Нестабильный

Глаза обожгло ярким светом, а по ушам резанул громкий звук, и Антон с трудом удержался от того, чтобы начать кричать. Как же все это заебало. Доходил всего седьмой час, а их уже поднимали, открывали окна и чуть ли не пинками выгоняли из палаты умываться. Хотя, кого «их»? В палате осталось всего четверо, это выглядело довольно печально, учитывая такое же количество пустых кроватей. Ну да, практически всех выписали под новый год, даже парня, попавшего сюда по той же причине, что и Антон. Всех, кроме него, старожилов, эпилептиков и алкашей, проспиртованных насквозь и явно не собиравшихся покидать стены психиатрической лечебницы раньше конца новогодних праздников.

В глазах застыли слезы, а ладони сжались в кулаки. Неужели он был таким же ебанутым, как все эти люди с зависимостями, шизофренией и голосами в голове? Нет-нет-нет! Ладонь, все еще непроизвольно сжатая в кулак, подалась вперед и врезалась в стену. Он часто делал так дома и также часто забывался здесь время от времени. Из головы просто вылетало, что его могут посчитать за буйного, заколоть седативными и с удовольствием предоставить одноместный номер класса «люкс» — изолятор. Вообще, Антон все еще был удивлен тому, что сидел в открытой палате, а не иначе. Слишком многое он себе позволял порой. Чего стоила одна только истерика, накрывшая его с головой, когда лечащий врач сказал, что новый год он отметит не где-то под мостом, с друзьями, надеясь сдохнуть и угорая от всякой ебанутой хуйни, а среди фриков, некоторые из которых вообще отбывали здесь по восемнадцать лет за убийство, будучи признанными невменяемыми. Тогда ему не стали ничего колоть, просто сказали завалить ебало и прекратить ныть (соседи по палате) и успокоиться, если не хочет лежать тут месяцами (санитары). Скорее всего, он должен был быть за эти благодарен этим великодушным людям, но Антона разрывала ненависть изнутри. Вот только нытиков и истеричек здесь не любили, именно поэтому Антон после этого, сразу же продолжил строить из себя клоуна, натягивая измученную улыбку на лицо, лишь бы все смеялись, а по ночам размазывать слезы и сопли по замызганной толстовке и пыльной подушке, лишь бы не заметили, лишь бы не услышали, лишь бы не было так тошно и больно. Боль от костяшек распространилась выше, и он тихо заскулил, зажмуриваясь и смаргивая набежавшие слезы, чтобы реакция не была так заметна. Ярость и отчаяние сжирали изнутри, вытягивали все силы и, порой, не позволяли даже лишний раз встать с кровати и сходить в столовую, чтобы запихнуть в себя хотя бы что-то. Хотя, здесь за это тоже знатно ебали мозг, обещая начать кормить через зонд, если не начнет нормально питаться. Сразу стало ясно, чтобы все усилия пошли насмарку. Блять, скорее всего, он набрал уже кило пять за то время, которое лежал здесь, хоть и прошло совсем немного. Нахуй тогда вообще нужно было изводить себя, худеть к новому году, чтобы не быть еще большим уродом на праздники, если эти суки все похерили? Он опять стал жирной блядью и ненавидел себя еще сильнее, ведь теперь о его проблемах с головой и питанием знает не только он сам, но и врачи, родственники, друзья... сука, какого хуя нихуя не вышло? Опять. Антон тихо рассмеялся, переворачиваясь на спину и привычно показывая фак в камеру, установленную прямо над его кроватью, пока соседи, переругиваясь, дружным строем перемещались в сторону умывальника, установленного в туалете, чтобы санитары наконец отъебались и дали спокойно доспать еще час до завтрака. — Харэ долбить, мелкий, заебал уже всех, — фразу кинул как раз один из них, проходя мимо и с явным презрением окидывая взглядом его предплечье, затянутое бинтами. Все чесалось, скоро как раз должны были снимать швы. Это было даже забавно, но для всех шизиков и алкашей он был здесь самым большим и очень непонятным фриком. Самый молодой здесь, высокий, нескладный и явно далекий от всей этой психиатрической херни Антон действительно смотрелся как-то странно здесь для них. Ну да, алкаш, для которого счастье, как и смысл жизни, в бутылке водки, вряд ли сможет когда-нибудь понять, для чего подростку убивать себя. Все ведь заебись, не так ли? Особенно, когда есть чем нахуяриться в хлам. Проснулся с утра, после очередной попойки, и ладно. Вот только просыпаться не хотелось. Вот незадача. На самом деле, после этого случая, Антон мог смело назвать себя конченым неудачником: это была его далеко не первая попытка суицида, да еще и такая масштабная, но ни один раз не был удачным. Но в дурку он тоже раньше не попадал после этого. Эта попытка была особенной, так сказать «три в одном», если можно конечно было выражаться подобным образом по отношению к самоубийству. Сначала было пять пузырьков корвалола, от которых он просто захмелел и проспал два дня. Опьянение тогда длилось больше трех суток, а из-за состояния мать с отцом в легкую посчитали его за наркомана, принявшего новую дозу прямо дома — слишком много недоверия было в их семье. А что еще можно подумать, если их сын не держится на ногах, смеется и не может связать и двух слов? Ссора была действительно масштабной. До такой степени, что после этого, поняв, что нихуя не вышло, Антон понял, что пришло время для проверенных способов: в ход пошел канцелярский нож и ванна, наполненная теплой водой, в которую он упал прямо в одежде. Корвалол тогда и не думал отпускать и, все еще надеясь на что-то, перед этим он вылакал еще два пузырька элеутерококка. Хотя, уже тогда стало ясно, что препараты, содержащие в себе фенобарбитал и спирт, такая себе хуйня. Из ванны, полностью заляпанной кровью, его вытаскивали родители, пока сам Антон давился истерикой и послушно прижимал ткань к поврежденному предплечью и шее. Кажется, там было полное месиво, но Антону было откровенно плевать. Он жалел только о том, что его канцелярский нож оказался в мусорном ведре, а он сам остался жив. Потом память подводила, кажется, прошли еще сутки, опьянение так и не спало, а желание жить не появилось. Именно поэтому, проснувшись среди ночи, заливаясь слезами и шепотом извиняясь перед родителями и друзьями, он выжрал два флакона антисептика, не ощущая никаких вкусов из-за сожженных фенобарбиталом рецепторов. Таких, небольших, для обработки рук, и шлифанул все парой тюбиков крема для лица. Мама потом долго ругалась, шутя, что они были очень дорогими, а Антон даже ответить был не в состоянии, он мог только сожалеть о неудаче. Не стал бы он трогать эти чертовы тюбики, если бы знал, что выживет. Лучше бы запил антисептик каким-нибудь средством для мытья посуды или полов. Хотя, он же хотел. Очень хотел. Но просто не смог заставить себя встать: боялся потревожить собак, спящих в ногах или, не дай боже, наступить на них. Нет-нет, он слишком сильно любил эти маленькие комочки счастья, чтобы подвергнуть их даже такой эфемерной опасности. — Шастун, поднимайся, я и так дал вам сегодня отоспаться: хотел вообще в шесть поднимать, — на лицо легла рука, обтянутая перчаткой, и легонько похлопала по щеке. Этот санитар действительно не был зверем, но его жалость и присущее всем пренебрежение по отношению к Антону полностью выводили из себя. Поэтому шел он нахуй с этой добротой, как и все в этой дурке. — Пойдем, сменю тебе повязку и шагай на завтрак.

