Ядро Евы

Прохладный ветер забрался под гавайскую рубашку. Цезарь поежился. Он вырос в южном регионе и с детства привык к палящему солнцу и теплым ночам. Иногда на столько теплым, что уснуть можно было только под смоченной в ледяной воде простыней. Благо слуги меняли охлаждающее покрывало каждые два часа. Как выживали в таких условиях простолюдины он не знал. Поездка на остров для него звучала как прекрасная перспектива снова оказаться в теплом южном месте, чтобы забыться хоть на мгновение от промозглых дождей центрального региона. Но не тут-то было. Погода на острове Руж менялась с ужасающей амплитудой. Если днем они сгорали на солнце, то ночью кутались в пуховые одеяла, которые им любезно предоставили работники больницы.

Рядом шел Стар. Точнее не шел, а ковылял, так как где-то потерял свой прекрасный тапок, инкрустированный самоцветами. Даже для Цезаря, выросшего в роскоши, такие вещи казались ужасным расточительством. По его скромному мнению, красивые камни должны украшать шею и тоненькие пальцы не менее прекрасной женщины, а не ступни парня. Но семья его друга слишком зациклена на показной роскоши, так что те, чуть ли не туалетный ершик инкрустируют золотом и камнями.

Параллельно с этим Стар матерился. На каждый неровный шаг раздавался витиеватый французский мат. Шаг. Face de cul! Еще Шаг. Enculer une mouche! И еще один. Avale mes couilles!Как и любой ребенок из аристократического общества, он в совершенстве знал французский язык. Но касательно Дарлинга дело было сложнее. Его воспитывала бабушка, которая буквально утащила мальчика из-под носа родителей. Она растила внука так, чтобы он не забывал, что до Евы его предки жили во Франции и кровь в мальчике самая, что ни на есть французская. Она называла его исключительно Mon Étoile, одевала во что-то пышное, обильно снабжённое рюшами и кормила маленькими кремовыми пирожными с клубничным конфитюром. Бабушка пыталась выбить из него то буржуазное стремление к роскоши, которое отличает Североамериканский регион Пангеи. Какая-то степень элегантности в нем действительно, появилась. Этого Цезарь отрицать не мог. Однако, в подростковые годы уже не «мальчик», а юноша сильно увлекся кабаре, и разгневанная ценительница прекрасного отправила его домой, к родителям. Там за пару лет он наверстал всю дикость и западность, которую растерял в облаках французских духов, жемчуга неправильной формы и больших розовых бантов.

- Baise moi mor! – воскликнул парень, оставив в грязи второй шлепанец.

Самым непонятным оставалось то, кому Стар все эти ругательства отсылал. Доктору Ружу? Земле, которая утянула его тапок? Или Марку за то, что притащил его на проклятый остров. Местами, эти ругательства казались Цезарю даже очаровательными. Он-то прекрасно знал, что Стар как боевая единица способен создавать больше шума, чем реального урона.

В охотники Дарлинга взяли по блату. Этого никто и не скрывал. Его способность, которую юноша так тщательно «скрывал», на деле ограничивалась лишь тем, что вокруг его прекрасной фигуры то и дело вспыхивали мелкие звездочки, тот прекрасно разбирался в гороскопах и неплохо чертил карту звездного неба по памяти. Ничего более. Родители будто поиздевались над ним, назвав таким банальным именем. С таким успехом, его могли бы звать Космо или Зодиак.

Несмотря на свою слабость, Стар не отчаивался. О его способности в Academia знали не так много людей. Цезарь с Феликсом, как те, с кем он делил песочницу, и университетское руководство. В остальном, полная тишина. Даже преподаватели не знали какие у него способности. И это было хорошо. За первые месяцы Стар успел выстроить своей слабенькой Еве такую стену из слухов и показной крутости, что раскрой он свою тайну перед всем университетом, все равно, никто бы не поверил, что он слабак.

Сейчас же Дарлингу было не до игры на публику. Ему было действительно страшно. Список его страхов был достаточно обширен: темнота, пауки, высота, инфекции, клоуны, водоемы, у которых не видно дна, лиминальные пространства и многое другое. В том числе и больницы. Особенно ночью. Особенно полупустые больницы в полной темноте, по коридорам которых может разгуливать Лилит.

