Двойник

Он знал, что она останется.

Даже не глядя — спиной чувствовал её шаги, тихие, несмелые, будто она боялась потревожить нечто невидимое, но хрупкое. Остальные ученики уже покинули класс. Гардероб снова был пуст — боггарт исчез, оставив после себя только тишину и глухое эхо страха, что сидел в нём самом. Не в шкафу.

Он медлил. Секунда, другая. Затем медленно повернулся.

Она стояла у двери, словно пойманная с поличным. Маленькая, упрямая, ранимая. Он знал этот взгляд. В нём было слишком много. Слишком ясно.

— Вы умеете прятаться, — сказал он спокойно, удерживая голос от дрожи. — Но я чувствовал, что вы здесь.

Она шагнула ближе. Дверь за её спиной закрылась мягко, будто и воздух был против их уединения. Он не знал, чего боялся больше — её вопросов или её молчания.

— Это была Луна, — тихо сказала она. — Не шар. Не пламя. Луна. Ты знал, что она так и появится, не так ли?

Он выдохнул — медленно, глубоко. Признание уже стояло на языке, горькое, обжигающее.

— Да, — ответил он, глядя в сторону, где ещё недавно стоял боггарт. — Я видел её раньше. Не раз.

Тишина. И шаг ближе. Он услышал, как скрипнул пол под её ногой.

— Почему ты меня избегаешь, Ремус?

Прямо. Без защиты. Без привычной учтивости.

Он слабо улыбнулся. Усталой, извиняющейся улыбкой человека, который несёт за собой слишком много.

— Я не избегаю...

— Избегаешь, — перебила она. — С того самого вечера, как мы разговаривали в коридоре. Ты стал тише. Холоднее. Я что-то сказала не так?

Он посмотрел на неё — впервые. В её глазах не было укора. Только боль. И страх, что он отталкивает её не случайно.

— Это не ты, — сказал он почти шёпотом. — Это я. Я не могу себе позволить... быть ближе. К кому бы то ни было. Особенно — к тебе.

— Почему?

Он сжал челюсть, пальцы незаметно стиснулись в кулак. Луна. Она всегда возвращается. Даже если ты её прячешь. Даже если прячешься сам.

— Потому что если ты узнаешь, кто я на самом деле, — голос дрогнул, — ты уйдёшь. А я... не уверен, что смогу это выдержать.

Она подошла ближе. Он не отступил. И всё же внутренне — отстранился.

— Тогда дай мне узнать, — сказала она. — По-настоящему.

Он закрыл глаза. Всё в ней звало его остаться. Но всё в нём — кричало: «Уходи».

— Ты не понимаешь, Роуз. Это не тайна, не болезнь, не порок. Это проклятие. С клыками. С кровью. С одиночеством, которое живёт под кожей.

Пауза. Её дыхание стало тише.

Он посмотрел на неё. И сказал это. Словами, которые рубят связь, которую не хотят рвать.

— Я — оборотень. Все учителя знают, Дамблдор заранее всех предупредил. Но тебе...Тебе я хотел сказать лично.

И в этой фразе была не исповедь, а приговор.

Она не отпрянула.

Он видел, как это слово — «оборотень» — пронеслось в её сознании. Он ждал страха. Или хотя бы настороженности. Но в её взгляде не было ничего такого. Только понимание. И — хуже — сострадание.

— Вот почему ты такой... осторожный, — медленно проговорила она. — Почему ты всегда в стороне. Почему прячешься от всех.

Он стиснул зубы. Это было невыносимо. Видеть, как она всё понимает. Не убегает. Не брезгует.

Совсем как Лили.

Он не заслуживал этого.

— Именно поэтому, — сказал он резко. — Потому что это... не жизнь. Это постоянный контроль. Постоянная опасность. Я не просто учитель, Роуз. Я — существо, которое раз в месяц теряет рассудок и...

Он осёкся. Не мог сказать «может убить». Даже мысленно. Даже ей.

Она не двинулась ни на шаг. Ни испуга, ни ужаса. Только тот же упрямый, тёплый взгляд.

— Я не боюсь тебя, Ремус.

— Но должна. — Его голос стал холодным. Почти чужим. — Потому что в полнолуние я не помню себя. Потому что я не могу тебе гарантировать, что однажды... не обернусь, когда ты будешь рядом. Или что ты не станешь для меня — запахом крови.

Он видел, как сжались её пальцы. Но она выдержала.

— Ты — не только то, что с тобой случается, — сказала она тихо. — Я вижу тебя. Ты добрый. Умный. Честный. Ранимый. Ты боишься навредить, значит, ты уже не чудовище.

