==========I==========
— Блять, — отстранено тянет Шастун, едва удерживаясь на подрагивающих ногах после того, как оступается на бетонной ступеньке лестницы. Он кусает запекшиеся губы и втягивает голову в плечи, напрягаясь всем телом. Антон подносит разбитый телефон к слезящимся мутноватым глазам, пытаясь удержать его дрожащими пальцами, чтобы сверить номер квартиры. — Ебучий Макар, — ругается себе под нос Шастун, трясущейся рукой засовывая мобильник в передний карман сероватой толстовки.
«Ебучий Макар» — постоянный дилер, не менявшийся на протяжении полугода. Антону он нравился, потому что в отличии от большинства других барыг, считавших себя лучше своих покупателей тем, что они торчат, Макар употреблял. Макар был зависимый, и это было хреново. Оттого он и сторчался в самом расцвете лет. Употребляющий наркоман, к тому же дилер, у которого хранится масса* — не жилец.
Шастун нашел его несколько дней назад на съемной хате, куда Макар пускал своих постоянных клиентов, чтобы хорошенько вмазаться. Сейчас при этом воспоминании перед глазами всплывает яркая картинка распластанного на заблеванном диване Макара, с подсохшими гноем и кровью в центре** и закатанными под веки глазами, Антон покрывается холодным потом, а к горлу подступает масса теплой тошноты. Видеть такие картинки без дозы — хуже, чем на трезвую голову, потому что параллельно с этим светлеет перепуганное осознание — на его месте мог бы быть ты. Шастун ежится от озноба, и взгляд его полевых глаз загнанно бегает по помещению, пытаясь угадать нужную фигуру. Замечая более-менее подходящего под описание человека, Антон шмыгает носом, сильно вздрагивая всем телом, и направляется к мужчине, чувствуя как его колотит горячим ознобом.
— Ты Арсений? — спрашивает Шастун севшим голосом, который пробивает нервная дрожь, такая же, какой исходит все его тело, пробивая до косточек. Антон не поднимает кучерявую голову, смотрит себе в ноги и сжимает потной ладонью старые купюры в кармане, желая поскорее расплатиться и забрать необходимое для дальнейшего существования лекарство***. Макар, еще до того, как двинуть кони, советовал обратиться именно к этому мужику, мол, хороший, не подведет. Антон тогда об этом даже на секунду всерьез не задумался — для такого торчка, как он, менять проверенного торгаша было равносильно переезду в приемную семью. Да куда там, даже потеря родной матери была бы не столь огорчающим обстоятельством, чем это выпавшее на его долю бедствие.
Мужчина кидает на Антона безразличный взгляд ледяных голубых глаз и устало выдыхает, потому что заебался смотреть на подыхающих без дозы наркоманов и ошиваться в притонах. Арсений Попов больше семи лет крутится в наркобизнесе, является большим купцом**** и уже давно не работал простым гонцом*****. Последний раз Попов выполнял роль курьера-дилера, когда заканчивал колледж. Он всегда был ловким парнем, поэтому в двадцать нашел весьма неплохой приработок, чтобы прокормить свою семью, оставшуюся без кормильца. Сейчас он взрослый тридцатипятилетний мужчина, добившийся авторитета в сомнительных кругах отбросов общества и имеющий немалое влияние на московский рынок наркосбыта.
Его жизнь и без того была беспокойной, но хозяева всего этого шабаша решили, что Арсений надежный малый, заработавший себе весьма неплохую, по их меркам, репутацию, и впарили ему еще одну точку места сбыта наркотиков при том, что там колоссальная нехватка людей после чистки кадров, которая продолжается и по сей день. Именно поэтому Попов вынужден самолично ошиваться на сомнительных хатах, притонах и подворотнях для того, чтобы в данный момент продать дозу некому Антону Шастуну — постоянному клиенту прошлого дилера, который так не вовремя решил откинуться.
Арсению так смешно сейчас стоять здесь — в чьей-то захламленной квартире со слоняющимися наркоманами. Где-то стоят пустые стеклянные бутылки или жестяные банки, шумит телевизор, стоит жужжащий гомон разговоров, слышатся чьи-то смешки. На нем красуются узкие джинсы с рваными коленками, идиотские синие кроссовки и черные солнцезащитные очки на шнурке. Он чувствует себя тем двадцатилетнем парнем, которому было страхово в первые разы суваться в такие места, но держал себя он всегда блестяще.
— Да, я Арсений, но ты не привыкай, скоро на свое место я поставлю другого торгаша, мне и без того работы по горло. Итак, запоминай. Я папочка всего этого бардака, поэтому, малыш, лови новый прайс-лист. С тебя двенадцать штук. Теперь за долги всеми любимого и обожаемого Макара, который доставил мне кучу проблем, будут расплачиваться его же торчки. Уяснил? Платишь или валишь в другой район, кукушонок******?
Расценка прайса, которую озвучивает самоназванный папочка, заставляет Шастуна поднять на мужчину ошалелый взгляд, заглядывая в надменное и холодное лицо. Брюнет явно не сидит, наркоманы друг друга за версту чуют. Он хоть и выглядит в край уставшим, с темными мешками под глазами, но вряд ли торчит на чем-то крепче Мальборо. Антон презрительно морщит губы, начиная теряться.
— Ты совсем охеревший что ли? — огрызается Антон, бессильно злясь. Его всегда учили золотому правилу — не кусай руку с едой, не пили сук, на котором сидишь, и прочие мудрости, которые Шастун себе точно уяснил. Но сейчас, когда его начинает ломать на сухую, потому что больше трех суток он ничего не употреблял, привычные и заученные принципы оставляют его, размываясь в мареве тумана, оставляя место раздражению и злобе. — Блять, да что же… — парнишка зарывается лицом в теплые ладони, чувствуя холодные бусинки пота на висках и взмокшую челку, висящую над лбом. Он пару секунд стоит, растирая горящее холодом лицо, а потом подрагивающей рукой тянется к карману, выуживая из него влажные от пота ладоней деньги. Он знает сколько там, но все равно нервно пересчитывает непослушными пальцами, сжимая челюсть до зубного скрипа. — Блять… Слушай, у меня только семерка с копейками. Это же ебанный грамм, ну не будь ты уродом, — Антон моляще смотрит на Арсения, который стоит с каменным выражением лица. Его не должны трогать проблемы клиентов. Они давно бы разорились, если бы все были как Макар, каждый раз по доброте душевной забывая о паре недонесенных тысяч или еще лучше, отвешивая даром.
Антон до последней секунды надеялся, что Арсений будет таким же, как его предыдущий дилер, но стальной тон, высокомерно вздернутый подбородок и насмешливый взгляд, смотрящий на Антона с презрением, ясно дают понять — этот надменный ублюдок, который смотрит на него свысока, будет непоколебим. У Шастуна в голове все мешается, но он четко понимает, что вариантов у него не много: если сейчас же он не возьмет дозу, до другой точки ему не добраться.
Он сгорит от ломки раньше.
— Погоди, погоди, я могу, я… — Антон нервно озирается по сторонам, словно загнанный волком заяц, пытаясь за что-то уцепиться, но на глаза не попадается ничего путного. Он несколько раз подряд облизывает запекшиеся губы, сглатывает часто набегающую слюну и смотрит на перемятые бумажки в руках, которые, кажется, могут спасти жизнь. — Давай, семь сейчас, а пятеру я донесу к вечеру? Я оставлю тебе свой телефон, я не обману, — он судорожно достает из кармана разбитую у угла черную шестерку, протягивая мужчине. Зеленые глаза с чуть расширенными зрачками смотрят на Арсения с лихорадочной надеждой, беспомощно метаясь по его лицу. Попов поджимает уголок губ, смотря на жалкие потуги мальчишки.
Наркоманы всегда так выглядят — жалкие, молящие, униженные.
Особенно жалко они выглядят, когда умирают без дозы, когда ломка кроет с головой, выворачивая косточки наизнанку, кожу обжигает ледяной пот, а озноб пробирается до изношенных внутренностей. Антон сейчас выглядит именно так. Хотя, несмотря на то, что он сидит на игле, его внешность не походит на простых торчков. Глаза полевого ясного оттенка, тонкие, приятно розовые, хоть и искусанные, губы, а на осунувшемся лице проглядываются угловато очерченные, совсем мальчишеские черты, когда-то притягивающие взгляды окружающих. Шастун и сейчас может пользоваться своей очаровательной мордашкой, только вот проблема — чем больше он торчит, тем хуже это работает.