— Я не хочу завтракать. — Мне стоит сказать об этом Арсению Сергеевичу? — «да ебал я в рот этого Арсения Сергеевича, который отказался меня на праздники домой отпускать, уебок». — Нет, не стоит, — а то потом пропишет еще каких-нибудь блядских таблеток, от которых он вообще думать будет не в состоянии, причем обязательно таких, чтобы аппетит усиливался или масса тела увеличивалась. Этот мог. — Тогда поднимайся. Умоешься, позавтракаешь, таблетки выпьешь и можешь опять спать себе спокойно, — санитар стянул одеяло, заставляя поморщиться от холода. — Ну да, с моими соседями только спи и спи себе «спокойно». Один голоса в голове с хуя на хуй посылает и орет постоянно, а другой ноет из-за того, что его курить вывести не могут. — Не ёрничай, про маты я тоже Арсению Сергеевичу скажу. Не забывай, мы всегда можем тебя в закрытую палату перевести. Будешь в коридор выползать только на завтрак, обед и ужин. — Не надо, я с этими шизами уже сжился, даже мужик, который бесов везде видит, милым кажется, — Антон прекрасно понимал, что плеваться ядом сейчас довольно глупо и неосмотрительно, но сил, чтобы сдерживать себя, уже просто не хватало. Сегодня было первое января. Прошел первый новый год, который он провел не с родителями или друзьями, а в дурке, с алкашами и фриками, поэтому ярость сама выползала наружу и затапливала все нутро изнутри, не позволяя дышать. Ему ведь обещали, говорили, что отпустят еще до нового года, и все будет заебись. Психолог даже торопился написать заключение до тридцатого декабря, чтобы никаких проблем с выпиской не возникло и его отпустили наконец домой, а в итоге этот... у Антона на самом деле уже не хватало нецензурных слов на этого урода, походу, решившего запереть его здесь на несколько месяцев, не меньше. «У тебя все гораздо хуже с состоянием, я не могу быть уверен в невозможности рецидива. Ты слишком нестабилен, Шастун», — именно это он тогда ответил, когда Антон спросил, какого собственно хуя его не выписывают вместе с тем мальчишкой. По одной причине ведь лежали, почему нет? Да, у Антона эта попытка была юбилейной — десятой; да, ему поставили депрессию, РПП и расстройство личности после тщательного психоанализа; да, он сидел на седативных первые дни, несколько ночей подряд планировал выжрать бутыль шампуня, чтобы травануться, и рыдал по вечерам из-за съеденной пищи, а тот мальчишка просто полоснул по рукам из-за неразделенной любви. Глупо было сравнивать их состояния, но понимание этого пришло уже после часовой истерики, выжавшей все силы и эмоции. Кажется, тогда его успокаивали всем отделением (в большинстве своем из-за того, что он мешал сончасу своим воем, беспокойство там рядом не стояло), даже этот вечно отстраненный Арсений Сергеевич — «гуру» психотерапии и мастер наеба — хуй не забил. Хуй знает, может ему совестно стало, сам же довел все-таки, урод. Сидел, обнимал, обещал выписать после новогодних праздников, если станет более стабильным. Даже в макушку поцеловал, лишь бы Антон прекратил содрогаться в рыданиях и трястись от страха, что его вообще отсюда не отпустят. Несмотря на все это Антон продолжал считать его бездушным ублюдком, отчасти: мог бы и отпустить в конце концов, и похуй на то, что будет с левым нестабильным подростком. Но, видимо, Арсению Сергеевичу было далеко не похуй, и это злило. Довольно сильно злило. Также сильно, как и радовало, и эти эмоции не радовали абсолютно. Еще привязанности к лечащему врачу и заведующему отделением психиатрической больницы ему не хватало ко всему прочему. Антон и так был на дне, но подобные эмоции это самое дно благополучно пробивали: он ведь буквально цеплялся за любое внимание, как брошенная псина. Это было жалко; от этого хотелось кричать; это разрывало изнутри и перекрывало весь оставшийся кислород. Он был жалким. Блять, он ведь буквально был жалким, недолюбленным родителями подростком, который хотел самой обычной любви, участия, заботы и привязанности, не приносящих никаких страданий. Именно поэтому такое, казалось бы, едва заметное и ощутимое для других действие для него казалось каким-то нереальным чудом. Антон считал себя жалким. Он был жалким и глупым подростком, готовым отдать себя полностью любому. Тому, кто проявит хоть каплю заботы и участия. Ему и правда нужно было лечение, помощь психиатра и все та же ебливая любовь. Может, если бы эти три фактора собрались вместе, Антон бы опять захотел жить и больше даже не думал бы о том, чтобы свести счеты с жизнью, хуй его знает. Хуй-то знает, а Арсений Сергеевич вряд ли являлся тем самым хуем, и самому Антону его ебанутая недо-забота вкупе с наигранным участием и лечением вовсе не всрались. Лучше бы у него был другой врач. Женщина, например. Тогда бы он даже не стал воспринимать подобные действия за что-то большее и примерять себя как возможного партнера, несмотря на то, что это, вроде как, было и смотрелось гораздо логичнее. Вот только для самого Антона что-то подобное стало бы скорее проявлением материнских