Глава 2. Марк
(Из детских воспоминаний)
Счастливая семья: мать, отец и двое их детей. В доме царит гармония, слышны лишь смех, теплые разговоры и слова поддержки. О таких семьях, как наша – снимают кино.
Такие семьи часто находят время подурачиться, поснимать что-то на память для домашнего просмотра и почти никогда не ругаются. Питомцы здесь принимаются всецело полноправными членами семьи, а дети окружены вниманием и заботой любящих родителей.
Мама с отцом, однако, не любили говорить о времени до нашего появления в их жизни. Они описывали это время как «сложное, располагающее к ряду всевозможных неурядиц». Отец, вынужденный бросить надежды на обучение в институте полиции, когда отец мамы оставил её в сумасшедшем потоке гончих легковушек, хватался за любую работу. Он гнался за возможностью прокормить семью - себя и беременную жену. Мама, в свою очередь, разбитая горем, томилась от вины за то, что не должна губить ребенку здоровье еще до его рождения.
Эти истории они вспоминали не часто, а если и вспоминали, то всячески старались подыскать тему более приятную для разговоров.
Но как мама любила говорить - они с отцом всегда были любимы друг другом и с появлением нас их привязанность друг к другу становилась только крепче под натиском огромной любви.
В итоге, претерпев ужасно трудный период, и получив взамен за огромное терпение к злобам судьбы, нас - это время для них стало конечной точкой бесконечного ожидания счастья.
Мама всегда была настоящей красавицей. Имея светлую кожу и длинные светлые волосы, она привлекала внимание всех парней, но среди толпы красавцев, богачей и самовлюбленных эгоистов, отдала предпочтение скромному весельчаку обычной наружности. Отец никогда и секунды не сомневался, что дело было в его чувстве юмора.
«Если мои шутки не смешные, тогда, должно быть, человек либо глух, либо мертв.» - не раз говорил отец, ничуть не краснея за обеденным столом перед десятком сослуживцев и довольно улыбаясь, когда все начинали хохотать.
Сестру я в детстве изрядно мучал, подтрунивал над ней и находил это весьма забавным. Хотя родители говорили, что первое время я относился к ней с безразличием, холодом, так, будто никакой сестры у меня и нет. Что повлияло на такое поведение - уже не вспомнить. А может, никакого умысла или сокрытых тайной чувств ненависти и презрения никогда не было.
В один июньский день, на седьмом году жизни, тётя Дороти – любимица всех детей и родителей в округе, предложила собрать апельсины с ее огорода и забрать ровно столько, сколько корзин потянут маленькие и проворные ручки. Будучи азартным, по-видимому, с самого детства, я ни ждал ни минуты и оказался у ее дома почти сразу же после предложенной идеи. Но стоило оглянуться, как позади обнаружил улыбающуюся, запыхавшуюся девчонку в голубых шортах и серой майке.
«Вот привязалась.»
Двор тёти был полон апельсиновых деревьев – она не врала. Хотя, впрочем, ей было не зачем. И то, что я усомнился в ее этих словах очень и очень странно. Доверчивость всегда была моей слабой стороной и остается ей и сейчас.
Женщина вышла на крыльцо белого трёхэтажного дома, фасад которого был обложен и плотно скреплен деревянными дощечками, и нисколько не удивилась нашему появлению. Она догадывалась, что дети тут же рванут к ее дому. Разве же кто-то из них откажется от, пусть и маленького, пусть и через улицу, но путешествия? Но в тот момент ее беззаботная улыбка и секундная растерянность, которую я позднее, скорее, выдумал сам, чтобы не думать больше о ней, как о старой ведьме, меня смутили.
-Так бежали, что ведра дома забыли? Возьмите их возле в-о-о-о-н тех деревьев, высыпьте все яблоки на крыльцо, и смело собирайте апельсины.
Припоминаю, что тогда мне не понравился тон с каким это предложение было сказано. Хотя, слова женщины всегда звучали ласково, вкрадчиво и нежно. Я же всегда выискивал в них скрытую выгоду и ухищрение.
«Почему сама не высыпала яблоки, а заставила нас?»
Бесстыдства во мне было через край. Или, может, эгоизма, нежелания докопаться до сути и чувств человеческих...В конце концов, что мне сделала эта пожилая женщина?