Арсений качает головой, с лукавой улыбкой смотря прямо Антону в глаза. Он про себя посмеивается ядовитым и безразличным смешком. Такова их жизнь. За последние два дня — это не первый наркоман, который недоволен сменой власти, но деваться некуда. Попов показательно вздыхает и морщится, разглядывая жалкое и потерянное существо перед собой. Если бы не почти еще детская мордашка, то этот парень был бы не похож на человека. Сальные, сбитые небрежной копной волосы, неестественная худоба, невооруженным глазом видимая дрожь и покрасневшие слезящиеся от долгого воздержания глаза. Жуткое зрелище, но Попов привык. Попов также привык их не жалеть. Этому пареньку, наверное, лет столько же, как и ему, когда он начинал. Только вот в чем разница: Арсений не скатился во все это дерьмо, навсегда похоронив свою жизнь среди отбросов и каждый день живя только одной мыслью — где бы взять дозу, а этот мальчишка не смог устоять. Это его вина и его выбор, и жалеть тут некого. И так Попов может сказать абсолютно про каждого, беря себя в наглядный пример.
— Ну лады, уговорил. Только учти, если к девяти я не увижу тебя на этом месте с недостающей пятерой, то больше в этом месте тебе не стоит надеяться получить все для удачного передоза. Ты мучительно сдохнешь от ломки на сухую, потому что ни я, ни кто-нибудь из моих, не продаст тебе и миллиграмма, или же кто-нибудь тебе толкнет разбодяженную дрянь, от которой ты откинешься еще раньше. Уяснил? Если бы не твоя симпатичная мордашка, ненадолго сохранившаяся, то я бы даже слушать тебя с этим предложением не стал, — Попов напирает на Антона, подходя к нему ближе и становясь почти вплотную. Его голос — чистая сталь, а глаза, ледяные и властные, смотрят прямо и четко. Антон, даже в таком состоянии, пугается и застывает, словно привороженный слушая мужчину. — Еще месяц и ты потеряешь свое очаровательное личико, так что даю совет, чего обычно не делаю, думай сейчас, где ты будешь брать деньги, чтобы не сгореть от ломки, жалкий ушлепок, — выплевывает Попов прямо Антону в лицо, не отводя взгляд. Рывком забирает деньги с телефоном и молча выходит на лестничную клетку хрущевки.
Антон слышит подобные слова не в первый раз, он к ним привык, и они никогда не трогали его так сильно. Но сейчас, под взглядом пронзительных и уверенных голубых глаз мужчины Шастун теряется, замирая на месте и, кажется, на несколько секунд забывает о изнывающем теле, которое колотит озноб. Парнишка чувствовал его взгляд и его горячее дыхание у себя на щеке. Было ощущение, словно Арсений плюнул ему в лицо, но это были простые слова, пропитанные прямотой, правдой и презрением. Они были как хорошая пощечина или удар по затылку. Они не были отрезвляющими, заставляющими что-то осознать, о чем-то задуматься, нет. Они зацепили, оставляя внутри неприятный и пока еще непонятный Антону осадок.
Парень приходит в себя только когда Арсений уходит. Он ощущает что-то невесомо легкое и приятно шебуршащее в похолодевшей ладони — снег*******. Малюсенький прозрачный пакетик, бережно заклеенный, с белоснежным порошком внутри, немного приставшим к стенкам. Слепая обида улетучивается, образ Арсения и обещание, данное ему, стирается из памяти, заменяясь болезненным предвкушением кайфа.
Правду говорят — никогда не верь слову наркомана.
— Придурок какой-то, — думает он про дилера и проходит в чужую ванную, нашаривая рукой выключатель и щелкая по нему.
Шастун высыпает на старую, наверное, уже неработающую крышку стиралки порошок. Он не будет искать весло********, чистый шприц, он вдохнет, разделив две дорожки. Кокаин — штука универсальная. Паренек, затаив дыхание и пытаясь успокоить пальцы, которые бьет дрожь, высыпает содержимое пакетика на стиральную машинку, предварительно переставив ненужное и протерев поверхность от пыли рукавом толстовки.
Он делит.
Он наклоняется.
Он вдыхает, поочередно зажимая пальцами ноздри.
Спустя семь минут стеклянный, лихорадочный и забитый взгляд оживает, тело расслабляется, плавится, его перестает бить дрожь. Растет возбужденность, хочется говорить, двигаться, смеяться — подскакивает серотонин. Антон отряхивается, шмыгает носом и блестящими, улыбчивыми глазами ищет раковину. Он открывает холодную воду, брызгая себе на лицо, и наскоро пятерней руки расчесывает спутанные волосы.
Парень выходит из дома на улицу, чувствуя приятные солнечные лучи и разглядывая прохожих. Силы бьют через край, и он не задумывается, что будет делать, когда через полтора часа действие дозы окончательно пройдет и ему больше негде будет взять денег.
Масса* — большое количество наркотиков;
Центр** — локтевая вена, находящаяся в локтевом сгибе;
Лекарство*** — одно из названий наркотика;
Купец**** — крупный продавец наркотика, общающийся не с наркоманами, а с барыгами;
Гонец***** — одно из названий мелкого торговца наркотиками;
Кукушонок****** — малолетний наркоман;
Снег******* — одно из названий кокаина;
Весло******** — ложка, в которой разводят водой порошок наркотика.
***
В половине десятого Шастун снова оказывается у поломанной подъездной двери коричневой хрущевки. Он опоздал почти на полчаса, в его кармане только две тысячи с копейками, которые он утащил в продуктовом магазине из кармана зазевавшегося мужчины прежде, чем охранник вывел его оттуда, до синяков сжимая предплечье и грозясь вызвать полицию. Он сразу замечает Попова, смиряющего его злым взглядом за то, что заставил ждать, и, опуская голову вниз, закрывая лицо кучерявой челкой, подходит к мужчине, протягивая в руке несколько смятых купюр. Антон не говорит, что там не хватает, он лишь молча надеется, что Арсений не будет пересчитывать. В конце концов, какое ему дело до этой несчастной тысячи, которая для него абсолютно ничего не значит?
Попов раздражен. Его до бешенства разозлил этот сопляк с протянутой мелочью в руке, чей телефон сейчас он сжимает в ладони. Спустя полчаса он наконец-то является с накинутым на голову капюшоном и чуть сгорбив спину. Арсений бесится еще больше, в его глазах пламенеет дикая злость, губы неосознанно морщатся, и руки чешутся от желания дать этому мальчишке по лицу. Протянутые бумажки со сверху накиданными монетками просто добивают. Арсений вспыхивает, позволяя злости выйти наружу.
— Ты что, блять, думаешь, дурачка нашел?! Я не ясно выразился, или в чем дело? — Арсений рычит и с размаху бьет Шастуна по руке с протянутыми бумажками. Бурлящая злость бьет ключом наружу, застилая глаза гневом. Мужчина хватает Антона за горячую шею и отводит назад, с силой пригвождая к стенке в пустом коридоре. Наркоманы всегда слабые, вялые и почти безразличные, кроме тех случаев когда им нужна доза, или они уже под ней. — Даже не пересчитывая твои несчастные пожитки, я с уверенностью могу сказать, что тут не наберется даже трешки. Ты меня, блять, совсем за идиота держишь, огрызка кусок?! — Попов по-змеиному шипит, впиваясь в Антона горящими глазами и цепкими пальцами, а потом взрывается, переходя на крик, насквозь пронизанный презрением.
Антон не знает, отчего ему больнее — от крепкой хватки или от взгляда голубых глаз, пропитанного отвращением. Его сердце и так частенько стучит как бешеное, работая наизнос и пытаясь разорваться от вида очередной наркотической галлюцинации, а глаза, обрамленные светлыми трепещущими ресницами, распахиваются еще шире, когда он оказывается крепко и больно вжатым лопатками в стену разъяренным мужчиной.
— Пусти, — сипит Шастун, чувствуя сдавленную боль в горле, словно легкие высыхают. Он поднимает руку, хватаясь окольцованными дешевым металлом пальцами за чужое запястье, тщетно пытаясь выбраться из цепкой хватки. В сердце селится настоящий ужас. Он никогда не попадал в неприятности, не ввязывался в досадливые истории, не сосал за дозу и не отдавался за деньги. Полгода назад он был близок к этому, но на его удачу ему встретился добродушный Макар, который почти даром позволял расслабляться, заставляя забыть подобные мысли. Можно сказать, что Шастун был из тихих, не считая зудящего желания в периоды ломки. — Пусти… Если ты меня тут задушишь, из меня деньги не посыпятся, — сдавленно и зло шепчет Антон, чувствуя как в виски лупит кровь, а голова тяжелеет. Он дергается, пытаясь скинуть чужую руку с горла, но не выходит, и ему остается только хватать спертый воздух запекшимися губами. — Отпусти, пожа… — перед глазами стелется мягкое марево, и Антон из последних сил стучит по руке Арсения, которая стальной хваткой сжимает его шею.
Попов хищно щурится, с интересом рассматривая бессильного в своих руках мальчишку, который напоминает перепуганного зайца-русака в когтях коршуна.
Арсений солжет, если скажет, что ему не нравится.