чувств и эмоций, чем романтических. Блять, даже в этом плане он был полностью ебнутым. Антон был безнадежным и на голову больным. — Шастун, если ты сейчас не встанешь и не заправишь кровать, я без шуток пойду к Попову. Ты мне уже все нервы вытрепал. — Да не пойдете вы никуда, нет его здесь, и не будет до десятого числа, хватит пустыми угрозами разбрасываться, — Антон с вымученным стоном сел на кровати, чувствуя, как голова наливается свинцом от усталости — у него так и не вышло выспаться сегодня ночью из-за собственных больных мыслей и загонов. Да и храп соседей мало в чем помог крепкому сну — забыться удалось только под утро, а тут уже выискался этот шантажист, только что заступивший на смену. — Он пришел буквально десять минут назад, поэтому не понимаю твоих претензий. Угрозы далеко не пустые. Да и не угрозы это, а простые предупреждения. Пошли в процедурную, разберемся с бинтами, а там и завтрак принесут уже. — Он будет сегодня обход делать? — Антон был в неверяще-радостном шоке, поэтому последнюю фразу санитара проигнорировать не составило труда, сердце колотилось где-то в горле от страха и предвкушения. Неожиданно накатила какая-то нелепая эйфория, а вся злость на этого мужчину отошла на второй план. Он ведь говорил, что придет только после праздников и выпишет его сразу же, как только заметит улучшения или хотя бы более-менее сносную стабильность. Значило ли это, что Антона могут отпустить раньше?.. Надежда затрепетала где-то в груди и тут же погасла после слов стоящего рядом санитара:

— Точно нет. Он пришел разбираться с бумажной волокитой и тобой в том числе, — блять. — А со мной зачем разбираться? — в животе неприятно затянуло от плохого предчувствия, и Антон, словно кукла, растеряв весь свой гонор, последовал за медбратом, положившим руку на его плечо, минуя возвращающихся из уборной соседей по палате. — Тебя хотят перевести в подростковое отделение, оно в другом городе, поэтому все согласовывается с Арсением Сергеевичем, да и ты уже здесь оформлен, поэтому проблем куча. Говорят, что случай слишком нетипичный для нас и серьезный, тут медлить нельзя с решением. Скорее всего, вызовет тебя Попов после завтрака и будет решать все уже окончательно, — они уже сидели в процедурной, находившейся буквально в паре метров от палаты. Огромные ладони, готовые и явно способные в любой момент скрутить любого бугая, сейчас аккуратно, стараясь не потревожить швы, меняли посеревшую повязку, попутно все обрабатывая специальными средствами, чтобы шрамы потом были не слишком страшными. — Вы серьезно что ли? — Антону опять хотелось кричать, но вместо крика получился какой-то сиплый истеричный шепот. — Нет-нет-нет!.. — Так, давай только без этих твоих истерик. Арсений Сергеевич постарается, чтобы ты остался здесь. — Почему вы так уверены? — голос дрожал, и он хотел сам себе за это въебать. — Потому что, если попадешь туда, вряд ли выйдешь вообще, поверь мне. А он слишком сильно за тебя переживает, чтобы позволить такой исход. — Блять... блять, это же полный пиздец, — вот теперь ему стало действительно страшно, к тому же верить санитару он не спешил — мало ли, что он мог наговорить, лишь бы Антон не истерил. Сейчас перспектива провести несколько лет в дурке была слишком реальной, хер его оттуда родителя вытащат — не всрался им настолько хуевый сын. Руки затряслись, а в глазах застыли слезы ужаса и осознания того, что именно он сотворил со своей жизнью. Глупо и наивно было считать, что он был на дне до этого момента. Хотя, может, сейчас он это дно просто пробил окончательно и оказался еще ниже. Шрамы на руках, запись в личном деле, с которой никуда не поступишь, учет в ПНД, встреча совершеннолетия в психушке... Антон ведь не хотел этого, избегал, а в итоге уже имел при себе три из четырех пунктов, да и последний, судя по всему, маячил совсем рядом, обещая пополнить ряды всех исполнившихся. — Нахуй пошел! Сам такой! Еблан! — из подкатывающей истерики, сжавшей грудную клетку в тиски, Антона вырвали громкие нервные выкрики из коридора, и он рассмеялся, со стыдом понимая, что слез все-таки сдержать не удалось. Но он не рыдал, уже плюс. Хотя, истерический смех вряд ли был лучше. — Опять Гусев буянит? — санитар немного нервно улыбнулся, прекрасно понимая состояние подростка после таких новостей и, закончив перевязку, отошел в сторону, выглядывая в коридор, чтобы проследить за тем, что там творится. Все-таки зря он рассказал все сейчас, но разве было бы лучше, если бы мальчишка сорвался при Арсении Сергеевиче? Вряд ли. Хотя, кто его знает, может тот смог бы успокоить и поддержать того лучше, ведь он сам даже не пытался этого сделать. — Это он еще не буянит. Ночью этот гад вообще житья не дает — каждые пять минут вскакивает и орет с мата, — Антон без зазрения совести вытер слезы новой повязкой и практически сразу успокоился, начав улыбаться. Сейчас он ненавидел себя гораздо сильнее. За несдержанность, слабость, слезы... если бы под рукой было бы что-то