День второй Второго дня ПОЛУНОЩНИЦА
День второйВторого дняПОЛУНОЩНИЦА,
где краткие часы мистического восторга оканчиваются самым кровавым образом
Символ порою дьявола, порою Христа распятого, всякой твари лукавее петух. Помнят внашем ордене и таких, которые ленились петь на заре. К тому же в зимние утраполунощница служится, когда ночь еще глубока и вся натура спит; а монах обязанподниматься в темноте и долго в темноте же творить молитвы, поджидая приход дня иразгоняя морок пламенем искренней веры. Для того есть мудрое правило, чтобы в чередмонахи-бодрственники, не ложившись с братией, бдели всю ночь, мерно отчитывая нужноеколичество псалмов и тем измеряя минувшее время, и по истечении часов, отведенныхдругим на сон, давали бы знак к пробуждению.
Поэтому мы были разбужены назначенными монахами. Они прошли по корпусам истранноприимному дому с колокольчиками, и один, заглядывая в кельи, возглашал:«Благословим Господа», а из келий отвечали: «Богу благодарение».
Мы с Вильгельмом положили исполнять бенедиктинский обычай, меньше чем вполчаса приготовились встретить новый день и с тем сошли в хор, где монахи, павши ниц,читали первые пятнадцать псалмов в ожидании, пока наставник приведет послушников.Тогда каждый утвердился на своем седалище, и хор завел: «Господи уста мои отверзи, и устамои возвестят хвалу твою». Вопль его полетел к высоким вольтам, как детский плач. Дваинока взошли на амвон и начали девяносто четвертый псалом: «Приидите, воспоемГосподу», а за оным — следующие по предписанию. И душа моя запылала пламенемобновленной веры.
Монахи застыли на местах: шестьдесят фигур, одинаковых под одинаковыми рясами икуколями, шестьдесят теней, еле освещенных огнем с треноги, шестьдесят голосов, истововыхваляющих Всевышнего. И изнывая в их дивном созвучии, как в преддверии райскихуслад, я спрашивал себя, возможно ли, чтобы в обители находилось место сомнительнымтайнам, беззаконным попыткам раскрыть их и жуткому запугиванию. Ибо мне аббатство представилось в тот миг собранием святейших, убежищем добродетели, ковчегом мудрости,кладезью здравомыслия, крепостью познания, поместилищем кротости, оплотом твердости,кадилом святости.
Спев шесть псалмов, читали Писание. Некоторых монахов клонило в сон, в одинночной бодрственник обходил места с маленькой лампадою, ища дремлющих. Когозаставали в полусне, тому в наказание давали лампаду и пускали по рядам вместо прежнегомонаха. Затем пропели остальные шесть псалмов. Аббат дал благословение, недельщикпрочел молитвы, и все стали на колена перед алтарем. Объявили минуту сосредоточения, икто не пережил, как мы, часы мистического жара, переполняющего миром всю душу, неможет представить неизреченную сладость той минуты. Наконец, опустивши снова куколи,все вернулись на места и торжественно грянули «Te Deum»32. И я в великой радости совсеми благодарил Господа за то, что упас меня от колебаний и снял с души тяжесть первогомонастырского дня. Мы все нетверды, говорил я себе, и даже в среде столь честных и чистыхугодников как эти, дьявол может сеять мелкие обиды и недоброжелательства. Но все это, какдым, уносится могучим порывом веры, когда все сходятся во имя Отца святейшего иблагодать Христова почиет на всех.
От полунощницы до утрени монах в келью не возвращается, даже если ночь ещеглубока. Послушники отправились, при наставнике, в капитулярный зал учить псалмы. Однимонахи задержались в церкви для ухода за богослужебной утварью, другие — большинство— вышли во двор и прохаживались в молчаливой медитации. Так же и мы с Вильгельмом.Служки покуда спали и продолжали спать даже тогда, когда мы при темных еще небесахпроследовали в церковь к утрене.
Начали псалмами, из коих один, приуроченный к четвергу, звучал так жутко, что яснова погрузился в давешние страхи. Меня испугало, что именно на этот день предуказанытакие суровые слова: «Нечестивый хвалится похотью души своей; в надмении своемпренебрегает Господа; уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его мучениеи пагуба». Трепет беспокойства только усилился, когда после хвалитных псалмов, по уставу,читали Апокалипсис, и в памяти снова возникли фигуры портала, овладевшие накануне ивзором моим, и душой. Но вот кончились и респонсорий{*}, и гимн, и стихира, и зазвучалаевангельская песнь. Тогда я заметил за окнами хора, в точности над алтарем, беловатоесияние. От него затрепетали краски витражей, прежде безжизненные в полночной тени. Этоне заря еще была, к заре приурочен час первый, она занимается в тот момент, когда монахипоют: «Господь се предивное сияние святости» и «Взошло уж созвездие света». То былпервый робкий проблеск, предчувствие зимней зари, но его было достаточно, чтобы сердцемое снова просветлело. Было совершенно достаточно той нежной полутьмы, которая в нефахсобора заместила собою мрачную ночную мглу.