Ему нравятся глаза, залитые ужасом. Они напоминают августовские поля и переполнены необъяснимой чувственностью, красотой и детской простотой. Его глаза ярко выделяются на бледном, осунувшемся лице, и Арсений думает, что они не должны принадлежать такому ушлепку и торчку, как Шастун. Он с распаленной ненавистью оглядывает все его лицо, не обращая внимания на потуги парня скинуть с себя удушающие руки. Мужчина смотрит на его тонкие, широкие и искусанные губы, видит кругловатый разлет светлых бровей, когда мальчишка с трудом хватает живительный воздух. Он чувствует слепые касания горячей руки и холодных колец к своей, разгоряченной злобой и переполненной силой, кисти, и ее словно обжигает, оставляя ледяные прикосновения.
Арсений разжимает пальцы, но все равно продолжать держать парнишку за горло. Еще несколько секунд он смотрит ему в лицо, с нечеловеческой силой пригвождая к стене, а после, с силой кидает его на пол, носком кроссовка пиная ему в лицо раскиданные деньги.
— Какого черта ты творишь, жалкое ничтожество? Ты решил, что можешь нарушать мои условия?! — Арсений снова продолжает орать, не боясь быть услышанным. Здесь всем уже наплевать. Его голос ненавидящий, громкий и резкий. У Антона начинают слезиться глаза, он сипит, не имея возможности вдохнуть воздух полной грудью, которую, кажется, сдавило тяжелым прессом. Он задыхается и раздражается звонким кашлем, инстинктивно отползая назад и сжимаясь, словно щенок, забитый в угол, где пытается спрятаться от ударов нерадивого хозяина, тихонько поскуливая.
— Ты больной что ли?! У меня нет больше денег, нет! — в ответ Арсению кричит Шастун, чувствуя как дрожат губы, а в глазах появляется тоненькая стенка слез, которые он трет замызганным рукавом толстовки. Он торопливо подскакивает на ослабевшие ноги, чувствуя, что его немного ведет, а в глазах стоит острая резь. Горячие дорожки слез текут по щекам из раздраженных глаз, сливаясь на подбородке, и парнишка чувствует яркую злость и нервозность, которые возникают благодаря действию ушедшей дозы. — Верни мне телефон, я принес деньги, там было около трехи, — тише произносит Шастун, вскидывая рукой в сторону разбросанных денег. Его начинает трясти от холода и злости, и он сжимает кулачки на руках так, словно смог бы ударить Арсения или дать ему достойный отпор. Попова пробивает улыбка от вида показной самонадеянности и уверенности мальчишки, который вскидывает головой, сжимает руки и смотрит прямо и вызывающе, потому что мужчина видит страх и осознание поражения в покрасневших глазах.
Вся его напускная решимость и то, как нелепо он храбрится, по-настоящему смешит Арсения, который теперь стоит спиной к Шастуну, сложив руки на груди и начиная приходить в себя. Мужчина, до этого пытаясь сдерживаться, щуря глаза и кусая губу, теперь начинает тихонько смеяться, резко поворачиваясь к Антону, оказываясь слишком близко.
— Ты что? Ты что, плачешь что ли? Боже, какой ты жалкий, — открыто улыбается Арсений, весело насмехаясь над парнишкой, пока его глаза излучают лукавый смех и отвращение. Антона до глубины души задевает чужая издевка, и он сжимает зубы, пытаясь не расплакаться от обиды. — Сколько тебе лет, малыш, что ты позволяешь себе так бесстыдно разрыдаться при постороннем? Не стыдно, нет? — Попов сверкает своими ослепительными зубами, качая головой, и достает разбитый шастуновский айфон из заднего кармана джинс. — Около трехи — это не пять штук, Шастун. Я не верну тебе телефон, пока не увижу еще одну, ясно? Доставай где угодно. Проблемы моих клиентов меня не трогают. Главное в наших отношениях махил* — ты мне деньги, я тебе дозу, сегодня вон, видишь какой добрый, даже вещами взял. Или это слишком сложная схемка для твоего убитого мозга? Я уж тогда и не знаю, как тебе проще объяснить.
— Да блять, да нет у меня денег! Понимаешь, нет! — взрывается Антон истеричным голосом и резко подается вперед, пытаясь выхватить свой мобильник из чужой руки. Но эффект от ушедшей дозы дает о себе знать и паренек запинается о пол, промахиваясь рукой и даже близко не касаясь Арсения. Вялость, слабость и кроткие судороги в конечностях — одни из основных последствий принятия дозы.
— Ну, ну, тише, — с насмешкой и издевательской лаской тянет Попов, улыбаясь змеиной улыбкой. Он снова разражается задорным хохотом. Его скорее забавляет этот жалкий мальчишка, чем раздражает. На самом деле ему ничего не стоят эти несчастные несколько тысяч — сущий пустяк, он может и за свой счет, если захочет покрыть эту малюсенькую неустойку. Тут дело в другом — дашь слабину, и эти существа, живущие ради порошков, колес**, антрацитов***, кислот**** и прочей дряни, убивающей организм, сядут тебе на шею, почувствуют себе равным. За десять с лишком лет Попов уяснил себе это лучше, чем дважды два.
— Тебе жалко эти ебучие две штуки? Тот бутор*****, который ты мне толкнул, не стоит и половины всей суммы!
— Тот бутор — это то, что толкал тебе твой ненаглядный Макар. Он не стоит и косаря, а то, что сегодня принял ты, качественнее в тысячу раз. А Илюха Макаров тоже, как выяснилось, сидящий, сливал половину товара на себя, поэтому сейчас такие расценки. И вот когда его долги окупятся за счет таких, как ты, я скину ценник на дозу. Хотя, чего я тут распинаюсь, ты, скорее всего, даже до этого не доживешь, куда уж… — Попов заканчивает с чуть сведенными бровями и строгостью во взгляде, больше не веселясь.
Шастун начинает бессильно злиться. Он зыркает на Попова зелеными глазами, в которых стоит ненависть и тщательно скрываемая обида. Он внимательно вглядывается в глубину ледяных глаз мужчины, словно пытаясь там что-то отыскать. Антон не думает, что заслуживает чего-то большего, чем это съедающее и прямое отвращение в глазах напротив и такие же слова в свой адрес, но этот высокомерный ублюдок обращается к нему так, словно он не человек, и это задевает. Шастун пытается разглядеть в нем хоть каплю человечности и понимания, задумываясь, такое же ли у мужчины ледяное сердце, как и глаза. Он ведь даже не знает Антона. Он нихрена не знает о тех людях, которых каждодневно поливает грязью и смотрит свысока, как на ничтожных червей. И Антону становится мерзко — от этой ситуации, от его беспомощного положения в ней, от этого мужчины и от самого себя, потому что он будет вынужден терпеть такое отношение.
Потому что он — зависимый.
— Да пошел ты нахуй, — с чувством выплевывает Антон. Его голос переполнен дрожащей злобой, и он в упор смотрит на Арсения, сжимая челюсть. — Можешь засунуть себе его в задницу, мне класть, — паренек проговаривает это стальным, уверенным и правдивым голосом, резким кивком головы указывая на сотовый в руке у Попова и ясно давая понять, что больше не будет под него прогибаться. Дилер задрал цену до потолка, заставляя и обрекая людей, живущих и без того в хреновых условиях, расплачиваться за долги сидевших барыг.
Парнишка уверенно, пусть и немного боязливо, поджимает уголки губ, смотря на Арсения глазами, переполненными такими презрением, словно это Попов жалкий наркоман, не знающий где взять денег, и желанием поскорее убраться отсюда, чтобы больше никогда не встретить этого человека. Не надо большого ума и уж тем более силы, чтобы отобрать у торчка, едва отошедшего от дозы, сотовый. Он, наверное, сейчас гордится собой, усмехаясь своей лукавой улыбочкой, что появилась такая возможность унизить малолетнего паренька, сидящего на игле, и ощутить свое превосходство. Возможно, через пару дней, когда Шастун будет ловить отходняк, он пожалеет о своем решении кинуть дилера, но сейчас ему наплевать. Парень, не дожидаясь ответа, разворачивается, низко опустив голову, и выходит из злосчастной квартиры, чувствуя как слабые ноги шатает.
Арсений удивляется такой реакции паренька. Он смотрел ему в глаза, когда тот грубо высказал ему то, о чем думал, и лукаво щурился, внимательно разглядывая его лицо. Сейчас Попов ухмыляется одним уголком губ и поднимает бровь, что-то про себя решая. Мужчина видел, что этот мальчишка еще не опустился так глубоко на дно и не растерял последние человеческие достоинства. Да и если приглядеться, то кучерявый паренек не так плох — высокий, чересчур худой, довольно-таки симпатичный, имеет свое мнение и, кажется, еще не продал душу за пакетик барбадоса******.
А еще Арсению кажется, что у него красивая белозубая улыбка. Он отчего-то подумал об этом, когда паренек морщил уголки губ.
Но это уже лишнее.