колюще-режущее, то это что-то без сомнений оказалось бы в нем самом. Желание сдохнуть и пропасть со всех радаров катастрофически росло, и он понимал, что самостоятельно с ним вряд ли справится. — Я попрошу его переселить, — санитар проследил за тем, как мальчишка натягивает толстовку и протянул руку, — пошли на завтрак. — Не нужны мне ваши подачки. Есть я не хочу и не буду сейчас — тошнит сильно, — Антон тут же выпустил иголки, услышав про еду — все-таки больная тема, — и поднялся на ноги, закатывая глаза, когда мужчина преградил дорогу, не позволяя выйти из процедурной. — Что-то не так? — Все просто прекрасно, кроме твоего вранья и попыток откосить от каждого приема пищи. — Я бы может и ел вашу стряпню, если бы туда не пихали столько сахара и масла. Складывается такое впечатление, что я это не есть должен, а смазывать скрипящие шарниры, — ногти сильно впились в ладони — он непроизвольно сжал их. Эта тема была настолько тяжелой и болезненной, что даже спорить и пререкаться сейчас было больно. Ему опять хотелось просто взять и расплакаться, и чтобы за это больше никто не осудил, не отвел стыдливо взгляд, как делал этот санитар. Антон хотел поддержки, понимания, чтобы, в конце концов, его просто прижали к себе и долго-долго не отпускали. Антон очень сильно устал. Устал обжираться до сблева каждый день, даже не чувствуя вкуса еды, устал врать, устал ненавидеть себя, обещать, что завтра все будет иначе и снова срываться из-за ебучих передачек жалостливых родственников, которые они приносили практически каждый день. Сами же, бляди, называли его жирным уродом, а теперь хотят, чтобы он взял и забил хуй на слова, которые не может забыть на протяжении уже нескольких лет? Хуй там плавал. Он планировал сбросить в этой больничке около трех кило, а уже, походу, набрал все пять. Ебаная жизнь. В такие моменты как никогда накатывало сожаление о том, что ничего не вышло. Промыли желудок, суки, еще сидели, удивлялись полному отсутствию у него рвотного рефлекса, когда засовывали эту мерзкую трубку в глотку, мол, как круто и необычно. Кто-то, может это был даже сам врач, делающий промывание, пошутил про горловой, и все подхватили эту шутку, пока Антон все еще скрещивал пальцы и надеялся сдохнуть от передоза. Знали бы эти люди, каким мучением это было для него. Сколько раз он пытался вызвать рвоту, мучился после каждого компульсивного переедания, ненавидел себя, свой организм и ебучий рефлекс, полностью у него отсутствующий. Да пошли они все нахуй, шутники ебучие, лучше бы совет дали. Сколько же всего он перепробовал в свое время... это было ужасно. И ничего ведь не вышло, даже вода с содой и солью не помогла. Он тогда только в очередной раз осознал собственную ущербность. Блять, только бы сейчас обошлось без слез, только бы получилось сдержаться... хотя бы один ебаный раз... Он до крови прикусил губу, опуская взгляд и понимая, что еще немного и рука сама потянется к повязке, чтобы сорвать ее и разодрать все швы к хуям. Нельзя было, оставят ведь до конца жизни тогда, но, блять, как же хотелось выплеснуть все переживания и эмоции именно так, через боль, как Антон привык, как делал всегда, просто превращая белоснежную кожу в кровавое месиво раз за разом.

Хотя, разве физическая боль может затмить эмоциональную? Вот именно, что нет, только если на короткий промежуток времени. Именно это Антон твердил себе прямо сейчас, еще сильнее сжимая ладони. Лишь бы не сорваться, лишь бы не выдать собственных намерений, иначе реально в изолятор и под седативные сразу же. И тогда плакали его мечты выйти отсюда хотя бы к концу каникул. Он судорожно выдохнул, выдавая свое нервное состояние, но на это было уже плевать на самом деле, сейчас главной задачей было успокоиться, взять себя в руки и просто сходить на этот блядский завтрак без продолжения спора. Ему ведь самому потом хуже будет, он будет жалеть, а хуй что получится изменить после неосмотрительно брошенных фраз. Антону на данный момент по горло хватало самого факта того, что он набрал вес и опять стал жирным кабаном. Проебал трехмесячный тяжелый труд, сопровождающийся тренировками сквозь слезы, питанием на 500 калорий и отработками каждого срыва, порой длящимися по нескольку часов. Нахуя он так сраку рвал, если все равно набрал все обратно? Зажмурившись, Антон пообещал себе после возвращения домой наглотаться таблеток, временно уменьшающих вес посредством вывода лишней воды из организма, и взвеситься, чтобы понять, насколько он объебался. Оставалось только вернуться домой, а с его состоянием и поведением, судя по всему, это произойдет очень нескоро. Главное не позволить себе просрать все еще больше, взять наконец себя в руки и прекратить жрать. Вряд ли конечно это понравится истощенному организму, но Антону было похуй на него всю жизнь, так хули сейчас волноваться и переживать за здоровье? Главное — сбросить вес, на остальное похуй. Да и, в конце концов, он пытался покончить с собой около десятка раз. Да, не получилось, но