Мы пели из божественной книги, свидетельствовали о Слове, сошедшем просвещатьнароды, и я будто зреть мог, как дневное светило всем сиянием и жаром заполняет храм.Свечение, пока еще невиданное, казалось мне — исходило от нашей песни, мистическийкрин раскрывался мне, благовоннейший, между крестовинами вольт. «Благословен, оГосподь, за миг сего невыразимого блаженства!» — немо молился я и спрашивал у сердца:«Чего ты, глупое, страшилось?» Внезапно из-за северного портала послышался шум. Япоразился, до чего нагло здешняя челядь, берясь за работу, мешает богослужению. Но троесвинарей с перепуганными лицами вошли в храм и что-то зашептали Аббату. Тот былосделал жест, чтобы они утихли, вероятно не желая нарушать чин. Но показались другиеслуги, голоса звучали все громче. «Там мертвец, мертвец!» — крикнул кто-то, а в ответ ему: «Мертвый монах! Ты что, не видел башмаки?»
Певчие смолкли. Аббат поспешил вон, махнув келарю, чтоб следовал за ним.Вильгельм двинулся за келарем, а дальше и другие монахи побросали места и ринулись наулицу.
Небо уже светилось, и от снега, укрывавшего землю, равнина казалась светлее. Назадворках хора, перед скотным двором, где вчера вечером установили огромную посудину,полную свиной крови, — какой-то странный предмет, по виду крестообразный, высовывалсяиз бочки, как будто два шеста, воткнутые в землю, на которые вешают тряпье, чтоб пугатьворон. Но то были не шесты, а человеческие ноги. Ноги человека, воткнутого вниз головой вбочку с кровью.
Аббат приказал извлечь из мерзкой жижи труп (поскольку, увы, было ясно, что в такомпозорном виде живой человек не пребывал бы). Свинари нерешительно приступили к краюбочки, ухватились за ноги и, перепачкиваясь кровью, выволокли кровавого мертвеца. Какмне вчера и объяснили, свежая кровь, хорошенько промешанная и сразу выставленная нахолод, за сутки не свернулась. Но сейчас, на трупе, она стыла мгновенно, сковывая одежду иоблепляя непроницаемой коркой голову. Служка принес ведро воды и плеснул на лицонесчастного. Кто-то другой нагнулся с тряпкой и протер лицо. И нашим взорам открыласьбелая кожа Венанция Сальвемекского, знатока греческих древностей, с которым вчера днеммы беседовали у стола злополучного Адельма.
«Адельм, может быть, и покончил с собой, — проговорил Вильгельм, вглядываясь влицо трупа. — Но этот вряд ли. И трудно предположить, что он по ошибке оказался на верхубочки, а потом свалился».
Аббат подошел к Вильгельму. «Брат! Вы видите — в аббатстве что-то происходит.Требуется все ваше умение. Но заклинаю, действуйте быстро!»
«Он был в хоре на службе?» — спросил Вильгельм, кивнув на труп.
«Нет, — ответил Аббат. — Я видел, что его место пустует».
«Кто еще отсутствовал?»
«Никто, по-моему. Я не заметил».
Вильгельм помедлил перед следующим вопросом и задал его шепотом, так, чтоб никтокроме Аббата не слышал: «Беренгар был на месте?»
Аббат посмотрел на него с восхищением и ужасом, всем видом выражая, как онудручен, что и учитель пришел к подозрению, которое возникло было у него самого, однаков силу некоей особой, известной лишь ему причины. И поторопился ответить: «Был. Этоточно: его место впереди, справа от меня, почти рядом».
«Разумеется, — сказал Вильгельм, — все это ровно ничего не значит. Думаю, что никтопо пути в хор не заходил за апсиду. И, следовательно, труп мог здесь пробыть несколькочасов. По меньшей мере с тех пор, как все ушли спать».