— Постой, — окликает быстро удаляющегося паренька Попов, выходя на лестничную клетку. Тот останавливается в пролете, смотря на мужчину раздраженным и обиженным взглядом. — Сколько ты уже употребляешь? Я не ожидал от тебя такого поступка, серьезно. Те, кто торчат больше двух лет, обычно не имеют способности не то что сопротивляться, они даже своего мнения не имеют. Не скажу, что беру свои слова обратно, но признаю, ты меня удивил, — становясь напротив Антона, мужчина протягивает ему его побитый смартфон и по-доброму улыбается, совсем недолго, всего на секундочку. — Считай, что твой долг прощен, забирай телефон. Это первый и последний раз, так что учти: на уступки я больше не пойду. Мои расценки ты знаешь — решай, будешь у меня закупаться или на другую точку свалишь. Счастливо, — махает рукой Попов, усмехаясь напоследок, и задорно подмигивает теперь уже удивленному Антону. Он обходит его и быстро спускается по лестнице, нацепляя на глаза очки, хотя на улице уже стемнело.
Антон поджимает губы, стыдливо опуская голову. У него хватило смелости на такой поступок только благодаря дозе, которую он забрал у Арсения ближе к вечеру. Его хоть отпустило спустя полтора часа, но чувство, что горы по колено, еще осталось. Это только первое время, потом будет хреново, если он не найдет еще, но сейчас ему наплевать. Антон на протяжении трех месяцев употребляет снег, чаще всего вдыхая, реже — вливая, но с этим сложнее, особенно когда руки ходуном ходят, а зуб на зуб не попадает. И снова спасибо ебучему Макару.
На самом деле, кокаин не самая страшная дрянь, которую нюхает Шастун.
До тех пор, пока он не подружился с Макаром, парень крепко сидел на коксе — дрянь дорогая, эйфория хоть и сильная, но краткосрочная, в разы возрастает активность и подъем настроения, но когда он отпускает начинается настоящая пытка — тревога, тремор, теплая тошнота, и главное — адская ломка, потому что кокаин является веществом, вызывающим сильнейшую, как психическую, так и физическую зависимость. Начал он с крошечных меловых дорожек, понимая, что каждую неделю надо повышать дозу, потому что становится мало.
А потом Макар плавно пересадил его на метамфетамин.
Наркоманы, сидящие на нем подыхают дольше и мучительнее. Приход начинается в первые пять минут, его действие длится от трех часов до нескольких суток, а чувство кайфа зашкаливает, блаженством наполняя все тело. Из минусов можно вынести сильнейшие галлюцинации и тяжелейшую ломку.
И Шастун может с уверенностью сказать — он крепко сидит на нем.
Его действие похоже на кокс, но в несколько раз сильнее и дольше. А еще дешевле, примерно в половину той расценки, какую поставил на кокаин этот хмырь Попов. Сегодня Шастуну нужно было немного оклематься, чтобы подзаработать денег. Он не мог несколько дней подряд проваляться в метамфетаминовой отключке, поэтому взял кокс. Он дает невероятный подъем энергии и сил, но не надолго, и у Шастуна еще остались крупицы этого блаженства.
На самом деле, история его зависимости от наркотических веществ проста и смешна до слез. А еще банальна и очень глупа. У Шастуна было все — семья, с любящей мамой, хорошие оценки в школе, милая девушка, место в футбольной команде института, а главное — у него было будущее. Он был замечательным мальчишкой с солнечной, широченной улыбкой и кучерявыми светлыми волосами. Он блестяще закончил старшую школу, получив бюджетное место в одном из престижнейших институтов города. А потом все пошло к ебеням. На втором курсе парень не выдержал нагрузки. Он не справлялся, и страх потерять все, к чему так долго шел, за что его уважали и, как ему казалось, любили, перешел все границы. Мальчишка начал принимать допинг, чтобы совместить работу и учебу. Сначала это были белые кругляшки в сомнительных баночках, дальше психостимуляторы, затем кокс, а потом появился добродушный Макар, подсадивший его на скорость и помогающий ему терять человека.
Кстати сказать, очень удачно.
Махил (макил)* — процесс обмена;
Колеса** — любые препараты в виде таблеток;
Антрациты*** — общее название сухих кристалических наркотиков;
Кислота**** — наиболее распространенное название ЛСД;
Бутор***** — 1) наркотик смешанный с чем-либо или грязь, находящаяся в растворе или порошке наркотика, 2) наркотик низкого качества;
Барбадос****** — героин;
***
Наркотики — способ удержаться на волне, получить дозу искрящегося счастья и наркотический экстаз. Сначала это был легкий способ заработать больше, не выбиваясь из сил и все успевая. А потом Антон упустил момент, когда деньги, заработанные на подарок маме, на цветы для девушки, на свои брендовые шмотки, быстренько превратились в сумму, которая нужна на следующую дозу.
Шастун быстро вылетел из университета в конце второго курса, скатившись в оценках, а в апреле уже совсем переставая посещать занятия. И сейчас от подающего надежды золотого мальчика с невероятными зелеными глазами, лучшего сына, хорошего друга и парня не осталось ничего. Один только внешний — блеклая оболочка — отпугивает приличных работодателей, сидящих в миленьких офисах, и еще до того, как Шастун готовится переступить порог, они уже знают, какой дать ему ответ. И этот ответ всегда — нет. Из-за этого парнишка все время и силы, подаренные дозой, тратит на работу в дрянных забегаловках, вкалывая на должностях уборщика, мойщика, грузчика, хотя должен был стать высококвалифицированным менеджером.
Антон предпочитает снюхивать дорожки измельченных кристаллов, но чтобы эффект был ярче, приход быстрее, а аут* достигал грани, когда блаженство льется через край и сложно отличить реальность от фантазии, метамфетамин нужно либо багрить**, либо вливать. Но Шастун считает, что никогда не опустится до иголок со жгутами, хоть это и не звучит правдиво и сейчас кажется слишком зыбким и ненадежным, ведь когда-то мальчишка был уверен, что никогда в жизни не станет наркоманом.
Он был уверен в этом, когда смотрел на убитых ублюдков на улице, хохотавших во весь голос и слабо державшихся на своих двоих, идя вечером с мамой из продуктового.
Но у жизни, видимо, были другие планы.
Отсутствие сна, вызванное препаратами, позволило браться за любую подработку круглосуточно, поэтому, когда в следующий раз он вылавливает Арсения, чтобы взять желанную дозу мета, на которую он работал несколько дней, в его переднем кармане не сменной толстовки лежит ровно десятка (как ни крути — лед*** дешевле кокса). Синеющие круги под глазами Шастуна пугают, а его лицо еще больше осунулось, словно кто-то каждодневно обтесывает мрамор резкими размахами. Взгляд зеленых глаза совсем как у умалишенного — бегающий, болезненный, с чуть расширенными зрачками, а его самого не хило бьет озноб, будто в лихорадке. Может быть, если бы парнишку не жгла изнутри ломка и он не был бы третьи сутки на ногах, он бы вспомнил, что ему нужно отложить деньги на оплату съемной квартиры, но ведь есть перспектива получше — купить дозу, чтобы потом поднять еще больше бабла, и все будет хорошо.
Арсений не соврал. Он действительно продает стоящую дурь, потому что Шастун помнит, как чувствовал себя на измене****, и он ловил хоть и нечеткие, но реальные глюки. Антон дважды ощущал рой маленьких, но тяжелых жучков, бегающих прямо под кожей и пока не имеющих доступ внутрь организма.
Парнишка протягивает Арсению сложенные вдвое бумажные деньги мелкими купюрами, и рукав толстовки в катышках ползет вверх, обнажая белоснежную кожу руки, расчесанную до содранных царапин с туго проступающей высохшей кровью. Антона не особо волнует, как он выглядит. Моется он редко, только при первом приходе на подработку, чтобы точно взяли, волосы постоянно сальные и сбитые, а одежда заношенная. Он помнит, что раньше был красивым — когда-то ему об этом часто говорили. Но сейчас его внешний вид — последнее, о чем он думает, потому что зависим от желания вдохнуть в себя белый порошок.
— Чего ты пялишься? Берешь, нет? — нервно спрашивает мальчишка, ежась и передергивая плечами. Его речь тихая, насквозь пробитая дрожью, и он нетерпеливо сует Попову деньги, желая забрать товар и убраться отсюда. Ему надо отдохнуть, окунувшись в марево дурманящего и веселящего тумана.
Попов так же, как и Шастун крутится всю неделю, ложась не больше, чем на четыре часа в сутки и выпивая слишком много крепкого черного кофе без сахара. Помимо новой точки, где он временно барыжит, у него остается своя точка, где все заметно расслабились, почувствовав вольную, и начали налаживать свой бизнес. А безнаказанным это оставить было нельзя, особенно, когда ты сам работаешь на важных людей, многим рискуя и ставя под сомнение свою репутацию. Мужчина об этом думал не долго. Все виновные шавки, почувствовавшие себя королями и ощутившие мнимую свободу, были наказаны очень любопытным способом — юбицумэ***** -, хоть и не совсем добровольным. Поэтому сейчас у Попова в спортивной сумке помимо различной дряни, распиханной по углам, валялось несколько остывших частей тела. Один закоченевший кусок выпал по неосторожности, когда Арсений рылся в сумке, ища завалившийся пакетик кристаллов для Шастуна.