сам факт того, что он в любой момент был готов распрощаться с жизнью, должен же был о чем-нибудь говорить. Например, о том, что он больной ублюдок, почему нет? — Так, ладно, давай, — на плечи легли огромные руки, толкая вперед. Шанса на сопротивление не было никакого, как и смысла в принципе. — Пошли, я лучше тебя сразу Арсению Сергеевичу передам, а то заколебали твои выкидоны. Сам хотел тебя в своем отделении держать, пусть сам и терпит, шевелись. Отвечать Антон не стал, просто молча кивнул и, проглотив комок, вставший в горле, в очередной раз пожалел о том, что нихуя не вышло. Свою задачу санитар выполнил как обычно быстро и без ошибок, запихнув его в кабинет главного и сразу срулив разбираться с беспорядком в столовой, возникшим из-за Валерия, решившего убедить всех, что они вообще-то дворяне, и прямо сейчас находятся на балу. Шизофрения являлась самой страшной болезнью на самом деле, по крайней мере так считал Антон, впервые столкнувшийся с ней настолько близко, попав сюда и узнав от того самого Валерия, что, оказывается, Антон — его сын, за которым скоро приедет мать — Стася, чтобы забрать его отсюда. Вот этого человека действительно можно было назвать больным и держать в закрытой палате. А Антон каким, блять, образом мог вообще стоять рядом с такими? Все-таки он причинял вред только себе, а окружающих даже пальцем ни разу не тронул. Можно же было сделать скидку на это, разве нет? Но, Арсений Сергеевич, вряд ли поддержал бы его рассуждения. — О, кого я вижу! — ставший знакомым голос резанул по ушам, но Антон не подал виду, продолжив стоять на месте. — Моя персональная головная боль собственной персоной, — а вот это было уже чуть-чуть обидно. Мужчина, заметив его, сразу вскочил из-за стола, раскидывая руки в стороны, словно собирался крепко обнять. Именно этого сейчас и хотелось на самом деле, но даже самому признать что-то подобное было тяжело. Слишком тяжело. — Присаживайся, я как раз хотел тебя звать, — он указал рукой на кресло, продолжая стоять на ногах и ждать, пока Антон выполнит просьбу. — Чтобы отдать выписку и отпустить домой? — как можно незаметнее смаргивая слезы, он прошел вперед, чтобы привычно сесть в кресло, стоявшее напротив стола заведующего, но его остановили одним слитным движением, потянув на себя за плечо, чтобы заглянуть своими голубыми глазищами прямо в душу. Блять, нахуя? Он же хотел скрыть свое состояние и в скором времени успокоиться, а этот гад даже этого сделать не позволил. — До выписки тебе еще как до Москвы пешком, особенно с такими отзывами санитаров, — «пошли они нахуй». — Рассказывай давай, что случилось? Кто опять обидел? — Давайте хотя бы на дневное пребывание. Ну, или просто на пару дней домой отпустите. Ну пожалуйста! — он просто проигнорировал вопрос, решив не отступать от изначальной темы и развить ее. — Давайте без давайте, Шастун. Я тебя отпущу, ты выпилишься себе спокойненько, а мне потом садиться из-за тебя лет на десять. Никакой выписки, пока твое состояние не будет хотя бы немного стабильно, я за тебя уголовную ответственность несу. Не хочу потом на небо сквозь решетку смотреть. И да, я все еще жду ответа на свой вопрос. Объяснишь, что у тебя опять случилось? — Да вы и так на небо сквозь решетку смотрите! — Антон кивнул в сторону окна. — Дайте мне выписку наконец. Заебало лежать с алкашами и шизиками, которые орут всю ночь. — Ну, знаешь, здесь я главный, а там... — он театрально взмахнул руками, описывая плачевность ситуации и ее же нежелательность. — Ты меня игнорируешь, — это не было вопросом, Попов это прекрасно заметил, ему не нужен был ответ. — Также как и вы мои просьбы. — Ну, тогда перейдем ближе к делу... — он развернулся, чтобы сесть обратно за стол, видимо, как раз собираясь поднять тему о переводе, и Антон понял, что все. Он просто сорвался. Ранее сдерживаемые слезы все-таки потекли из глаз, а грудь сдавило от подступающей истерики. Сука, как же его это заебало. Все заебало. Шизики, Попов, привес, собственное моральное состояние... — Да в рот я ебал этот ваш ПНД, отпустите меня домой, я больше не могу!.. не хочу так больше!.. — ноги подвели, и Антон со стуком упал прямо на колени, содрогаясь в рыданиях и понимая, что будет ненавидеть себя за это. Вот только это будет потом, после срыва и очередного подтверждения собственной нестабильности. — Антон! — Попов тут же вскочил со своего кресла, подбегая и оказываясь так близко, что он учуял раздражающий рецепторы парфюм. Впрочем, этот человек весь был раздражающим, но почему-то прямо сейчас сидел рядом с ним на полу и прижимал как можно ближе к себе, шепча какую-то успокаивающую белиберду и мягко покачивая Антона в собственных объятиях. — Что же ты такой сложный? К тебе ведь никакого подхода не найдешь. Чудовище мелкое, — почему-то от этих слов стало так тепло, что Антон даже не начал привычно ёрничать и отпихивать мужчину, прижимаясь еще ближе и размазывая слезы по белому халату. Пусть этот гад потом не жалуется — сам разрешил.