Я рванул к ведрам и шустро перетаскал их на крыльцо. Затем демонстративно вывалил все яблоки в кучу, ожидая похвалы, но тётя лишь улыбнулась. Я нахмурился, взял пустое ведро и вновь пошел к апельсиновым деревьям. Кейт поплелась за мной.
Я наблюдал за ней, но незаметно. Мне нравилось представлять, как она теряется в догадках, от чего же ее брат так ненавидит. От чего же? И мне не понять. Никакой причины тому действительно не было.
Кроме бесстыдства, во мне била ключом необоснованная жестокость к ровесникам. Ни к какому насилию я никогда не прибегал, но не брезгал им, когда на меня нападали. Я не нравился детям так же, как и они мне.
Один за другим апельсины заполняли зеленое ведро. Кладу еще один, второй, и еще...Когда шарик на самой верхушке пирамиды, наконец, вывалился из-за изобилия фруктов, я понял – теперь можно нести. Каким жадным я был!
Я глянул на ведро Кейт. Оно было заполнено только чуть-чуть больше половины, и она уже собралась относить его к тёте на похвалу. А может, и чтобы попрощаться.
«Какое расточительство!» - подумал я.
И чем больше вспоминаю, о чем я думал, тем больше создается впечатление, что думать мне тогда и вовсе не стоило.
Девочка обхватила ведро руками и прижала к груди – даже половина апельсинов была увесистой для ее маленьких рук. Я схватил девчонку за плечо, она дернулась. Фрукты бесшумно упали на землю и ведро негромко стукнулось об асфальтированную дорожку, заканчивающуюся прямо у моих ног.
-Что такое?
Кейт удивленно и все еще держа руки в воздухе озадаченно глядела на меня. Я надувался и заливался краской от злобы. Так сильно раздражали меня ее голубые-голубые глаза.
-Бесишь!
Я напружинил ноги, пробежал несколько метров и запрыгнул на выпирающий неправильной формы ствол дерева. Я стремительно пересек три ряда деревянных "палуб", которыми, если называть не мои обычные игры в пиратскую погоню, были не крепкие ветки.
-Спускайся! Марк! Упадешь!
Лозунги сестры, стоящей под деревом, только подначивали меня подняться выше. «Чего она разоралась? А вылупилась как...» В глазах, полных страха за глупого братца я видел нечто обидное и до боли унизительное. Будто взгляд проносил вместе с искренним волнением мстительное желание меня пристыдить. А мстить мне было за что.
Кейт всегда была тихим ребенком, всегда прилежничала и понимала все с первого раза. Игрушек просила не много, понимала надобность той или иной вещи и аккуратно относилась к своим желаниям. Но девочка есть девочка, и мимо неё не прошло желание завладеть длинношеим жирафом из отдела мягких игрушек. Она прелестно глазела на него, нежно обнимала и каждый раз следила, чтобы он ложился спать.
Тогда это зрелище казалось мне тошнотворным. Я был ребенком, требующим много внимания, если не сказать, чрезмерного, и сильно обижался, когда родители то и дело находили умилительной свою прелестную дочку.
Через неделю жирафика нашли со вспоротым брюхом. Рядом валялась кучная, мягкая набивка, а Кейт тихонько всхлипывала, собирая остатки ваты в кучу.
Я ухватился за тонюсенькую ветку над головой и...Сорвался. Пролетел два метра вниз и упал в кучу срубленных ветвей, заготовленных на костер. Кейт рванула ко мне. Она схватила мои руки и потянула на себя, попутно отряхивая и осматривая одежду на наличие дыр и кожу на наличие ран. Затем она посмотрела на меня, как не смотрела никогда. Она злилась. Не хныкала и не извивалась в сумасшествии, не смеялась и даже не побежала ябедничать, как обычно дети это делают. Она глубоко заглянула в мое лицо и ни говоря ни слова повела меня в тётушкин дом. Я поковылял за ней, потирая поясницу. Но руку из маленькой ладошки выпускать не стал.
-Жди тут.
Кейт усадила меня на деревянный стул из белого дерева с вырезными фигурами на спинке, проскочила с гостиную, из которой я услышал ее разговор с тётей, и вернулась на крыльцо с белой тряпочкой.
-Зачем ты взяла тряпку...Ой!
Промокшая насквозь спиртом тряпка легла на разодранное до крови колено. Кровь, смешанная теперь со спиртом, ручьем катилась вниз по ноге и спирт находил все новые мелкие царапины на коже, заставляя ныть ногу еще сильнее.