— Блять, — тихо ругает себя Арсений и быстро поднимает его, закидывая поглубже в сумку, под слой одежды. Еще не хватало оставить улики, да к тому же такие веские, что их всех разом загребут, если вдруг что. Попов быстро берет у Антона деньги, пересчитывая шелестящие в пальцах бумажки, и отдает парню пакетик, небрежно и скоро суя купюры в карман штанов. — Молодец, малыш, папочка доволен, вся сумма да еще и сразу. Если так пойдет и дальше, то все предыдущие растраты быстро окупятся, — посмеивается Попов, кидая Антону лукавую ухмылку.
— Ты мне не папочка, — огрызается Шастун, несмело таращась на сумку у дилера в руке. Он решает, что отрубленная конечность — простой глюк от отходняка и недосыпа, так что быстро пихает пакетик с порошком в карман штанов и уходит в противоположную от Арсения сторону.
Аут* — состояние сильного наркотического опьянения;
Багрить** — курить наркотики;
Лед*** — одно из названий метамфетамина;
Измена**** — настороженность, подозрительность, чувство страха;
Юбицумэ***** — добровольное отрезание себе фаланги пальца в знак преданности (практикуется членами преступных сообществ при нарушениях средней серьёзности, при первом проступке ампутируется фаланга мизинца).
***
Препарат, как и предполагалась, не отпускает на протяжении двух суток. Первый день Шастун сидит в своей съемной хате на кухонном желтоватом линолеуме и ловит сильнейшие галлюцинации. Он испытал паническую светобоязнь, полную потерю ориентации в пространстве и ужасающие звуки и видения, вызванные действием превышенной дозы качественного мета. Второй день парень пытался работать, но его за шкирку выкинули с заправки, где он заправлял машины. Его лицо было чудовищной бледности, а зрачки лезли на лоб. Ему привиделись люди в костюмах, которые пришли за ним. На третий день он приходит на точку — на этот раз местом встречи дилера и клиента стал заброшенный цех с провалившимся полом на третьем этаже. У паренька в кармане меньше шести тысяч, лежащих вместе с квитанциями о квартплате. Он не знает, на что надеялся, когда шел сюда, Арсений четко дал понять, что поблажек больше не будет. Помимо бумажек у него в пакетике лежат крупицы порошка, которые он снюхивает прямо здесь, сидя на бетонном полу, заваленном битыми крошками стекла, пыли, обломанных досок.
Доза маленькая, ему ее уже не достаточно, но спустя семь минут его все-таки накрывает.
Через полчаса Шастун на четвереньках ползает по грязному полу, его сердце колотится, а в стеклянных глазах стоит животный ужас и паника. В здании еще два торчка, тоже ждущих дилера, с такими же пустыми глазами — один совершенно невменяем, находясь в бейте*, другой, сидя на полу, раскачивается всем телом, спасаясь от своих галлюцинаций. Антон, ничего не осознавая, подползает то к одному, то к другому, истошно умоляя помочь согнать то, что по нему ползает. Сознание мутится, здравые мысли напрочь отсутствуют, и он уверен, что эти люди его слышат, но нарочно игнорируют, словно он пустое место, и парнишка начинает кричать, захлебываясь словами, в безрезультатной попытке достучаться.
На самом деле он цепляется не за них, а за бетонные столбы, подпирающие потолок верхнего этажа, потому что помраченное сознание уверено, что это человеческие фигуры.
Арсений паркуется недалеко от цеха, и, выходя из машины, слышит ужасающие вопли, переполненные невыразимым страхом и страданием. Около здания почти нет жилых домов, да и райончик, в котором оно стоит, так себе, поэтому эти нечеловеческие звуки и сомнительные люди, ошивающиеся здесь, мало кого удивляют, а Попова так тем более.
Мужчина быстро проходит через обрушенный в некоторых местах каменный забор, обросший молодыми деревцами и кустами. Он старается не привлекать лишнего внимания, хотя вряд ли кто-то обратит его на обычного паренька в спортивных штанах с синими полосами по бокам и черной футболке с дурацкой надписью. Подростки часто ошиваются в подобных местах, которые вечно подогревают интерес. Да и сохранился Арсений очень даже не плохо.
Заходя в здание, громкость криков увеличивается, иногда прерываясь на несколько секунд. В ней мешаются невнятные слова и плач. Попов понимает, что это один из его клиентов в этой точке, и страдальчески сводит брови к переносице, удрученно и ненавистно качая головой.
Как же меня задолбали эти в край объебанные торчки. И как с ним в таком состоянии о чем-то разговаривать? Надо срочно искать кого-то на это место.
Дилер поднимается на второй этаж, откуда доносятся вопли и видит знакомого паренька, жмущегося к каменному, холодному столбу и цепляющегося за него руками, словно это последняя надежда, которая у него осталась. Арсений направляется к парню, тяжело вздыхая, и встает рядом с ним, хмуря брови.
— Кому-то здесь очень плохо? Добрый дядя доктор принес волшебные таблетки и готов угостить ими за двенадцать штук, — мягко и издевательски тянет Арсений, подтягивая штаны на коленках, чтобы сесть на корточки. Мужчина, оказавшись ближе к Антону, убирает с его глаза нависшую растрепанную челку, чтобы заглянуть в глаза, проверить состояние. Зрачки широкие, взгляд перепуганный, а на висках выступает пот.
— Сеня, — громко выкрикивает мальчишка, и Попов теряется — его уже сто лет никто так не звал. Шастун хватается за его руки мертвой хваткой и тянет мужчину к себе ближе, продолжая напугано бегать глазами по сторонам за спиной Попова и трястись от испытуемого страха. — Сень, пожалуйста, пожалуйста, убери их с меня, они везде, Сеня, — Антон кидается на Попова, с силой сжимая его руки. Его голос молящий, а взгляд совсем безумный. Он с трудом, но все-таки фокусируется на мужчине, потому что только он виднеется четким силуэтом на фоне плывущей комнаты и черных точек, которыми покрыта кожа Шастуна.
— Блять, — шепотом ругается Арсений, чувствуя цепкую хватку на своей руке. Он немного пугается такого зрелища. Несколько лет мужчина не видел зависимых наркоманов в момент прихода, потому что контактировать с ними не являлось его работой. Поэтому сейчас он теряется, широко распахнутыми глазами смотря на Антона, которого бьет холодная дрожь. Парнишка и до этого выглядел отвратительно, но сейчас его вид напоминает живого мертвеца или умалишенного, который намерен заморить себя голодом.
— Арсений, пожалуйста, я не могу, не могу! Они здесь, видишь, ты их видишь?! Он хотят пробраться мне под кожу, они уже там! Я не могу их остановить, видишь? Ты должен мне помочь, я не могу, ты должен! Помоги мне, помоги мне, Сеня, помоги, пожалуйста, останови их! — Антон не дает возможности сказать хоть слово, с нечеловеческой силой притягивая руку Попова к себе. Он истерично кричит, часто повторяясь в словах, а по щекам текут слезы ужаса. Только сейчас Арсений замечает расчесанные ногтями белоснежные запястья, и такую же содранную в кровь кожу на шее. Попов никогда не признается, но холодный ужас пробивает насквозь от вида невменяемого мальчишки. Это ужасное зрелище, он давно такого не видел, потому что если в сознании, не затуманенном наркотическими веществами, ты понимаешь, что это всего лишь плод твоего воображения, которым ты можешь управлять, ты понимаешь, что это нереально. Но если сознание охвачено метом — оно отключается, стирая грань между вымыслом и реальностью. Все твои страхи кажутся живыми и реальными настолько, что ты не в силах контролировать животный ужас, сходя с ума от страха и страдания.
— Антон! Антон, успокойся, это галлюцинация, ничего этого нет! — кричит Арсений, вырывая свои руки и хватая парня за запястья, сильно сжимая, чтобы тот больше не трогал свою кожу. Мальчишка не слышит Попова продолжая тянуть руки к своим запястьям и судорожно бормотать слова мольбы, пока в застывших глазах стоит ужас. Арсений, не долго думая, отпускает одну его руку, перехватывая другой рукой худые кисти Антона, и с рассчитанной силой залепляет ему звонкую пощечину, которая должна была хоть немного заставить прийти в себя. — Этого всего нет! Слышишь, Антон, нет!
