Первого дня ПОВЕЧЕРИЕ
Первого дня ПОВЕЧЕРИЕ,
где Вильгельма и Адсона ожидают щедрое угощение Аббата и суровая отповедь Хорхе.
Трапезная освещалась большими факелами. Монахи сидели вдоль ряда столов,упиравшегося в стол Аббата, поставленный перпендикулярно на просторном возвышении.На другой оконечности была кафедра, где уже разместился монах, читающий за ужином.Аббат ждал нас у рукомойника с белой холстиной, чтоб обтереть руки — точно по древнемузавету Св. Пахомия.
Аббат пригласил Вильгельма к своему столу и сказал, что сегодня я, как новоприезжий,удостоюсь той же чести, хотя я только послушник-бенедиктинец. В будущем, с отеческойзаботой добавил он, я могу садиться с монахами. А если буду отвлечен заданияминаставника — на кухне меня накормят в любое время.Монахи поднялись и встали вдоль столов неподвижно, с опущенными на лицокуколями, сложив руки под нарамниками. Встав на место, Аббат прочитал Benedicite (Благословите (лат.) ), следом чтец на кафедре начал Edent pauperes (Едят убогие (лат.)).Аббат благословил братьев, и все уселись.
Правилом нашего основателя предуказан довольно скудный ужин, но аббатамоставлено право решать, в каком именно питании нуждается братия. К тому же у нас,бенедиктинцев, нет строгостей в отношении стола. Я говорю, конечно, не о тех обителях,которые постыдно превратились в прибежища обжорства. Но даже и там, где все подчиненодобродетели и покаянию, инокам, погруженным в утомительный умственный труд,полагается не чрезмерный, но основательный рацион. При этом стол аббата всегдаотличается от общего. За ним нередко принимают важных гостей, а всякому хозяинуприятно похвалиться изобилием стад и угодий и искусством поваров.
Монахи ели, как принято, молча, при необходимости сообщаясь бенедиктинскойазбукой пальцев. Послушникам и самым молодым монахам еду подносили первым, сразу затем как блюда, назначенные и для общего употребления, покидали стол Аббата.
С нами подле Аббата сидели Малахия, келарь и два самых пожилых монаха — Хорхеиз Бургоса, слепой старец, которого мы видели в скриптории, и дряхлый-предряхлыйАлинард Гроттаферратский, без малого столетний, шепелявый и немощный, и, по-моему,выживший из ума. Аббат сказал, что он и послушание принимал в этом монастыре, и жилвсегда в нем, так что провел тут не менее восьмидесяти лет. Все это Аббат говорилвполголоса, а затем вовсе смолк, в уважение орденского правила, и молча слушал чтение.Однако я уже отметил, что за аббатским столом допускались некоторые вольности. И мысказали несколько слов в одобрение подаваемых блюд, а Аббат в ответ не мог непохвалиться отменным качеством своего масла и вина. При этом, смешивая нам питье, онпрочел наизусть те параграфы устава, в которых святой основатель возглашает, что, конечноже, вино монахам невместно, но понеже в наступившие времена нет возможности убедить ихвовсе не пить, пусть хотя бы не упиваются, ибо вино способно совратить и праведников, очем упреждает Екклесиаст. Бенедикт под «наступившими временами» разумел свои, нынедавние невпрогляд. Что уж говорить о поре, в которую был описываемый ужин, при толикомпадении нравов! (А о своих-то временах, когда пишутся сии строки, я и подавно неупоминаю — добро еще что в Мельке предпочитают пиво...) В общем, братия выпивала хотяв меру, но со вкусом.
Подавалось мясо на вертеле, мясо свежезаколотых свиней, и я приметил, что дляпрочих блюд здесь употребляют не животный жир и не рапсовое масло, а доброе оливковое,полученное с принадлежащих аббатству участков у подошвы горы, на морском берегу.Аббат предложил нам попробовать и приготовленного для него цыпленка — того самого,который жарился при нас в кухне. Мне бросилась в глаза редкостная вещица у Аббата вруках — металлическая вила, похожая на ту, которая скрепляла учителевы стекла.Благородное воспитание, видно, не позволяло Аббату марать руки о жирную пищу, и ондаже нам хотел одолжить свое орудие, хотя бы для того, чтобы взяли мясо с большого блюдаи положили в свои миски. Я отказался, но Вильгельм охотно взял вилу и управлялся с этойгосподской игрушкой весьма непринужденно. Вероятно, опасался, как бы Аббат не подумал,что францисканцы люди необразованные и низкого происхождения.
Я до того был рад отменной закуске (после многих дней пути, в котором мыперебивались чем случится), что не следил за чтением, каковое благочинно текло далее.Вернуло меня к действительности одобрительное ворчание Хорхе. Я понял, что оноотносилось к читаемому на каждой трапезе параграфу правила. Когда я вслушался в этотпараграф, я понял, чему так радовался Хорхе. Вот что было прочитано: «Уподобимсяпророку, сказавшему: буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языкоммоим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый передо мною, согбен я и весь поник,был нем и безгласен и молчал даже о добром. Поскольку тут пророк нас наущает, что поройиз любви к молчанию надо и от дозволенных речей воздержаться, сколь премного сильнее следует опасаться речей недозволенных! Дабы не принять муку за этот грех!» Ипродолжалось: «Словоплетение же, пустословство и болтовщину мы преследуембеспощадно, вековечно и повсеместно и не дозволяем учащемуся раскрывать рот радиподобных речей».