-Предупреждать надо!-прикрикнул я.
-А не то что? Пойдешь и сбросишься с дерева еще раз?-девочка даже не посмотрела на меня.
Ее слова звучали грубо, но всегда как святая истина, так нужно и правдиво, что вместо обиды следовало беспрекословное повиновение.
-Я же не специально упал.
-Дело не в этом. А в том, зачем вообще туда полез.
-Тебе какое дело.
-Ты мой брат.
-А ты моя сестра.
Девочка поднялась и бросила тряпку в пустое ведро. Затем обратилась ко мне:
-Ты меня ненавидишь?
И в этот момент мое сердце сжалось. Ненавижу...Какое сильное и до жути отвратительное слово. Как бы не хотелось его когда-нибудь произносить. Ненавижу...Маленькую девочку в голубеньких шортах, серой майке, девочку, полную любви к чёрствому брату, которому она только что вытирала колено от крови?
-Не ненавижу.
Я опустил голову и начал перебирать пальцами.
-Просто не люблю...
Молчание в ответ сообщило мне о том, что Кейт отреагировала все же бурно – то есть находится либо в шоке, либо в перенастраивании своих чувств от любви до безразличия. Наверное, именно безразличное отношение к себе я и считал самым верным. Ее любовь пугала меня, так же, как когда-то пугала и родительская. Но если к ней ты привыкаешь, несомненно, инстинктивно и просто потому, что знаешь – я здесь из-за них, то сестринскую любовь я отвергал на уровне социальной отстраненности. Я видел в ней сверстника, такого же маленького человечка, как я, желающего заполучить любовь моих родителей. «Моих», потому что я родился первый.
Я поднял голову и обомлел.
Сестренка улыбалась. Она схватила мои руки:
-Спасибо!
«Спасибо? Спасибо за то, что не ненавижу, но и не люблю ее...?»
Она потянула меня за собой и начала танцевать, утягивая в танец и меня. Я сопротивлялся, но вскоре, завороженный ее дурашливостью и широкой улыбкой, стал пританцовывать в такт джазовой мелодии. Тётя, завидев наше выступление, прибавила радио. И она туда же!
С этого самого момента приоритетом для меня стало разгадать девчонку. Ее мысли, легкие движения, глубинный взгляд - виделись мне чем-то недосягаемым.
«Взрослая в теле ребенка» - так я называл ее и в тайне завидовал ее зрелости и безрассудству. Безрассудство! А ведь я тоже был безрассудным! Но не таким, как она. В ней все было по-другому: она по-другому мечтала, по-другому говорила, двигалась и даже дышала. Она была точно восьмым чудом света, не иначе.
Мы возвращались домой, неся два ведра, полных апельсинами. Ни продавать, ни раздавать кому-то их не собирались, но почему-то набрать полное ведро я посчитал своей святой обязанностью.
-Почему ты собрала только половину ведра? – спросил я, все еще озадаченный и до скупости серьезный данной темой.
-А зачем полную? Я все равно не смогу унести.
Ответ был так прост, что я остановился. Действительно! Вот оно. Чистота и благоразумие – вот, что преобладало над девчонкой в большей мере, чем над другими детьми, а позднее и подростками.
Я заглянул в свое ведро, заполненное апельсиновыми шариками. И в тот же миг осознал, что вовсе был не жаден. Не крохоборство было всему виной, а глупая спешка. Спешка в погоне за слепой завистью к сестре. К ее уму, грации, размеренности и абсолютной чистоте. Чистоте, настолько незапятнанной, что ни секунды она не разменивала брата на плохие мысли о нем.
Я дошагал до девочки, внимательно рассматривающей мое лицо. Схватил ее за руку и позвонил в звонок первого попавшегося дома. Вышел невысокий старичок, приоткрывший калитку так, чтобы его хрюкающий от недовольства скотч-терьер, словно из мультика «Леди и бродяга», не выбежал.
Я быстро затараторил:
-У вас нет аллергии на апельсины?
Старик оторопел, но все же ответил:
-Нет-нет, а что такое?
Я протянул ведро ему в руки:
-Держите.
Затем развернулся и потянул сестренку за собой. Позднее от мамы я узнал – в доме старика было застолье, и оно очень оживилось после неожиданного подарка. Последнее, что помню – смех Кейт, когда я обернулся к ней с улыбкой на лице, полной радости.