— Все со мной просто шикарно, это вы специалист хреновый просто, — поняв, какую белиберду он только что сморозил, Антон, чтобы не было видно его покрасневшего лица, уткнулся в крепкую грудь, не видя смешливого взгляда сверху на зардевшиеся уши и не понимая, что и так выдал свое состояние. — Повторяешься, Шастун. А тавтология — нарушение правил. — Правил грамматики, Арсений Сергеевич, а не медицины и специализации. — Чего ты такой колючий и едкий, я понять не могу. — Если бы вас заперли хер пойми где и оборвали связь со всеми родными, не позволяя даже одного звонка сделать чаще чем два раза в неделю, вы бы вряд ли были счастливы. Это я еще про подъем в шесть не говорю ничего, — его тон был нервным и отрывистым, а голос нещадно дрожал, но Антон отчего-то был уверен, что Попов все прекрасно поймет и услышит. Странное чувство. Странное и очень непривычное. Разве его когда-нибудь понимали и принимали полностью таким, какой он был? Вот именно, что нет, а хотелось пиздец как. Очень хотелось просто наконец сбросить весь этот груз с себя и выговориться, зная, что не осудят, не обесценят и не сравнят его рассказ с собственными проблемами. Последнее было наиболее неприятно на самом деле и после чего-то подобного на каждое последующее «а я» хотелось ответить в рифму или въебать за эгоизм. — Не, ну шесть часов это совсем беспредел, — со стороны могло показаться, что Арсений Сергеевич смеется, но Антон прекрасно понимал, что тот серьёзен, действительно серьёзен и понимает, как сильно все это его заебало. Может, в его словах и была доля шутки, но отчего-то хотелось верить, что это далеко не так. — Ладно, все, давай успокоимся немного, придем в себя и поговорим. Можешь выговориться, покричать и просто выбросить все это дерьмо из себя. Сразу станет легче. Кстати, не забывай, что за такие высказывания я вообще должен тебя прописать здесь еще на пару месяцев, а ты даже неделю отлежать спокойно не можешь, — ласковый и немного смешливый тон резанул по ушам, зато Антону сразу стало ясно, что этот человек на деле не такой уж и тиран, каким казался изначально. — Вообще-то я здесь уже восемь дней загибаюсь, — Антон, понимая, что его скоро отстранят от себя, напоследок прижался еще ближе, пряча зареванное лицо на груди, и отстранился первым, шмыгая носом и чувствуя себя максимально жалким. — А я восемь лет! — Попов тихо рассмеялся из-за своей же шутки, а Антону ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ, как можно быстрее и незаметнее вытирая слезы и сопли рукавами толстовки. Слишком сильно он дал слабину, это было непозволительно, но с его нестабильностью — неизбежно. Мозгом Антон это прекрасно понимал, но ненависть к себе затмевала все здравые мысли. — Успокоился? Иди, садись в кресло, я сейчас принесу тебе что-нибудь попить. — С чего это вдруг такая доброта? Может еще и рецепт на флуоксетин дадите? : — Антон послушно поднялся на ноги и, немного пошатываясь, направился в сторону уже знакомого кресла, надеясь просто сесть в него и тут же раствориться, чтобы все проблемы, чувства и непонятные эмоции исчезли вместе с ним самим. Навсегда. Он уже просто устал отшучиваться и язвить, чтобы не демонстрировать собственные эмоции. Заебали уже эти истерики и нестабильность. — Не дождешься ты этого рецепта, прекрати выпрашивать. Можешь лучше феварин или атаракс? Вот это звучит более реально, — мужчина оперся бедром о подлокотник, протягивая стакан с ледяной водой, который Антон сразу же забрал, надеясь, что это хотя бы немного прояснит сознание и отгонит эту нелепую нежность, возникшую буквально из неоткуда. Как же заебали собственные тупые и максимально нелепые привязанности. Он знал этого человека от силы пару дней, а уже составил план дальнейшей совместной жизни и расписал его у себя в голове со всеми подробностями. А все из-за какой-то наигранной заботы и стакана воды. — А почему так категорично? Препараты ведь с одинаковым действием. — Ты зачем у меня рецепт на этот несчастный флуоксетин просишь? — Антон замялся, решив начать хлебать всю воду залпом, чтобы избежать ответа. — Чтобы окончательно жрать перестать, да? Поэтому и не дам. Пей, что выпишу, и не нуди, — со стороны это могло показаться чем-то грубым, особенно со стороны специалиста, но они оба понимали, что Попов выбрал такую манеру общения, потому что понимал — с Антоном по-другому никак не получится найти контакт. — Пил я уже, не помогает. — Так ты ведь пил всего пару дней, а потом глотал все, что осталось, за раз. Еще скажи, что это не так, — Антон в смятении потупил взгляд. Видимо, когда он только поступал в отделение, находясь в невменяемом состоянии, разболтал слишком много. Вот только проблема заключалась вовсе не в этом, а в том, что он сам нихера не помнил.Что он еще мог рассказать в бреду? В памяти отложилось только то, как его таскали туда-сюда между ПНД и городской больницей на скорой, чтобы как можно скорее промыть желудок. Он даже не мог определить момент, когда именно родители вызвали скорую, но, судя по всему, тогда он даже говорить мог связно, как и стоять на ногах, так как носилками фельдшера не пользовались. На секунду стало даже как-то стыдно за то, что предстал перед Арсением Сергеевичем в таком виде тогда, но пришлось отогнать все эти мысли, нервно допивая воду. На самом деле он все ещё не мог избавиться от ощущения, что все это — глупый сон, и скоро сам Антон проснется в собственной кровати, дома, возьмет в руки телефон и запилит в общую беседу войс о том, какая же чушь ему сегодня приснилась. Но, к сожалению, проснуться никак не получалось, телефон лежал под замком на посту, а он действительно числился пациентом мужского отделения психиатрии, и главным подтверждением этому был сам главврач, сидящий напротив и сверлящий его своими огромными голубыми глазищами. Блять, лучше бы он реально сдох, чем осознавать, что все его опасения сбылись в один день: неудачный суицид, скорая и возможный перевод в другой город из-за отсутствия в родном подросткового отделения. — Чего молчим? — Попов подался вперед, облокачиваясь на стол и быстрым движением пальцев пробегаясь по документам, лежащим перед ним на столе. — А что говорить-то нужно? — голос все еще был немного сиплым, а лицо — красным от стыда и страха. Только бы не перевели, только бы оставили здесь... — Например, о том, что тебя хотят забрать у нас, — голос опять звучал нарочито смешливо, но отчего-то Антон был уверен, что этот человек пиздец как волнуется, причем не меньше его самого. — Привлекли полицию, завтра инспектора будут разговаривать с тобой и регистрировать весь процесс самого суицида, поэтому советую заранее подготовиться морально. Телефон, скорее всего, тоже заберут, чтобы прошерстить переписки и запросить историю звонков. Короче, как бы мне не хотелось это отрицать, ситуация — полный пиздец на самом деле, — он вымученно откинулся на спинку рабочего кресла, снимая очки и потирая явно раздраженные от долгого напряжения глаза. Сколько же проблем Антон доставлял всем одним своим существованием. Жаль, что выпилиться так и не вышло.