Мальчишка замирает, часто моргая и глядя на Попова широко распахнутыми от неожиданности глазами, цвет которых слишком зеленый, а зрачки слишком широкие. На заброшенном этаже наконец-то нависает тишина. Антон сидит молча еще несколько секунд, тараща взгляд на мужчину, а после чувствует невыносимый зуд в руках, отдающий звонкими стежками боли. Он медленно высвобождает руку из ослабленной хватки Арсения и тянется к сгибу локтя, где кожа расчесана в кровь. Шастун выглядит притихшим и испуганным, теперь испытывая немой ужас. Он старается молчать и все делать тихо, будучи уверенным, что тогда мужчина его не заметит. Он вжимается в тот же столб спиной, застывая и не отводя глаз от Попова. Ему кажется, что он сможет так спрятаться, раствориться, слиться, и его потеряет из виду строгий, враждебно настроенный, как ему кажется, взгляд голубых глаз.
Антон впивается пальцами в кожу, с силой вжимая в нее ногти. Царапины ноют звонкой болью, а под ногти забилась засыхающая кровь. Он думает, что нужно найти что-то острое и большое, чтобы распороть руку и выпустить их наружу. Парнишка начинает скользить сосредоточенным взглядом по полу, а после, понимая, что все плывет перед глазами, он опускает руки на холодные, засоренный полы, шаря руками в поисках какого-нибудь предмета. Он снова опирается на четвереньки и отползает от Арсения, уверенный, что тот его не заметит, если он будет вести себя тихо.
Мужчина ошалелым взглядом наблюдет за мальчишкой, а после тяжело вздыхая и вскидывая брови, поднимается на ноги. Он садится на пол, только уже спиной к несчастному столбу, опираясь на него, и хватает Антона за предплечье, с силой подтягивая под руку к себе. Дилер поворачивает его к себе лицом и усаживает на свои ноги. Одной рукой он перехватывает Шастуна за поясницу, а другой укладывает его голову на свое плечо, перебирая грязные волосы на загривке и крепко прижимая к себе за спину.
— Тихо, тихо, хороший, успокойся, тише, все в порядке, — мягко шепчет Арсений, успокаивающе массируя пальцами чужую голову. Он понимает, что объяснить что-то в край обдолбанному наркоману, который ни на что не реагирует — практически невозможно. Так что лучше просто переждать волокушу**.
Парнишка не закрывает широко раскрытые, озирающиеся глаза ни на секунду, пытаясь вслушаться в тихий шепот на ухо. Он ни слова не понимает, но сам перестает кричать и бормотать невнятные мольбы. Здравые мысли в голове у Шастуна разбегаются, иногда освещая сознание безумными идеями, и от них он начинает трястись еще сильнее, дергаясь всем телом, чтобы вырваться из арсеньевских рук и осуществить задуманное. Попов в эти моменты сжимает теплое кольцо еще крепче, иногда раскачивая Антона, словно маленького ребенка, и шепчет что-то однообразное, но очень теплое ему на ухо. Тогда Шастун затихает, впиваясь пальцами в плечи Арсения и смотря немигающим взглядом вдаль.
Кисти рук зудят, конечности подрагивают, глаза становятся покрасневшими, а галлюцинации мучают еще полтора часа, в течение которых Антон крепко жмется к теплому Арсению, сжимая в дрожащих пальцах его футболку. Попов смиренно сидит, поудобнее привалившись спиной к столбу, и держит в своих руках мальчишку, хотя ноги уже затекли, и свободного времени у него не так много, но он не может бросить его одного бороться со своими видениями. Его мягкий шепот стихает, и остаются только размеренные и осторожные касания пальцев в спутанных волосах, дарящие успокоение. Антон ощущает это очень смутно, но на периферии сознания проскакивает мысль, что от этого хорошо, а еще, что он не мыл голову бог знает сколько времени, и его волосы наверняка жутко сальные и небрежно сбитые в одну склоку.
Одна из основных отличительных черт мета — продолжительность действия. Метамфетамин держит дольше многих препаратов и ярче в разы. Антон не чувствует времени в таком состоянии, да что там времени, он себя с трудом ощущает, что уж говорить о окружающем вокруг него.
Спустя два часа его понемногу начинает отпускать. Он чувствует ткань футболки под своими пальцами и с трудом может шевелить запекшимися губами, потихоньку приходя в себя.
— Почему ты не свалил? — едва ворочая языком спрашивает Антон, чувствуя возле себя теплое тело Арсения и не торопясь от него отрываться. Арсений сам не знает почему. Не знает, почему сидит с заброшенном, опустевшем цеху, привалившись спиной к холодному столбу. Не знает, почему он держит в своих руках так крепко этого обдолбанного мальчишку, шепча на ухо успокаивающие слова и расчесывая своей рукою его грязные волосы.
Мужчина облегченно выдыхает, кротко улыбаясь, только заслышав севший, совсем тихий голос Антона.
— Ты… Мне жалко тебя. Я замешан в обороте наркотиков с двадцати лет и мог стать таким, как ты, один только раз занюхав дорожку или закинувшись колесами, и я не понимаю, Тох, ты же был неплохим парнем, судя по информации, которую я на тебя брал у Макара. У тебя в жизни было все то, чего так хотелось добиться мне, но никак не выходило, а в итоге сторчался ты, а не я. И, блять, я ни с кем не разговариваю по душам, но, Антон, я просто тебя не понимаю, — тихо объясняется Арсений, продолжая гладить Шастуна по волосам, прижимая к себе, словно в трансе, даже не думая расцеплять рук.
— С двадцати, — потерянно повторяет Антон, сильнее прижимаясь к Арсению. Он неосознанно обвивает его руками, только теперь это не желание спастись от ужасов, пришедших в момент прихода, а что-то непонятное, но очень приятное и теплое. Антон давно не чувствовал человеческого тепла, и то, как Арсений его обнимает, заставляет чувствовать себя по-настоящему защищенным.
Когда Антон обвивает его торс худыми руками, Арсений шумно выдыхает и расслабляется, начиная поглаживать его спину и чувствуя под ладонью выпуклые перекаты на позвонке. Последний раз его родные обнимали его на Новый год, четыре года назад, когда руководство сверху дало небольшой отгул. Попов сдавленно дышит, не желая отпускать мальчишку, потому что его объятия ощущаются до невозможности правильными и родными. Было бы лучше, если бы они обнимались полулежа на диване перед телевизором в домашней обстановке, а не в запыленном цеху с облупленными стенами, куда временами заходят наркоманы и где можно найти шприцы и засохшие лужи рвоты. Но это лучше, чем ничего, и Арсений с трудом признается себе, что ему здесь, с ним, хорошо.
— Я не собирался сторчаться, Арс, просто… Просто так получилось, — тихо отзывается Шастун, не зная, что сказать в свое оправдание. Он ведь правда не думал тогда, что все может закончится этим. Арсений кротко и горько улыбается той детской наивности и смущенному тону Антона. — А вы что, собираете информацию на своих клиентов? — задает вопрос Шастун, пытаясь сосредоточиться на разговоре, потому что кровь в голове продолжает шуметь, а тело неосознанно дергается в судорогах. Ему тяжело концентрироваться и нужно просто молча посидеть, может быть, даже лучше прилечь и попробовать поспать, но он всеми силами старается слушать обнимающего его мужчину. С ним давно просто так не разговаривали нормальные люди, у которых жизнь не ограничивается поиском дозы, а голос Арсения такой мягкий, настоящий и простой, что хочется слушать только его. Ему звонит иногда мама, пытается достучаться отец, но ему стыдно даже услышать их голос и показать то, во что он превратился.
— Нет, не на всех, конечно, мороки и без этого море. Мне было интересно, что заставило тебя начать употреблять эту дрянь, и я не нашел для этого ни одной причины… Ты же такой мальчишка еще, — отвечает Арсений, и его губы самовольно тянутся в теплую улыбку на последних словах. — Неужели тебе нравится то, что с тобой происходит? — мягко спрашивает Попов, вспоминая про разодранные до крови кисти Антона.
— Не знаю, — глупо, наивно и честно отвечает Антон. Он правда не знает, потому что никогда не думал об этом. А сейчас сложно рассуждать о том, что случилось с его жизнью, потому что его немного подташнивает, а сердце хоть и бьется как сумасшедшее, тело все равно словно свинцовое, и ему трудно давать полные ответы. Парнишка продолжает обнимать Арсения, поудобнее устраивая голову на его плече и пытаясь сконцентрироваться на разговоре, потому что мысли разбегаются, мешаясь в кашу. — Я не знаю, но… Я ведь почему-то здесь. Мне кажется, всем нравится в начале, а потом… потом просто не оказывается выхода? — скорее для себя, чем для Арсения, продолжает Антон, стараясь изо всех всех сил внятно выговаривать слова, не теряясь в мыслях и не переставляя их в предложении, чтобы речь была понятна. — Просто понимаешь, однажды ты спотыкаешься, делаешь неправильный выбор и со временем начинаешь о нем жалеть, а исправить уже ничего нельзя. Ты отчаиваешься и начинаешь падать. Все ниже, ниже и ниже, пока не оказываешься на самом дне. Все сливается в один долгий-долгий день, когда остаешься только ты один и желанная доза. Иногда бывает страшно, безумно хочется вернуться назад, но потом ты употребляешь снова, говоря себе, что это в последний раз, и страх уходит, являя на свое место безразличие к прошлой жизни. Когда ты под дозой, ты чувствуешь себя другим человеком. Тебе все по плечу, ты становишься сильнее, лучше, ты чувствуешь себя живым. Все обретает смысл, зажигаясь новыми красками. Ты не поймешь этого, потому что не торчишь. И я не мальчишка, — абсолютно лишним предложением заканчивает Антон, заторможено возмущаясь, и недовольно трется щекой о плечо Арсения. Раньше ему это часто говорили, но он уже давно не слышал этих слов в свой адрес, потому что люди из прошлой жизни отвернулись от него, увидев, что парень потерянный.
