Глава 29. Прости меня, Жизель
Огонь. Земля пылала. Дым плотной пеленой покрывал землю. Дальше одного шага не видать. Лишь крики. Он помнил их ещё из своих снов, но в этот раз это была жестокая реальность. Рёв идущих в наступление солдат, звон стали, мольбы о помощи и одинокое биение сердца. Кровь пульсировала в висках. Этот стук не мог заглушить даже выстрел из пушек.
Бахт знал всё. Много лет Дева Мария давала ему подсказки. Он проигнорировал их и получил за это своё наказание. Наказание за снисходительное отношение к судьбе, за излишнюю эмоциональность. По его вине многих уже не вернуть. Соловьёв был готов отдать свою жизнь ради них, ради благополучия.
Это был его последний бой. Отступать некуда. За его спиной вход в столицу. За его спиной последний островок свободы Сарагон. Место, где всё ещё есть надежда на независимость.
В кармане рядом с сердцем карты, не раз спасавшие ему жизнь, и серебряный медальон. Внутри все, кто так дорог ему: мать, жена, дети. Они давно уехали из города. Бахт сам их отправил подальше ещё в первый день войны. Сыновья остались с ним, со страхом держа оружие. Боевая Лола тоже хотела остаться. Она кричала и плакала, не желая оставлять отца. Её руки крепко обняли его и не хотели отпускать. Соловьёв пообещал её оставить, но как только телега начала ход, закинул в неё дочь.
Он надеялся обнять их после войны, но вот пришла весть о кончине матери, а теперь ему и самому светит смертный приговор. Он подвёл Юлия. Князю ещё бы жить да жить, но, отправив семью в глухое селение, Шиневский взял в руки оружие. Бахт чувствовал его присутствие где-то рядом, пусть в дыму его и не видно, но выстрелы княжеского пистоля сотрясали рядом воздух.
Аргам помогал в сражениях, но имперские войска были сильней. А накануне нынешнего штурма Наирян пропал. Оставил лишь короткое послание. «Хочу исправить то, что натворил мой брат. Простите.»
Интуиция вела куда-то вперёд. Под ногами хрустели обгоревшие ветки. Вот он холм, что был во сне. Вдали виднелись силуэты Сарагонских войск. Их окружали жуткие тёмные тени. Лишь разноцветные воротники разделяли их между собой. Бахт бежал вперёд. Он знал, к чему его приведёт это решение, и был к этому готов. Перед ним стоял Михаил. Его золотые волосы отражали красное пламя, от чего тот был похож на дьявола. Его меч направлен на великого генерала Сарагонской армии.
- Бежать некуда, – Михаил широко улыбнулся, – сдавайся.
- Только при условии, что Вы отпустите их, – Бахт махнул головой в сторону солдат.
- Кто я такой, чтобы нарушать обещания?
- Я, генерал Княжества Сарагон, Бахт Соловьёв, принимаю поражение.
Меч, верный защитник, полетел к ногам кровавого императора. Имперцы расступились, давая шанс сарагонцам уйти. Те переглянулись. Никто не сделал и шагу. Сзади, тяжело дыша, отозвался Мирон:
- Именем Девы Марии, ни один из нас не предаст генерала, а вместе с тем военную славу Сарагон!
Так была решена их участь. Холодная сырая камера. Крошечное окно. На руках тяжёлые кандалы. В маленькой камере больше двадцати мужчин. Между решётками бегают крысы. Однажды Бахт уже был в таком месте, но у него была некая привилегия – одиночная камера.
Сидя в тюрьме, он не мог не вспомнить Августа. Бахту казалось, что за десять лет в тюрьме тот в силу преклонного возраста должен встретиться с жнецом, но вместо этого Сулла сбежал, воспользовавшись войной. Он пытался уйти в подчинение иксидскому князю, но тот попросту обезглавил его. Предателей не любят везде. Даже там, где они помогают.
В камере напротив тихо раздавалась детская песенка о Сарагонах. Мирон пел её, дабы отвлечь всех от тяжёлых мыслей. С каждым днём его голос становился всё тише и более хриплым. В очередное утро его вынесли из камеры. Княжеский голос навеки утих.
К слову, о князе не было никаких вестей. Впрочем, одна была, но Бахт отказывался в неё верить. Говорят, князь мёртв. Его нашли на поле со стрелой в груди. Юлий был натренирован получше Бахта и не мог так легко умереть. Ему ещё предстоит возродить Сарагоны из пепла. Отстроить персиковый сад. Снова выложить плиточкой разрушенные дороги... Ещё много можно рассуждать об этом, но не Бахту.