«Верно. Первые слуги подымаются засветло. Поэтому нашли его только сейчас».Вильгельм наклонился над мертвым, как будто исследовать трупы было ему не внове.Намочив в ведре валявшуюся рядом тряпку, он тщательно отер лицо Венанция. Темвременем монахи в ужасе жались друг к другу, бормоча и причитая, пока Аббат не велел имутихнуть. Сквозь толпу протолкался Северин, который в аббатстве обихаживал усопших, исклонился рядом с моим учителем. Чтобы слышать, что они скажут, и подать Вильгельмуеще одну чистую мокрую тряпку, я подошел поближе, подавляя отвращение и страх.
«Ты когда-нибудь видел утопленника?» — спросил Вильгельм.
«Не раз, — ответил Северин. — И догадываюсь, что ты хочешь сказать. У них не такойвид. Лицо должно разбухнуть».
«Итак, его бросили в бочку уже мертвым».
«А зачем?»
«А зачем его убили? Все это работа извращенного сознания. Однако прежде всегоопределим, есть ли на теле раны или ушибы. Предлагаю перенести его в мыльню, раздеть,обмыть и осмотреть. Я скоро к тебе приду».
И в то время как Северин, заручившись соизволением Аббата, следил за скотниками,уносившими тело, учитель попросил Аббата увести монахов в хор той тропой, которойпришли, и таким же образом удалить слуг, чтобы на площади никого не осталось. Аббат незадавал вопросов и все исполнил. И вот мы остались у бочки, из которой при нерадостнойпроцедуре извлечения выплеснулось много крови, и снег там был ал, а местами (гдеразлилась вода) сошел. На месте трупа виднелось большое темное пятно.
«Хорошенькое дело, — молвил Вильгельм, глядя на путаницу следов, оставленныхмонахами и слугами. — Снег, любезнейший Адсон, — красноречивый пергамент, на коемтела людей — самые ясные прописи. Но вот этот снег, что перед нами, это невычищенныйпалимпсест{*}. Тут что-нибудь интересное вряд ли прочтешь. Отсюда и до церкви всезатоптано монахами, отсюда до конюшен и хлевов прошелся табун прислуги. Единственныйнетронутый участок — от хлевов до Храмины. Посмотрим, может ли там быть что-нибудьинтересное».
«А в каком роде?» — спросил я.
«Если он не вскочил сам в бочку, значит, кто-то его туда бросил, предположительноуже мертвого. А тот, кто тащит на себе мертвое тело, должен оставлять в снегу болееглубокие следы. Вот и ищи, не попадутся ли тебе такие следы, которые чем-нибудьотличаются от следов этих крикливых монахов, испортивших нам тут весь рисунок».
Мы и взялись. И скажу с самого начала, что не кто иной, как я (Господи не осуди моюсуетность!), именно я обнаружил то, что мы искали между бочкой и Храминой. Это былацепочка следов на участке, куда при нас никто не ступал. Следов довольно глубоких и, кактут же подметил учитель, менее четких, нежели следы монахов и прислуги. Это означало,что они сверху запорошены снегом, а следовательно, что они не очень свежие. Но что былосамое примечательное — это глубокая непрерывная рытвина, имевшаяся посередине следов,как будто шедший тащил за собой что-то тяжелое. В общем, весьма красноречивая колеявела к бочке от двери трапезной, от той стены Храмины, которая соединяла южную ивосточную башни.
«Трапезная, скрипторий, библиотека, — прошептал Вильгельм. — Библиотека снова.Венанций погиб в Храмине, вероятнее всего в библиотеке».
«Почему именно в библиотеке?»
«Я пытаюсь стать на место убийцы. Если Венанций умирает — его убивают — втрапезной, кухне или скриптории, почему бы его там не оставить? А вот если он испускаетдух в библиотеке, его надо обязательно оттуда вынести. Во-первых, потому что там егоникогда не найдут (а не исключено, что убийцу это интересует больше всего), во-вторых,потому что убийца, возможно, не хочет привлекать внимание к библиотеке».
«А почему убийце так важно, чтоб его нашли?»
«Не знаю. Все это догадки. Кто сказал, что Венанция убили, потому что хотели убитьименно его? Может, его убили вместо любого другого, чтоб оставить знак, чтобы что-тообозначить?.».
«В мире всякое творенье — книга и изображенье... — пробормотал я. — Обозначитьчто?»
«Этого-то я и не знаю. Но не будем забывать, что существуют знаки, притворяющиесязначащими, а на самом деле лишенные смысла, как тру-ту-ту или тра-та-та...»
«Чудовищно! — вскричал я, — убивать человека, чтобы сказать тра-та-та!»
«Чудовищно, — откликнулся Вильгельм, — убивать человека и чтобы сказать Веруюво единаго Бога...»