— Бля, — и без того осипший после истерики голос сейчас звучал совсем жалко, и Антон нервно попытался прочистить горло, кашляя, чтобы хотя бы как-то улучшить ситуацию. Получилось скверно. — Я окончательно себе жизнь сломал этой хуйней, да? — на маты давно было плевать как ему, так и Попову — оба были на взводе и в душе не чаяли, что делать. Сам Антон давно поставил на своей жизни крест, а сейчас просто убедился в его существовании еще раз, устало выдохнув и закрыв лицо руками, чтобы немного прийти в себя и больше не показывать своих слез. — Нет конечно, думаю, можно будет что-нибудь придумать, просто, походу, нам придется очень сильно постараться, чтобы ты остался здесь. Предстоят очень долгие и выматывающие разборки, и я сижу, думаю, стоит ли оно того или нет. Я могу просто спокойно оформить перевод и забыть об этом случае навсегда. Мало ли, сколько еще таких поступит, — это было откровенным мразотничеством и давлением, а также — правдой, от осознания которой становилось еще хуже. — Ну и что вам мешает это сделать?.. — Антон зажмурился изо всех сил, чтобы сдержать все-таки накатившие слезы обиды. Он не имел права обижаться. Сам виноват, сам согласился на госпитализацию и сам сейчас будет расхлебывать всю эту муторную хуйню с инспекцией. Самостоятельный, блять, урод. — Уверен, что хочешь, чтобы я сделал это? — Ну, вы же сами сказали, что лично вас такой исход избавит от всех проблем, так зачем сейчас сомневаться? — Затем, что это тебе проблем добавит, Шастун. — Волнуетесь что ли за меня? — это должно было прозвучать язвительно, но даже он сам услышал в этом вопросе идиотскую наивную надежду. Придурок, даже эмоций сдержать не смог нормально. — Волнуюсь, Шастун, потому что в той больнице не лечат, а ломают психику еще сильнее. А ты и так сломанный. Очень сильно. Поэтому я, хоть и понимаю, что у меня могут из-за этого возникнуть проблемы, буду настаивать на том, чтобы ты остался здесь. — А я взамен, что вам должен буду дать? — Ты должен будешь лечиться и ходить на консультации, — Попов поднялся из-за стола, подходя так близко, что стало тяжело дышать. Антон был уверен, что похож на вареного рака из-за смущения и стыда, — и больше не страдать подобной херью, — он осторожно обвел контур бинтов, через секунду смыкая пальцы немного выше — на тонком запястье. — Совсем не жрешь ничего ведь. Сидишь так каждый день, ложку облизываешь, а потом все в пищевые отходы сваливаешь, пока никто не видит. Почему с тобой столько проблем? — А я откуда знаю, вы сами ко мне прицепились, как банный лист к... — Не продолжай даже. И отцепляться, кстати, я не намерен, пока тебе хотя бы немного не станет легче. Нужно подобрать подходящие препараты, назначить консультации, провести некоторые обследования, начать тебя кормить нормально... — Вот последнее мне совсем не нравится, я и так раскабанел здесь на вашем масляном питании, — Антон тут же сжался, одергивая забинтованную руку, чтобы эти едва ощутимые прикосновения не выбивали все мысли из головы. Сейчас слабину давать было нельзя ни в коем случае, а Попов прекрасно знал, куда нужно давить, чтобы он все-таки сделал это. Гад. — Да где же? Где? Ты скелет ходячий! Сам по себе худой из-за роста, еще и мучаешь себя всеми этими диетами и голодовками. — Недостаточно худой. — Тебе всегда будет недостаточно, пока в гроб себя не сведешь, — Арсений присел на корточки перед креслом, беря обе руки Антона в свои и заглядывая в глаза. Ему показалось, что после такого простого, казалось, действия, тело прошиб электрический ток. Антон был уверен, что Попов прекрасно прочувствовал эту дрожь на себе, так как продолжал сжимать холодные ладони, согревая их своим теплом и неизбежно смущая его до усрачки. Да он же... — Да вы специально это делаете! — Делаю что? — Не прикидывайтесь идиотом, вам не идет. — А что мне идет? — Понятия не имею. Арсений Сергеевич, вы меня пугаете. — Звучит обидно на самом деле. — Хватит врать, вижу ведь, что вам даже приятно это. — Ты меня раскусил! — он рассмеялся, вызывая у Антона ответную улыбку, неприятно стянувшую покрытую слезами кожу щек, и поднялся на ноги, возвращаясь обратно за стол. — Короче, сколько калорий тебе нужно на день, чтобы ты ел хотя бы что-то? — та серьезность, с которой Попов подходил к проблеме, на которую все забивали, трогала до глубины души. Этот человек шел на уступки, лишь бы Антон продолжил лечение здесь, лишь бы вообще начал лечиться, лишь бы его не забрали, лишь бы... так, главным сейчас было — позорно не разрыдаться от такого простого вопроса и связно ответить, хотя отвечать не хотелось в принципе. — Я... — «головка от хуя» так и вертелось на языке, но нужно было срочно прекратить сводить все серьезные проблемы к шутке и взять себя в руки. — Я даже не знаю, сколько точно нужно сказать, чтобы не соврать. — Ладно, поставим вопрос иначе: сколько калорий ты можешь съесть, не обвиняя себя? — господи, почему все это было настолько тяжело обсуждать. Антон чувствовал, что еще немного, и он просто встанет и уйдет отсюда, чтобы избежать нервного срыва, окончательно выставив себя ебанутым. Он сам долгое время отрицал собственные проблемы, чтобы сейчас так легко обсуждать все это и ставить какие-либо условия. — Думаю, около пятиста... — Уверен, что изначально ты хотел сказать «ноль», а потом подумал, что это как-то слишком, и я точно не соглашусь на такие условия, — Антон потупил взгляд — его так легко просчитали, а Арсений грустно усмехнулся, возвращаясь к документам, чтобы как-то занять руки. Он ведь тоже нервничал! Это открытие поразило до глубины души, и оно не было ложными. Хотя, с чего бы вдруг такому солидному и серьезному мужчине нервничать из-за такой ерунды. Хер его разберет. — Вы правы, — он нервно улыбнулся, чувствуя, как тело начинает потряхивать от всей сложившейся ситуации, и сделать с этим ничего не получалось. — Я всегда прав, но не могу тебе позволить подобное. Пятьсот, а тем более ноль — слишком мало. Давай сойдемся на минимальном дефиците, который не выходит за рамки здорового. — Это сколько? — Тысяча двести калорий, Шастун, не меньше, и то это очень мало и вредно для здоровья. — Ладно-ладно, только давайте закроем наконец тему питания. Почему вы ничего про мое эмоциональное состояние не говорите, только РПП, да РПП. Раздражает, — Антон еще сильнее закутался в толстовку, силясь закрыться от всех, спрятаться, чтобы не нашли. Получилось откровенно хреново. — Раздражает, потому что сам принять не можешь это расстройство. А твоя депрессия — вообще отдельная тема, надо же было так сильно все запустить. — А как не запускать? Я думал, что сам себя накрутил, да и мать тоже самое говорила. — Ну а потом? Когда стало ясно, что это болезнь.