Они подошли к черному ходу и огляделись. Никого. Вся охрана этим вечером отправилась прочесывать остров, так как исчезновение Моргана устроило нехилую шумиху. Руководство больницы назначило комендантский час и приставило к домикам детей дополнительную охрану. А у студентов появилась возможность воспользоваться алиби. Они договорились, что если кого-то поймают, то оправданием будет беспокойство о здоровье друга и попытка найти его самостоятельно, даже если это нарушает запрет на покидание хижин после восьми.

Цезарь положил ладонь на дверь и прикрыв глаза проговорил:

- Veni, vidi, vici. Откройся.

Если бы у кого-то была возможность заглянуть в этот момент на лицо Цезаря, то он бы увидел смущенную мордашку мальчишки, которому стыдно за банальность имени своей Евы. Но Стар был слишком занят тем, что вертел головой и шарахался от каждого шороха, так что юноша мог не беспокоиться, что его в очередной раз засмеют.

Дверь, как и все в этом мире, ему повиновалась. Стар всегда завидовал способности Цезаря. Нет, у Феликса тоже было классно, но тот просто пугал людей, а вот Цезарь... Про таких людей говорят: «Прирожденный лидер». Он действительно был таким. Красивый, высокий, статный. Аристократичный, но не изнеженный. Сильный, но не как рабочий мужик, нарастивший мускулатуру тяжелой работой, а как красивое дикое животное, которое наделено элегантной мощью от природы. Спокойный, но не флегматичный. С глубоким приятным голосом и острым взглядом. Даже когда они были совсем детьми, даже тогда Стар уже знал, придет день и люди будут подчиняться каждому слову Цезаря. Но он предположить не мог, что его пророчество будет исполнено так. Каково жить зная, что благодаря твоей Еве, любое существо, будь то живое или не живое, на этой планете выполнит твою волю? Стар не знал, но очень бы хотел побывать в шкуре друга.

Проскользнув в темное помещение, юноши тихонько прикрыли за собой дверь. В больнице, на удивление, было не просто тихо, а стояла самая настоящая мертвая тишина. Обыкновенно, в таких местах круглые сутки не утихают звуки. Пиликание различного медицинского оборудования, шарканье уборщицы, тихий перестук быстрого шага медсестер и медленные тяжелые шаги больных, стоны из палат и разговоры полушепотом между теми, кто ждет своих близких из стерильного царства болезни и здоровья. Стар не просто боялся больниц, он их ненавидел. Детство, проведенное в хождении из белого кабинета в другой белый кабинет, научило его только одному – когда ты болеешь, и тем более находишься в больнице, то перестаешь быть человеком, ты становишься объектом исследования или больной плотью. И ладно, если ты тихо умирающая плоть как у Томаса Манна, но ведь бывает же плоть, кричащая как у Фрэнсиса Бэкона. Больного человека остерегаются чисто на инстинктивном уровне. Болезнь и уродство нас пугает, какими бы толерантными люди не были. Но если болезнь выплескивается наружу, когда искореженное тело без органов начинает завывать...Его начинают бояться и ненавидеть. Феликс и Цезарь знали – он был кричащей плотью. Он был тем, кто вопил в своей палате, кто убегал от врачей, размазывая кровь по полу, кто дрался с медсестрами за каждый укол. Он был тем, от кого отворачивалась собственная бабушка, как от сломанной куклы, с которой можно будет играть только после того, как опытный мастер склеит фарфоровое личико и зашьет мягкое тельце.

Получить порок сердца из-за неудачно перенесенного в детстве гриппа для Стара казалось чем-то на столько глупым, на сколько он не смог смириться с тем, что новейшие разработки ученых, с невероятно сильными Евами, все еще не убрали звук тиканья из его движка. Он, буквально, слышал, как идет отсчет его жизни. Возможно, он бы умер, если бы не его Ева. Он всегда считал, что ему досталась слабачка. Но именно эта слабачка оплела тугими корнями его движок, прочитала его, сожрала его и начала повторять то, что делал до нее аппарат. Врачи разводили руками и говорили «это чудо». Феликс плакал, когда узнал, что Стар больше не попадет на разделочный стол, потому что его Ева хочет, чтобы он жил. Потому, что в этом мире есть кто-то, а точнее что-то, что готово любить его больного и слабого и вместе с тем может его починить. Цезарь очень долго сидел, приложив ухо к его груди и почти мурчал от звука его сердцебиения. А сам Стар...Кусал губы и давил всхлипы, потому что его Ядро тикало и стучало одновременно, как бомба с барабаном.