— У тебя есть выход. Это не просто слова, чтобы утешить, я знаю, о чем говорю. Нет выхода только когда ты смертельно болен или на крышку твоего гроба кидают землю, а потому все остальное решаемо, — уверенно отзывается Попов.
Пока ты жив — все возможно.
Именно этого правила всю жизнь придерживался Арсений, которому рано пришлось столкнуться со всеми тяжбами жизни и ни разу не сломаться, не отчаяться и не уйти в себя, закрывшись от всего мира.
— Я говорю серьезно, Антон. Ты не такой законченный наркоман, как большинство других, которым мы ежедневно поставляем наркоту. У тебя есть шанс начать заново. Когда я читал о тебе информацию, я завидовал, потому что у тебя было все, о чем можно мечтать и чего у меня никогда не было, да и сейчас нет. Ты можешь завязать, если захочешь, еще не поздно. Любой может. Но не дилеру тебе об этом рассказывать. Пошли на улицу, я на машине, там есть аптечка. Тебе надо обработать эту дрянь, а то выхода точно не будет, и ты умрешь от заражения крови, — шутя заканчивает мужчина, отрывая от себя Антона и поднимаясь на ноги.
Шастун встает за ним следом, опираясь рукой о столб, потому что ноги ощущаются ватными, и идет за Поповым, пытаясь унять треск в голове и сфокусироваться на его спине. Антон на секунду вспоминает последние слова дилера, но мысли неприятно склеиваются между собой, образовывая тугой непроходимый ком, и парень оставляет эту затею. Мужчина не первый, кто говорит, что парень все проебал, ведь у него была прекрасная жизнь. Будто он сам не понимает.
Будто не жалеет и не ненавидит себя за то, во что он превратился.
Они выходят из цеха, пролезая через разрушенный забор, и подходят к машине, которую Попов на ходу открывает ключом. Шастун думает, что Арсений вытащит аптечку на улицу, потому что внешний вид парня, а особенно его вещи, не чище того места, откуда они только что вышли. Он встает около багажника, переминаясь с ноги на ногу, когда мужчина открывает себе дверцу со стороны водителя. Попов кидает непонимающий взгляд на стоящего сзади Антона и хмурит брови. Мальчишка жмется сзади, опуская глаза в землю, и впервые за долгое время ему становится стыдно за свой внешний вид. Арсений кидает усталое и мягкое «садись», и Шастун торопливо подходит к пассажирской двери спереди, быстро забираясь в салон. У него в голове начинает роиться тысяча вопросов, ему жутко хочется поговорить с Арсением, но он боится. Он такой трус. Он боится сказать что-то не то, потому что никто не проявлял к нему столько участия и доброты, и ему страшно потерять последние крупицы этого.
Наркоманы, как дети — их хочется защищать, их жалеешь, им хочется помочь, к ним привязываешься, становишься созависимым. Неужели Арсений не понимает? Антон в это не верит. Внутри рвутся противоречия, но он боится открыть рот, пока Арсений просит показать ему свои руки. Шастун вытягивает их вперед, закатывая рукава выше локтей, чтобы Попову было удобно их обработать. Мужчина тяжело вздыхает, словно Антон маленький ребенок, упавший с велосипеда и расшибивший коленку, и открывает рыжую коробочку, ища глазами вату и перекись.
— Арс, такие люди, как я, — начинает Антон, не поднимая глаз. Он сглатывает, подбирая слова и пытаясь унять подрагивающие пальцы, пока Попов роется в аптечке, ища вату. — Те, кто сидят на мете, их не спасти, они конченые, ты ведь лучше меня знаешь, Арс, — на имени мужчины его голос звонко срывается, и мальчишка смущенно замолкает. Может быть, он слишком сильно поверил в Арсения или просто ужасно глупый и наивный мальчик, решивший, что ему хотят помочь, тем более кто-то, похожий на Попова. Он чувствует, что ему нужно предупредить об этом. А еще он чувствует, что с каждым днем все становится хуже и хуже. С каждым днем ему становится мало. А это очень плачевный показатель, и Шастун с ним почти смирился. — У меня больше нет денег. Меня не хотят брать даже посудомойщиком в дрянных забегаловках, а моя хозяйка скоро выселит меня из квартиры, потому что мне нечем заплатить за нее. Мне даже за квартплату нечем расплатиться, и я просто сторчусь в какой-нибудь подворотне, объебанный до потери пульса, потому что… Блять! Арс! — кричит Шастун, резко дергая рукой, потому что чувствует, как шипит перекись у него на руке, пролитая Поповым на открытые ранки. — Мне больно! — Антон почти скулит и морщит лицо, ощущая горящие прикосновения ваты к кисти, которая стирает засохшую кровь.
Арсений тихонько посмеивается, щуря глаза и кусая губу, чтобы не захохотать, когда слышит детские вопли Антона. Ну разве он не ребенок? Еще его смешит те обреченность и трагизм, с которыми говорит, что его не спасти. Попов крутится во всем этом больше десяти лет и как никто другой знает, что с того дерьма, которое он каждодневно толкает торчкам, можно слезть. Это возможно даже без вмешательства врачей — наркологов, психиатров, реаниматологов, анестезиологов и дальше по списку.
— Кто тебе такое сказал? За тринадцать лет я знал лично, как минимум, шестерых людей, которые слезли с мета. И четверо из них даже не обращались к людям в белых халатах. Они захотели. Никто не говорил, что это легко, но они захотели и у них все получилось. Ты просто жалеешь себя. Посмотри на себя, — уверенно говорит Попов, свободной рукой с силой откидывая маленькое зеркальце перед сидушкой парня. — Ну, смотри. Тебе нравится? Нравится то, что с тобой стало, Антон? Посмотри, во что ты превратился. Это то, о чем ты мечтал? То, к чему стремился? Как тебе видок, нравится? Нет? Тогда в чем дело? Ты сам это с собой сотворил. Да, тебе нужна помощь, поддержка, одному это вывезти почти нереально, но большую часть ты должен и можешь сделать сам. Главное — захотеть, — заканчивает Арсений, возвращаясь к своему занятию. Он бережно, но все же чуть торопливо обрабатывает обе руки и чуть-чуть перекиси льет на ватку, осторожно обтирая шею. После он достает коричневый пузырек из толстого стекла и на новую ватку льет йод, протирая им только руки. Арсений удовлетворенно оглядывает свою работу и напоследок достает пачечку с бинтом, разрывая ее обеими руками и тщательно заматывая предплечья парня. — Я хочу тебе помочь, только не вижу в этом смысла, потому что ты сам этого не хочешь, — тихо и четко признается мужчина, и его взгляд снова леденеет, а брови хмурятся. — Где ты живешь? Я тебя подвезу.
До дома Шастуна всего пятнадцать минут ходьбы, но он называет Арсению адрес, объясняя как ехать. Он мог бы дойти пешком, но отчего-то не хочется. Только бы подольше посидеть здесь, в его машине, ведь ему так не хватает человеческого тепла и заботы. Они едут в тишине, и парнишка внимательно разглядывает свои бережно забинтованные руки. Когда они подъезжают к дому, он одергивает рукава толстовки вниз и смотрит в окно машины. Его почти отпустило, и он чувствует себя нормально, но знает, что это ненадолго.
Машина останавливается на углу дома, и Антон переводит взгляд вперед, смотря на пятиэтажку. Этот дом, в котором он снимает однушку, не лучше той помойки, откуда его сегодня вывел Арсений, и отчего-то ему туда совсем не хочется возвращаться. В машине тепло и чисто, его руки заботливо перемотаны бинтами, и неприступный Арсений с ледяными глазами сегодня крепко обнимал его, а потом сказал, что хочет помочь. Шастун не знает, что делает, но он резко поворачивается в бок и рывком подается вперед, замечая, что Попов тоже повернулся к нему вполоборота.