Его жизнь вот-вот закончится. Жаль, он не сможет обнять Жизель напоследок. За эти годы он уже и позабыл, какая на ощупь её кожа, насколько мягкие волосы. А как сыновья? Выжили ли они? Об этом ли думал на последних минутах его отец? Нет. Это было бы больше похоже на «Я не смог привести эту страну к победе». Бахт тяжело вздохнул и улыбнулся.
По коридору бегали солдаты. Подобная шумиха для них не свойственна. Должно быть, кто-то умер. Бахт рассматривал солдатские бегающие ботинки. Все они одинаковые: высокие, чёрные, с двумя металлическими бляшками. Даже зашнурованы одинаково. Но вот вальяжным шагом прошла пара других: светло-голубые, в половину ниже. На этой паре поблёскивало золотое теснение. Ботинки развернулись к камере с Бахтом. Их обладатель с любопытством рассматривал цыгана.
- Вы Бахт Соловьёв, как я понимаю.
- Да. А Вы Мистер Котик, как я понимаю?
- Чувство юмора в такой ситуации очень полезно, Monsieur. Моё имя Антан де Раж. Может, помните? Мы с Вами встречались на переговорах.
- Может быть, – Соловьёв слегка прищурился. – В темноте не разобрать Вашего величественного хитрого лица.
- Я пришёл сюда не просто так.
- Разве может быть иначе? Пришли насмехаться надо мной? Вперёд! У Вас есть целая жизнь для этого!
- Меня попросили помочь спасти Вашу жизнь, – Антан горделиво поднял голову. – Поэтому я хочу предложить Вам сделку.
Бахт громко рассмеялся. Что более смешно: заключать сделку с тем, у кого давно ничего нет или то, что кто-то просил этого наглеца о его спасении? Всё сказанное Антаном звучало как бред, но разве у Бахта есть выбор? Сегодня-завтра его казнят, и возможность спасти свою шкуру останется неиспользованной.
- Не боитесь говорить такие вещи в окружении имперских солдат?
- Почему я должен бояться своих подчиненных? – Антан осмотрелся по сторонам. – Так Вы согласны?
- Вперёд, - Соловьёв развёл руками.
- Вы знаете, что это? – де Раж достал из кармана небольшой сапфир размером с орех.
- Понятия не имею.
- А должны бы. Это особый камень, созданный при помощи Ваших мастеров. В нём есть скрытый механизм.
Антан кинул камень прямо в руки уставшему Бахту. Драгоценность красиво поблёскивала приятным голубым цветом. План был простым и одновременно невозможным. Вникнув во все подробности, Соловьёва интересовало только одно:
- И что с этого Вы получите?
- То, что нужно, я уже получил, остальное Вы увидите позже. Только не забудьте наше условие.
- А как насчёт них? – Бахт показал рукой в сторону солдат.
- Их освободят вскоре после Вас, – Антан загадочно улыбнулся и вышел прочь, так и не ответив на большинство вопросов.
Стоит ли ему доверять? Было много времени, чтобы об этом подумать. Если так вспомнить, однажды этот бомон подстроил убийство Наиряна. По части интриг у него явно не было проблем. Кто его об это попросил? Не менее важный вопрос. Дать ответ, на который Бахт был не в силах.
Близился день казни. Это был весьма отвратный день. Несмотря на то, что на дворе середина весны, холод пронизывал до костей. Отчасти в этом повинен холодный зимний ветер, никак не желающий уступать место теплу. Солнце не проглядывало из-за туч, пряча свои лучи. Сырость. На рубахе оседали капельки росы.
Страх давно отступил. Всё, что чувствовал гордый цыган, – тяжесть стальных оков. Перед ним стоял эшафот. Петля раскачивалась на ветру, а на балке уже восседали вороны, верные слуги жнецов. Как и тогда, во сне, собралась толпа народу. Они не кричали. Нет... Лишь молчаливо наблюдали за очередным убийством.
Деревянная лестница мерзко скрипит от каждого шага. Поднявшись, Соловьёву показалось, что народу ещё больше, чем было до этого. Возле ступеней замка на троне восседал Михаил. В нём всё ещё царствовала звериная ярость, но выглядел в этот раз совсем иначе. Великий император был очень уставшим. Его тело слабо подрагивало на холоде. Так или иначе, его улыбка вовсе не вызывала жалости.
По традициям империи, смертникам было дано право на последнее желание. Они могли попросить всё, что угодно, за исключением аннуляции приговора и спасения своей жизни. Бахта неимоверно смешил этот факт.