Он развернулся, будто хотел уйти, сбежать от её голоса, от этой веры в него.

— Это не имеет значения, — бросил он через плечо. — Потому что ты — человек. А я — не до конца. И мне не положено ни любви, ни близости, ни...

Он сжал кулаки.

Она подошла ближе. Он чувствовал, как её присутствие греет, и это было невыносимо. Потому что он больше не мог позволить себе согреться.

— Ремус, посмотри на меня.

Он медленно обернулся. В её глазах блестели слёзы. Не из жалости. Из боли.

— Я не прошу тебя обещать невозможное. Я не прошу сказки. Я просто хочу быть рядом.

— А я не хочу, чтобы ты однажды проснулась в крови, — сказал он жестко. — Или сидела у моей постели после трансформации, зашивая мне кожу. Или, хуже, — похоронила меня.

Она не ответила. Но он чувствовал, как с каждым словом отталкивает её. И как от этого болит всё внутри. Словно отрывает куски себя.

— Я уже достаточно потерял, Роуз.

Он хотел, чтобы она ушла. Чтобы бросила дверь и исчезла. Но она всё ещё стояла, сломанная, сильная, настоящая. Она кивнула — медленно.

— Тогда скажи, что ничего не чувствуешь.

Он замер.

— Посмотри мне в глаза и скажи, что я тебе не нужна. Что тебе всё равно. И я уйду.

Он не смог. Только молчал. Потому что, если бы сказал — солгал бы.

Она ждала ещё мгновение. А потом прошептала:

— Ты боишься не за меня. Ты боишься себя. Но я не боюсь тебя, Ремус.

И ушла.

Он остался один, в классе, где до сих пор стоял запах её духов. И впервые за долгое время почувствовал — не одиночество, а пустоту. Холодную, тяжелую. Потому что теперь он знал: он сам оттолкнул единственного человека, кто видел в нём не чудовище, впервые за столько лет, после смерти Лили и Джеймса.

Он не помнил, как сел.

Стул под ним скрипнул, как если бы тоже не выдержал тяжести этой тишины. Люпин провёл рукой по лицу, сжимая виски, будто мог выдавить из себя тревогу, сомнение, вину.

Он сделал всё, как должен был.

Он был холодным. Отталкивающим. Жестким. Всё, чему он учился все эти годы — чтобы никто не приблизился. Чтобы никто не захотел остаться.

Только почему тогда внутри будто что-то умерло?

Роуз...
Слишком яркая. Слишком настоящая. И, к несчастью, слишком добрая, чтобы понимать, как опасно находиться рядом с ним. Он видел, как она смотрела — не как на учителя, не как на оборотня. Как на мужчину. Как на человека. Это было невыносимо.

Он не заслуживает этого.

Он — ошибка. Шрам. Грех, случившийся с ним ещё до того, как он понял, что значит быть ребёнком. Люди вроде него не получают "дальше". Они не влюбляются. Они не строят жизни. Они просто существуют — тихо, на границе чужого счастья.

И всё же её глаза...

В них не было страха. И это пугало больше, чем любые крики. Больше, чем изгойство. Потому что когда кто-то видит в тебе свет — тебе самому начинает казаться, что ты его заслуживаешь.

А это — худшее.

Надежда была тем, что он больше всего старался в себе убить. Она разрослась, как сорняк, когда Роуз впервые заговорила с ним не как с профессором, а как с человеком. Когда задерживала взгляд чуть дольше. Когда смеялась рядом. Когда касалась его руки, как будто это было самым естественным на свете.

Он чувствовал её тепло даже сейчас. В пальцах. В ребрах.

И всё же — он сделал правильно.

Он должен был. Он обязан был. Потому что он знал, чем заканчиваются такие истории. Потому что он уже видел — её губы, искажающиеся от боли. Её глаза, полные слёз. Потому что если она останется...
Когда-нибудь он всё разрушит.

«Ты боишься не за меня. Ты боишься себя».

Она была права.

Он давно стал мастером в том, чтобы бежать от себя самого. Под личиной выдержанности, иронии, сдержанности. Он убегал от всего, что напоминало ему, что он тоже — человек. Со страхами. С желаниями. С любовью, которую не имел права испытывать.

Он встал.

Комната, казалось, охладилась. Его шаги глухо стучали по полу, но он не слышал их. В голове — только её голос. Её взгляд. Её рука, не отдёрнутая от его.

Он знал, что больше не уснёт этой ночью.

И знал, что сердце, которое он пытался сохранить в безопасности — давно уже не подчиняется ему.