Тут нас нагнал Северин. Труп вымыли и внимательно обследовали. Ни ран, ничерепных повреждений. Убит как колдовством.
«Или как гневом Божиим?» — переспросил Вильгельм.
«Возможно», — ответил Северин.
«Или как ядом?»
Северин замялся: — «Может, и так».
«Ты держишь яды?» — спросил Вильгельм, направляясь к лечебнице.
«Наверное, да. Смотря что понимать под ядами. Многие вещества в скромных дозахврачуют, а в чрезмерных — вызывают смерть. Как всякий знающий травщик, я держу такиезелья, но использую их осмотрительно. Например, я выращиваю валериану. Несколько еекапель в настое прочих трав усмиряет сильное сердцебиение. Излишняя же доза приводит коцепенению и смерти».
«На трупе нет следов известных тебе ядов?»
«Нет. Но многие яды не оставляют следов».
Мы вошли в лечебницу. Тело Венанция, вымытое в купальне, было уже перенесено набольшой стол в лаборатории Северина. Перегонные кубы и другие стеклянные и глиняныеприборы смутно напомнили мне рассказы о мастерских алхимиков. На длинных прилавкахвдоль наружной стены стояло множество пузырей, плошек, горшков с разноцветнымисмесями.
«Отличный выбор лекарств, — сказал Вильгельм. — Все из вашего сада?»
«Нет, — ответил Северин. — Тут многие травы редкие, в наших краях не растут. Уженемало лет мне привозят их монахи из самых дальних стран света. Я стараюсь смешиватьредкие и ценные зелья с веществами, которые получаю из здешних трав. Вот смотри.Молотый игольник. Произрастает в Китае, подарен арабским ученым. Сокотрийский алоэ изИндии — дивно затягивает язвы. Серебряк оживляет мертвых, вернее сказать — приводит вчувство обмерших. Мышьяк страшно опасен, при принятии внутрь — смертельный яд.Борная соль хорошо лечит легкие. Трава буквица незаменима при ранении головы. Камедь— смола мастикового дерева — останавливает кровохарканье и истечение мокроты.Мирра...»
«Которая у волхвов?» — спросил я.
«Которая у волхвов. Но она прекрасно предупреждает выкидыши. Еще зоветсясмирной и получается от дерева, именуемого balsamodendron myrra. А это мумие, продуктразложения мумифицированных трупов. Служит для изготовления множества почтичудотворных препаратов. Mandragola officinalis, способствующая сну...»
«И плотским утехам», — дополнил мой учитель.
«Говорят, что так, но у нас, как вы догадываетесь, в подобных целях неупотребляется, — улыбнулся Северин. — А взгляните на это. — Он взялся за склянку: —Кадмий. Незаменим для глаз».«А это что?» — вдруг оживился Вильгельм, заметив на полке какой-то камень.
«Это? Мне его когда-то подарили. Думаю, это и есть lopris ematiti, он же ляпис-гематит.Надо полагать, обладает целебными свойствами. Но какими, я еще не разобрал. Ты егознаешь?»
«Да, — сказал Вильгельм. — Но не с лечебной стороны».
Он вынул из рясы ножик и поднес к камню. Когда ножик, лежавший на неподвижнойладони, оказался вблизи камня, он резко дернулся, как будто Вильгельм двинул запястьем —но он не двигал, а нож взлетел и приклеился к камню, издав легкий металлический щелчок.
«Видишь, — сказал Вильгельм. — Это магнит».
«А на что он?» — спросил я.
«Годится на многое. Я расскажу. Но сейчас, Северин, мне хотелось бы знать, есть литут что-нибудь для убийства людей».
Северин думал с минуту. На мой взгляд, слишком долго для такого простого и ясногоответа, какой воспоследовал. «Есть, и многое. Я же сказал, что граница между лекарством иядом почти незаметна, греки и то, и другое называли pharmakon».
«А в последнее время отсюда ничего не исчезало?»Северин опять задумался, потом сказал, взвешивая каждое слово: «Ничего. В последнее время».
«А прежде?»
«Не знаю. Не помню. Я в этом аббатстве тридцать лет, из них двадцать пять притравах».
«Многовато для простой человеческой памяти, — согласился Вильгельм. Затемвнезапно: — Мы вчера говорили о дурманящих травах. Это которые?»
Северин и жестами, и мимикой выразил горячее желание избежать этой темы. «Надоподумать. Знаешь, у меня тут столько сильных снадобий... Давай лучше о Венанции. Что тыпредполагаешь?»
«Надо подумать», — ответил Вильгельм.