— Да ничего не изменилось. Я просто начал шутить про это чаще и все, ну и таблетки пил, — насмешливый взгляд после последней фразы заставил опустить глаза и начать ковырять подлокотник кресла. — Пил? — Арсений хмыкнул, убирая наконец документы в стол. — Или все-таки «пытался пить два дня, а потом проглотил всю пачку»? — Ну да, второй вариант больше похож на правду. Вы мне всю оставшуюся жизнь будете напоминать об этом? — Почему бы и нет? Ладно, назначаю тебе сейчас лечение, выбираю меню и переселяю в одиночную палату, а дальше уже посмотрим, как пойдёт, — Антон тут же подскочил, но его осадили. — Одиночная палата и изолятор — не одно и тоже, не волнуйся так сильно. Буду приходить к тебе каждый день, проводить консультации. — Лично что ли? Все районные психологи и психиатры в штабе закончились? — сердце бешено заколотилось в груди от понимания всей ситуации. Попов решил основательно взяться за него, и Антону — нестабильному и недолюбленному подростку, ничего хорошего это сулило. Не дай боже он все-таки не сможет взять себя в руки и влюбится, а еще вероятнее — придумает себе эти эмоции с нихуя. Хотя, кому он врет, сам ведь уже, абсолютно не зная Попова, был очарован с головы до ног. Слишком волшебным человеком он казался со стороны, чтобы можно было просто взять и забить на этот трепет в груди. Скорее всего, пациенты часто признавались ему в чувствах, но какая Антону разница? Он признаваться не планировал никогда. Он планировал только упиваться собственными эмоциями на протяжении всего лечения и страдать. А страдать он привык давно, поэтому ничего нового в принципе эти консультации не предвещали. К тому же, Попов все еще оставался гадом. Красивым, ласковым гадом, который прицепился к Антону, не зная последствий таких опрометчивых действий. Это было очень неосмотрительно с его стороны. Хотя, тот все равно остался в выигрыше, а не у разбитого корыта, как сам Антон, поэтому плевать. Будь, что будет. — Все работники на месте, штаб укомплектован полностью, просто я хочу работать с тобой лично, чтобы видеть продвижение и прорабатывать проблемы, о которых знаю, да и узнать побольше о тебе самом не помешало бы. Ты же не весь из проблем состоишь? Должны же быть и хорошие стороны, воспоминания... мне отчего-то кажется, что ты, Шастун, на деле очень светлый парень, если отбросить все эти сложности подальше. Забудем буквально на мгновение про РПП, затяжную депрессию, попытки суицида и расстройство личности, — Антон видел, как сильно этот мужчина горит идеей помочь ему, и чувствовал, как в глазах закипают слезы. Он ведь не сможет, он не такой, он ведь не оправдает ожиданий и Попов, скорее всего, разочаруется. Как же не хотелось его подводить. — Ты очень любишь животных, редко конфликтуешь, внимателен к близким, ценишь друзей... — Арсений хотел было продолжить, эмоционально жестикулируя, но поднял взгляд на Антона. — Хэй, ну ты чего опять раскис? — прямо как в тот раз он сразу же оказался рядом, кладя руки на костлявые плечи и прижимая к себе как можно ближе, дожидаясь того момента, когда Антон прекратит размазывать слезы по белому халату, опять. Опять он начал ныть из-за какой-то хрени. — Мы совсем справимся. Вместе. Обещаю, что не брошу все на полпути, — знал бы Попов, какое впечатление эти слова произведут на Антона, вряд ли бы стал их произносить, но было слишком поздно. Антон влип, как сопливый подросток. В человека одного с ним пола, мужчину и психиатра намного старше, с которым у него в дальнейшем назначена огромная куча консультаций. Все-таки Антон был конченым, глупо отрицать очевидный факт. Оставалось только понять, как ему с этим фактом уживаться дальше и не демонстрировать его другим, а особенно — Арсению Сергеевичу. Отчего-то казалось, что он преодолеет эту хуйню и все закончится ахуенно. Да и, разве могло казаться иначе, когда его прижимали к крепкому телу огромными руками, обжигая горячим дыханием чувствительную кожу шеи и шепча какую-то нелепую чушь, чтобы успокоить. Может, они действительно справятся?

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••
7029 слов