«Это относится к маргиналиям, о которых сегодня мы говорили! — не удержалсяХорхе. — И Иоанном Златоустом сказано, что Христос никогда не смеялся!»
«Ничто в его человечьей натуре ему не мешало, — возразил Вильгельм. — Ибо смех,как учат богословы, присущ человечеству».
«Хоть и мог, однако не писано, чтоб смеялся», — решительно прервал его Хорхецитатой из Петра Певца.
«Ешь, жаркое готово», — прошептал Вильгельм.
«Какое?» — спросил Хорхе, видимо, думая, что принесли новое блюдо.
«Эти слова, по Амвросию, произнес Св. Лаврентий, когда его мучили на раскаленнойрешетке, и убеждал палачей перевернуть его на другой бок, о чем упоминает и Пруденций{*}в "Книге о мученических венцах", — сказал Вильгельм с самым святым видом. —Следовательно, Св. Лаврентий любил шутку и сам умел шутить — хотя бы чтобторжествовать над врагами».
«И тем доказывается, что смех — вещь близящая к смерти и к телесномуразложению», — прорычал в ярости Хорхе. Должен заметить, это был ответ безупречногологика.
Тут Аббат незлобиво напомнил нам о правиле. Мы замолчали. Ужин кончался. Аббатвстал и представил монахам Вильгельма. Превосходно описав его опытность и славу, онобъявил, что Вильгельм уполномочен расследовать гибель Адельма и что монахи обязаныотвечать на все его вопросы и требовать того же от своих подчиненных. И всячески помогатьследствию, при условии, добавил Аббат, что намерения Вильгельма не пойдут вразрез суставом монастыря. В каковом случае следует обратиться к нему, Настоятелю.
Отужинав, монахи засобирались в хор к повечерию. Они снова опустили на лицакуколи и выстроились гуськом у двери. Потом вышли по одному на кладбище и потянулиськ северному порталу хора.
Мы вышли с Аббатом. «В этот час двери Храмины замыкаются?» — спросилВильгельм.
«Как только служки уберут в трапезной и на кухне, библиотекарь самолично запираетдвери изнутри на засов».
«Изнутри? А сам он как выйдет?»
Аббат в упор посмотрел на Вильгельма. Потом сурово и резко ответил: «Спать в кухнеон не собирается». И ускорил шаг.
«Вот оно что, — прошептал мне на ухо Вильгельм. — Значит, есть другой выход, нонам его знать не положено». Я улыбнулся, гордый его догадкой, но он буркнул:«Пожалуйста, не хихикай. Видел — в этих стенах смех не жалуют».
Мы вошли в хор. Горел лишь один светильник на массивной, бронзовой, в двачеловеческих роста треноге. Монахи разместились на седалищах, а чтец читал из Св.Григория.Потом Аббат дал знак, и каноник завел «Помилуй нас, Господи». Аббат в ответ:«Помощь моя от Господа», и все хором подхватили: «Сотворшего небо и землю».
Потомзапели псалмы: «Егда воззвати ми, услыши мя, бог правды моей», и: «Возблагодарю тебя,Господи, всем сердцем моим», и: «Хвалите, рабы, Господа, хвалите имя Господне».
Мы не проходили в места хора, оставаясь в главном нефе. Оттуда-то мы и угляделиМалахию, внезапно вышедшего из темной боковой часовни.
«Запомни место, — сказал Вильгельм, — наверное, там ход, ведущий в Храмину»
«Под кладбищем?»
«Почему бы нет? Скорее всего... Если подумать, где-то у них обязательно должно бытьмощехранилище. Потому что стольких монахов, умерших за столько столетий, невозможносхоронить на таком клочке земли».
«Вы действительно хотите ночью идти в библиотеку?» — спросил я, леденея от ужаса.
«К покойным монахам, ползучим гадам и таинственным светильникам... БедныйАдсон. Нет, мальчик, не пойду. Я подумывал об этом сегодня, но не от любопытства, а чтобывыяснить, отчего погиб Адельм. Но теперь, имея, как ты слышал, более логичное объяснениеи все взвесив, я решил уважать законы места, где нахожусь».
«Тогда зачем вам ход?»
«Затем, что разум стремится объять не только то, что можно и нужно делать, но и то,что делать можно, но верней всего не нужно. Именно поэтому я рассуждал со стекольщиком,что мудрец обязан как-то прикрывать открытые им тайны, чтоб другие люди не употребилиих во зло. Но открывать их надо. А эта библиотека, по-моему, именно то место, где тайнывовсе не открывают».
С этими словами он вышел из церкви, так как служба закончилась. Мы очень устали инаправились в келью. Там я заполз в низкую нишу, которую Вильгельм шутя именовал«гробиком», и немедленно заснул.