- Моё последнее желание... - Бахт смотрел в уставшие глаза Михаила. – Меня с раннего детства растили на национальных песнях и музыке. Я, как цыган, не представляю себя без чарующей мелодии скрипки. Позвольте мне станцевать напоследок под её нежный звук.
Михаил махнул рукой кому-то в толпе. Пара минут, и к эшафоту привели испуганного скрипача. Тот, поклонившись, стал играть простую народную мелодию. Все его переживания вылились в мелодии. Медленная, грустная песня выходила из-под смычка.
Тело само пошло в пляс. Бахт кружился вокруг виселицы. Его руки словно держали хрупкую леди. С кем же он танцует? С давно почившей от переживаний матерью? А, может, с юной дочерью, которая в свои девятнадцать лет несла тяжёлый груз вдовы? Или же место партнёрши занимала жена, плачущая о нём день за днём? И только сам Соловьёв знал: его партнёрша в этом танце – смерть.
Он чувствовал её костлявые пальцы на шее каждый раз, когда петля мелькала перед ним. Холодный ветер, подобно потустороннему дыханию, будоражил душу. Его тело ходило по краю как буквально, так и в переносном смысле. Соловьёв повис на грани жизни и смерти. Стоит совершить всего одно неверное движение, и его имя останется лишь в воспоминаниях тех, кто его знал.
Ещё круг, поворот. Музыка стихла. Бахт замер, как игрушка, у которой закончился завод. Веселье закончилось. Стража равнодушно схватила его под руки и поставила на табурет. Ещё секунда, и петля намертво завязана на его шее.
Михаил скучающе за всем наблюдал. Он ждал возможности отдать жестокий приказ. Забрать очередную жизнь в угоду своим сумасшедшим идеям.
В сторонке, скукожившись от холода, стояли аристократы. Некоторых из них Бахт помнил. Вот в самом краю стоит Безымянный. За несколько лет он поднабрал веса и больше не походил на тонкую жердину. Изменился и его характер: больше нет страха в глазах, более его не мучают кошмары. Где-то, спрятавшись за головами, стоял де Раж. Заметив на себе взгляд, Антан кивнул.
От этого зрелища у Бахта поднялся ком к горлу. Хотелось кричать. По их вине он сейчас здесь. С их молчаливого согласия продолжается эта кровавая жатва. Но Соловьёв солдат. А как говорил отец, солдаты не плачут. Поддаваться эмоциям на поле - боя дурная затея. Хочешь напугать врага? Оставить в его душе болезненную рану? Улыбнись. Так широко, как только можешь.
Бахт улыбнулся. Его взгляд был прикован к главной причине всех кошмаров на протяжении стольких лет - Михаилу. Он смотрел на него сверху вниз. Может, этот сумасшедший и не поймёт его слов, но это сделают другие.
- Ваше Величество, знаете, всё о чём я жалею – это то, что я проиграл кому-то вроде Вас. Вы победили Сарагоны, захватили множество стран, но так и не поняли главного: истинное мужество заключается не в том, чтобы сеять семена смерти, а в том, чтобы собирать ростки жизни, – Бахт поднял глаза к небу. – О, Дева Мария, благодарю, что наделила меня этой, пусть и короткой, но полной радости жизни. Спасибо за милую жену и чудных детей, за верных друзей и рьяных врагов. Благослови всех тех, кто был готов положить на чашу весов свою жизнь, дабы сохранить мою...и передай моему народу, цыганам, в далёких и пустынных Сарагонах, что их генерал, защита цыганского рода, пал. Пал как воин, как герой. Я сражался до конца. Да упокой мою душу, Святая Дева.
Соловьёв сжал кулон в руках. Самый драгоценный подарок в его жизни от самой дорогой женщины. Будет ли Жизель приходить к нему на могилу? На миг он представил свою плачущую жену. Как тогда, в день суда. В сердце вонзилась сотня иголок. Нет. Пусть она не плачет – слёзы ей не к лицу. Пусть у неё останутся лишь самые счастливые воспоминания о нём. Только в этот момент Бахт по-настоящему осознал, как сильно её любил. Даже в свой последний момент все мысли были заняты маленькой Жизель.
Петля натянулась. Земля ушла из-под ног. Веки судорожно сжались. Верёвка плотно сжимала горло. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. В ушах раздался какой-то свист, кровь пульсировала в висках. Уже не слышно окриков солдат и ликования толпы, даже собственных мыслей не слышно. Тело пронзила боль, а дальше темнота. Словно тебя обернули плотным одеялом. Сразу стало так легко.
Прости меня, Жизель...