Мальчишка крепко впивается в его губы, сталкиваясь зубами. Его губы потрескавшиеся, сухие и тонкие самозабвенно целуют Арсения как раз в тот момент, когда он открыл рот, видимо, чтобы попрощаться, но был вынужден замолчать от неожиданной выходки этого паренька. Антон не знает зачем, и лучше бы он ляпнул какую-нибудь глупость или дерзость, все испортив, но имея возможность поправить. А здесь уже без шансов. Он не может объяснить, почему целует этого строгого, насмешливого и высокомерного человека, который дал ему хоть на чуть-чуть почувствовать себя защищенным и не таким одиноким, даря заботу, от которой Антон уже давно отвык.
Попов хмурится и ошалело распахивает глаза, не понимая, какого черта творит этот мальчишка. Наверное, он просто теряется, когда на несколько секунд отвечает Антону, чуть подаваясь вперед. А потом наконец-то собирается и отстраняется, последний раз по своей инициативе зацепив своими губами его нижнюю губу.
— Ты что творишь, Шастун?! Я по-человечески помог тебе, а не собирался становиться твоим партнером, — возмущается Попов, отворачиваясь к окну, но странно — в его голосе нет привычной злости и раздражения. Его последний раз так целовали в старшей школе, когда он заканчивал одиннадцатый класс, и ему пришлось из вежливости проводить девчонку до дома, не рассчитывая и даже не думая о чем-то большем. Сейчас же никакая купленная шлюха не решилась бы сделать что-то без разрешения наркобарона даже с самой собой, не то что с ним. Он мельком кидает взгляд на смущенного Шастуна, который блекло краснеет и бегает глазами, смотря куда угодно, только не на Арсения. Большие и беспокойные зеленые глаза ярко и четко выделяются на осунувшемся лице, а губы совсем малость покраснели, влажно блестя. — Прежде, чем лезть целоваться, надо привести себя в порядок, знаешь ли, — деланно и нравоучительно заявляет Арсений, важно вскидывая брови.
Антон шмыгает носом, цепляясь зубами за нижнюю губу, чтобы оторвать кусочек кожи. Он прикидывает, каковы были шансы того, что Попов даст ему по лицу, и понимает, что они были больше, чем просто велики. Может, он просто не хотел заляпать светлый салон или марать об него руки?
— Арс, у меня тут только пятерка с мелочью, — разрывает тишину Антон, чуть приподнимаясь на сиденье, чтобы достать из заднего кармана штанов деньги. — Продашь половину? — у Арсения удивленно взлетают брови, когда он слышит вопрос Шастуна. Его словно прошибает всего, хотя чего он ожидал, это все было не по-настоящему, а мальчишка — наркоман, которому нужна только доза. Он хотел бы разозлиться и хорошенько его тряхнуть, потому что тот недавно словил тяжелейший приход***, отошел от ужасающих галлюцинаций и едва не разодрал себе запястье, а сейчас как ни в чем не бывало хочет купить еще. Но Попов только незаметно и разочарованно поджимает губы, натягивая на лицо маску подчеркнутой холодности и безразличия.
— Конечно, это же моя работа, — сухо отзывается дилер, открывая бардачок и доставая оттуда два пакетика с белым порошком. — Деньги давай.
Шастун протягивает Попову бумажки, не замечая, что они сложены вместе с квитанциями на квартплату, потому его завороженный взгляд прикован к двум прозрачным и шуршащим на пальцах пакетиках. Арсений, видя, что деньги есть, на глаз пересыпает кристаллы из одного пакета в другой, на глаз отмеряя половину. За столько лет практики глаз у него наметан то, что надо. Он аккуратно запечатывает оба пакета. Один он отдает Шастуну, другой, вместе с деньгами и квитанцией, снова кидает в бардачок, не обращая внимания на белую бумажку.
Антон держит в руках спасительный препарат, горящими глазами смотря на пакетик, и все проблемы уходят на второй план. Он забывает о разговоре с Поповым, о своей мнимой надежде на нормальную жизнь, о неудачном поцелуе, обо всем. В этом и есть особая прелесть наркотических веществ для зависимых — тебе наплевать на то, что было, ты забываешь обо всем на свете от одного только предвкушения новой дозы.
— Слушай, я спросить все хотел, если я буду ходить туда, ну, на другую точку, — с запинками начинает Антон, от неясного волнения начиная чесать шею. — Там будет дешевле? — с надеждой спрашивает парень, переводя взгляд на Попова. Арсения разбирает злость и желание выкинуть этого мальчишку за шкирку и больше никогда не встречать. О чем он вообще думает?
— Да прекрати ты трогать шею! — кричит Арсений, выплескивая бессильную злость. — Я потратил кучу времени, обрабатывая твои царапины не для того, чтобы ты все содрал, — грубо и резко добавляет мужчина, отворачиваясь от парня и сжимая зубы. — Если будешь покупать марафет**** в южной стороне, то да. Только некоторые мелкие барыжки решили, что если я теперь появляюсь там редко, то можно по-тихому начать налаживать свои дела. Но очень хочу надеяться, что они уяснили, что этого не стоит делать, после того, как несколько провинившихся почти по собственной воле преподнесли мне извинения в виде отрубленных мизинцев. Так что, если загнут цену больше восьмерки, скажешь, что лично знаком со мной. А вообще знаешь… — Арсений оживляется, явно довольный пришедшей в голову мыслей. Он разворачивается к Антону всем телом, заглядывая ему в лицо загоревшимися глазами. — Может, ты поможешь мне, а я тебе? Взаимовыгодное сотрудничество, я не обижу. Мне нужен свой человек, который будет доносить на каждую шавку, которая кладет себе в карман. Я хорошо заплачу, работенка паршивая конечно, но того стоит. Так что, по рукам?
Антон сводит брови к переносице, недоуменно смотря на Арсения. Он нехотя убирает руки от шеи, которая сильно начинает зудеть, и заламывает пальцы на руках до побелевших косточек. Отрубленные пальцы в виде извинений? Антон вспоминает тот случай, когда из сумки мужчины выпала человеческая конечность, но он был уверен, что это всего лишь обман раздраженного наркотиками сознания. Неужели правда, и Попов действительно это сказал? Или Шастуна снова клинит?
— Что ты мне предлагаешь? — задает резкий вопрос Антон, делая яркий упор на первом слове. Он начинает злиться и негодовать, не веря собственным ушам, что Попов мог предложить такое. — Ты решил, что я унижусь до такого и буду писать тебе доносы? — с вызовом кидает Шастун, хмуря брови и сжимая челюсть. Он злится скорее на себя, чем на Арсения, ведь тот заставил его всерьез об этом задуматься, вызвав внутреннею борьбу внутри парня. Доносить — самая гадкая работа, которая только может подвернуться. Еще ниже этого — писать доносы ментам, хотя именно наркоманы, сидящие на мете, промышляют этим чаще всего, потому что им быстрее всех и необходимее нужно поднимать деньги на дозы, которые постоянно приходится увеличивать, пока не случится последний золотой укол*****, ведь деваться будет больше некуда. Антон бесится от того, что думает об этом. Он поглядывает на пакетик белоснежных кристалликов в зажатом кулаке и сглатывает, ходя желваками.
— Прекрати, Шаст, ты же не на своих доносишь, а на чужих, тем более, не на всех подряд, а только на тех, кто мешает мне работать. Давай вместе подумаем — они будут задирать тебе цену каждый раз все выше и выше, если я не буду знать об этом и вовремя их наказывать. Ну разве ты от этого будешь в плюсе? А если я буду знать обо всем, что творится в моем дерьмовом королевстве, то и тебе, и мне будет от этого лучше. Я буду получать ровные, уговоренные суммы, ты — закупаться по доступной цене. Тем более, ты же не задаром будешь работать, я буду тебе платить не порошками, а наличными. Десятка в неделю. Ну, можем поторговаться, и еще накину. Подумай, Антон. Я тебе дам свой номер, решишься — наберешь, — Арсений снова лезет в бардачок, доставая оттуда белую карточку, которую он именует визиткой. На ней нет ничего, кроме номера, выведенного жирным курсивом.
Шастун забирает ее, засовывая в карман штанов вместе с дозой, кидает Попову «ладно» и выходит из машины, чувствуя, как слабые ноги шатаются под ним. Он заходит в подъезд и, держась за перила, плетется на четвертый этаж. Заходя в квартиру, парень выкидывает номер дилера в пакет с мусором, стоящий в коридоре, и заходит в просторную комнату. На рыжеватом диване лежит его друг, и Антон быстро подходит к нему, проверяя дыхание — дышит, просто в умат******. Он прямо в обуви падает на соседний диван, моментально засыпая.
Бейт* — бессознательное состояние вызванное действием наркотиков;
Волокуша** — состояние наркотического опьянения;
Приход*** — особенное кратковременное состояние эйфории, которое появляется сразу после приёма некоторых видов наркотиков;
Марафет**** — общее обозначение наркотиков;
Золотой укол***** — сознательная передозировка;
В умат****** — в состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения.