воспоминаниями. И в этот момент, с грохотом, распахнулась входная дверь. В проёме, в клубах сизого дыма, показалась Нарцисса, за её плечом — Драко. Женщина закрыла нос и рот рукавом, а потом, обведя взглядом охваченные огнём стены, закричала:

— Диана!!

Её голос был сдавлен, отчаянный, почти надломленный. Она взмахнула палочкой, шепча и выкрикивая защитные и тушащие заклинания, но пламя лишь рванулось вперёд, как живое, и не желало покоряться. Драко закашлялся и прищурился от дыма, лицо его исказилось тревогой, но он стоял на месте — не проронив ни слова, будто не знал, что сказать или сделать. А Диана стояла на пороге балкона, лицом к ним, озарённая багровыми отсветами огня. Она смотрела прямо на мать, и в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только горечь, печаль и решимость. Сердце её сжималось, но лицо оставалось неподвижным. Она дрожала, хотя не была уверена — от страха ли, от сожаления или от осознания неизбежности.

— Простите, — тихо произнесла она, едва шевеля губами.

Губы Нарциссы задрожали. Она метнулась вперёд, вновь вскидывая руку с палочкой, — но было поздно. Хлопок — и Диана исчезла, оставив после себя только расползающуюся пустоту и запах палёного дерева. Балкон зиял пустым проёмом, через который теперь беззвучно хлестал ветер. Огонь жрал остатки её детства, прошлого и дома, в который она уже не вернётся.

***

Великобритания, Англия, Нортгемптон.

Раздался сухой хлопок — и в следующее мгновение на утопающем в полумраке крыльце возникла фигура. Мантия её ещё колыхалась от резкого перемещения, в то время как сама девушка, тяжело дыша, поспешно вскарабкалась по ступеням и несколько раз постучала в дверь — поспешно, почти неистово, с той отвагой, что свойственна отчаявшимся.

Из-за двери донёсся недовольный, несколько заспанный мужской голос:

— Ну кто же так стучит-то…

Щелчок замка, скрип петель — и тишина вокруг вдруг сделалась гуще.

На пороге показался молодой человек в домашней рубашке. На его лице отразилось сначала замешательство, а затем — узнавание, столь явственное, что глаза его в изумлении округлились.

— Диана?.. — произнёс он, словно не веря собственной памяти.

Девушка стояла перед ним, чуть ссутулив плечи. Вся она казалась утомлённой, потрясённой, почти потерянной — и в то же время собранной до последнего усилия. Попытка изобразить улыбку исказила её губы неестественным движением, но она всё же заговорила:

— Здравствуй, Эдриан… Я… могу войти?

Голос её был тих, но в нём звучала настойчивая, почти мольбенная нота — такая, которая не терпит отказа, хотя сама просительница будто внутренне готова была к нему.

— Вот значит как, — хрипло протянул Эдриан, нахмурив брови, когда рассказ Дианы подошёл к концу. Голос его был сдавлен, как у человека, который до последнего надеется услышать нечто иное — более лёгкое, менее обременительное, — но получает то, чего подсознательно и боялся.

Он сидел почти неподвижно, но вся его фигура словно струнилась от внутреннего напряжения: пальцы то сжимались в кулаки, то распрямлялись, ноги дёргались нервным, почти неуловимым движением, а глаза, в которых ещё недавно блестело тепло узнавания, смотрели в сторону, будто отказываясь принимать действительность.

— Тебе даже спрашивать не надо, чтобы остаться здесь, — вдруг резко бросил он, хлопнув себя ладонями по бёдрам и заставив деревянный стул скрипнуть. Голос прозвучал наигранно бодро, но за этим весельем ощущалась тонкая дрожь неравнодушия. — Мой дом — твой дом. Всегда.

Диана, прежде вся сжавшаяся в ожидании отказа или усталого вздоха, ощутила, как внутри неё — там, где всё было давно обледеневшим и онемевшим — начинает понемногу оттаивать. Это чувство — не громкое, не триумфальное, а тихое, почти незаметное — заставило её губы изогнуться в искренней, благодарной улыбке, в какой она не решалась себе признаться уже несколько недель. Но умиротворение длилось недолго. Мысль, резкая, как удар, вспыхнула в сознании, и лицо девушки вновь омрачилось.

— Эд… — начала она, понизив голос, — нам нужно наложить защитные чары на дом. Они, — она не произнесла имени, но оба поняли, о ком шла речь, — вполне могут догадаться, что я либо у тебя, либо у Ребекки. Мы не можем рисковать. Надо обезопасить дом.

Решимость и тревога вновь застыли в её чертах, и на миг Диана вновь стала той, кто вынужден жить настороже, не позволяя себе ни сна, ни слабости.

Эдриан, не ответив словом, просто встал, молча подошёл и протянул руку — ладонь его была открыта, пряма.

— Сейчас? Или всё же отдохнёшь немного? — спросил он мягко, с кроткой заботой, не осмеливаясь настаивать.

Диана, взглянув на его руку, задержалась лишь на мгновение. Затем — подняла глаза, встретила его взгляд, и на её лице вновь появилась улыбка, хрупкая, но светлая.

— Нет, — твёрдо произнесла она. — Давай сейчас. Чем скорее, тем лучше.

И её ладонь легко легла в его.