Остановившись посреди коридора, Стар приложил руку к груди. Очень не вовремя. Но он ничего не мог с собой поделать, стоило перешагнуть порог больницы, как на него тут же наваливались воспоминания. Цезарь будто все понял и тут же вернулся к другу. В такие моменты он не говорил, просто молча положил свою руку поверх его руки. Пару секунд, чтобы вспомнить, что в теле больше нет железки, и еще столько же, чтобы понять, где они находятся. Этого хватает, чтобы Дарлинг благодарно кивнул и пошел за свои лидером.

Однако, тишина и пустота темных коридоров, ни ему одному показалась странной. Цезарь напряженно вглядывался в окошки палат. Все были пусты, будто бы пациентов экстренно вывезли из больницы, понимая, что именно сегодня должно произойти что-то страшное.

- Как ты думаешь, здесь всегда было так тихо? – прошептал Стар.

- Мне кажется, Феликс бы такое заметил, - также тихо отозвался Цезарь.

- Ну конечно, Феликс же у нас супергерой, - попытался съязвить Дарлинг.

Однако, в этот раз Цезарь не пропустил мимо ушей поток его колкостей и внимательно посмотрел на друга. Губы Цезаря скривились в жалкой грустной улыбке, и он ответил:

- Да. Феликс всегда будет для меня супергероем. А теперь давай продолжим то, ради чего мы сюда пришли.

Не дожидаясь, пока ему ответят Селестия пошел вперед. Стар чертыхнулся, злясь скорее на себя и свой длинный язык, чем на друга и пошел следом. Первый, второй, третий. Все этажи, которые они проходили оказывались пустыми и темными. Звездочки, которых Стар выдувал из ладоней разочарованно рассеивались, когда оказывалось, что в очередной комнате никого не было. Наконец они дошли до последнего этажа. Того самого, где Феликс нашел Моргана.

Ребятам, уже привыкшим к тому, что больница пуста и порядком расслабившемся, пришлось резко пригнуться и спрятаться на лестнице. Именно на последнем этаже развивалась бурная деятельность. В коридоре горел свет и человек пять медсестер и санитаров, толпились около одной палаты. Двери во все остальные помещения были открыты. Стара затошнило, когда он понял, что из ближайшей к лестнице комнаты стремительно вытекает целая лужа крови.

- Это плохо! Очень плохо! Оно не реагирует на пули! Вы уже звонили доктору Ружу. Что нам делать, если оно выберется наружу?

Из коридора слышались испуганные голоса персонала. Однако, совершить столь важный звонок им не дали. Спустя пару секунд послышались душераздирающие вопли, сопровождаемые кровожадным рыком, и все снова стихло. Цезарь, затаив дыхание, выглянул в коридор. Людей в белой униформе больше не было. Но и того, кто мог бы их сожрать не наблюдалось. Пустой коридор с огромной красной лужей, расползающейся около последней открытой палаты.

На раздумья времени не было. Цезарь схватил друга за шкирку и резво вскочил на ноги. Не обращая внимание на его возгласы и причитания, юноша на полной скорости гнал вниз по лестнице, молясь Еве, чтобы существо достаточно насытилось медработниками. Оборачиваться он просто боялся. Хоть существо, судя по всему, двигалось бесшумно, Цезарь спинным мозгом чувствовал, как оно преследует их. Заворачивая на очередную лестничную клетку, Стар оступился и прокатился кубарем несколько ступенек. Селестия тут же подоспел ему и уже было хотел понести друга на себе, когда невероятно четко ощутил – бежать уже нет смысла.

Тяжело сглотнув, юноша обернулся через плечо. Взгляд терялся во множестве покрытых жесткими волосками и хитином ножек.