Энги: Предзнаменование / 縁起
Рынок шумел, как бурная река, в которую стекались все звуки города. Крики торговцев, звон медных монет, глухой стук колёс по булыжнику, шелест тканей, выкрики зазывал, запах дыма, соли, жареного теста и пряных трав — всё сливалось в плотный, осязаемый поток, от которого кружилась голова. Над толпой тянулись верёвки с развешанными фонарями, лоскутами ярких тканей и амулетами от дурного глаза, которые колыхались на ветру. Под ногами мелькали быстрые тени — дети, снующие между прилавками, словно мышата в амбаре.
Один босоногий мальчишка, не глядя под ноги, пронёсся так близко, что его худое плечо едва не задело Дзюро. Тот лишь слегка повернул голову, провожая ребёнка взглядом. В нём не было ни тени раздражения — только спокойное, рассеянное любопытство.
— Свежая рыба, только из гавани! — надрывался торговец, размахивая ножом и блестящей чешуёй.
— Пряности! Пряности из далёких земель! — вторил другой, встряхивая медную чашу с разноцветными зернами.
— Горячие каштаны! Сладкие, как мёд! — выкрикивал третий, потряхивая деревянным подносом, от которого тянуло тёплым, терпким ароматом.
И среди этого шумного, пёстрого хаоса двое двигались так, будто не принадлежали ему. Молодой господин Дзюро, а позади — его слуга. Они шли медленно, ровно, почти плавно, словно время для них текло иначе. На лицах не отражалось ни раздражения, ни удивления — лишь спокойная отстранённость. Толпа будто сама расступалась, пропуская их, как тихую лодку на бурной реке.
Ямада — так звали юношу, что всегда был рядом со вторым господином Ивасаки, — в глубине души испытывал лёгкое раздражение, находясь на подобных улицах: слишком много чужих глаз, слишком близкие прикосновения плечами, слишком много грязи под ногами. Но виду он не подавал, следуя на полшага позади и зорко обводя взглядом каждый угол.
— У нас есть время задержаться и пройтись ещё немного? — спросил Дзюро, неторопливо скользя взглядом по ряду прилавков, где в медном блеске чаш отражалось солнце.
— Есть, господин, — ответил Ямада после короткой паузы, словно проверяя, не ослышался ли.
Они углубились в узкую улочку, где в воздухе смешивались запахи жареных каштанов, свежей зелени и морской соли, принесённой с причала. Между ногами взрослых проворно сновали дети; один из них, оступившись, едва не врезался в Дзюро. Тот легко подхватил мальчишку за плечи и с лёгкой улыбкой отпустил. Ребёнок, покраснев, умчался прочь.
— Господин... если позволите... почему Вам так нравятся прогулки в город? Здесь ведь полно попрошаек, карманников и бездомных. Всё, что угодно, можно доставить в Ваш дом, — произнёс Ямада.
Дзюро тихо рассмеялся — мягко, но с едва уловимой тенью в голосе.
— Не всё, Ямада.
— Не всё? — удивился тот.
— Даже если ты родился в знатной семье, это ещё не значит, что получаешь всё, чего желаешь, — сказал Дзюро как бы между прочим, разглядывая корзину с тёмно-алыми хурмами. И тише, почти для себя, добавил: — Иногда думаю, что я бы имел гораздо больше, будь я сыном простого купца... или кузнеца.
Ямада промолчал, лишь сдвинув брови, и между ними пролегла тонкая складка. Он шёл рядом, но взгляд его был устремлён не на дорогу, а вглубь собственных мыслей.
«Господин... зачем он сказал такое? Он ведь человек редкой доброты и достоинства. Неужели ему действительно подошла бы жизнь простого купца или кузнеца?»
Но всё же в тихом голосе Дзюро он уловил нечто, что не давало покоя.
«Что же такого нельзя получить даже господину, а простому купцу — можно?»
Вдруг впереди, на площади, раздался крик:
— Вор! Держите вора!
Ямада вскинул голову. У прилавка, заваленного золотистыми буханками и корзинами с румяными хлебцами, раскрасневшийся купец выскочил из-за стола и ринулся вперёд. Между людьми лавировал худой мальчишка, прижимая к груди краюху хлеба так крепко, будто это был единственный тёплый уголок в мире. Он бежал прямо в их сторону.
Прежде чем Ямада успел что-либо сказать, мальчик врезался в Дзюро. Тот, чуть отступив, поймал его за плечи, не дав упасть. Из-за спины уже доносился отчаянный голос купца:
— Господин! Держите его!
Мальчик дёрнулся, пытаясь вырваться, но ладонь Дзюро, лёгкая на вид, оказалась надёжной, как кованое кольцо. Он удерживал ребёнка без усилия, глядя спокойно и без гнева.
Купец, тяжело дыша, подскочил к ним и воскликнул:
— Вот спасибо, господин! Давайте я проучу этого наглеца как следует!
Дзюро медленно поднял ладонь, словно отсекая слова, и качнул головой.
— Заплати этому человеку, — обратился он к Ямаде, кивнув на купца. — Я покупаю этот хлеб.
Ямада, не задавая лишних вопросов, достал кошель. Монеты звякнули в ладони купца, и тот нахмурился.
— Как же так, господин... — протянул он с укоризной, но уже с заметной долей наглости. — Он ведь вор! Его следует проучить!
Он раскрыл рот, собираясь продолжить, но Ямада резко шагнул вперёд и холодно бросил:
— Тебе какое дело? Товар уплачен. Забирай деньги и ступай.
Купец отпрянул, буркнул что-то себе под нос и, сжимая монеты, зашагал обратно. Дзюро уже не обращал на него внимания. Его лицо оставалось спокойным, взгляд — мягким, но сосредоточенным. Он опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне мальчика. Ткань тёмного хакама коснулась пыльной мостовой, а лёгкий порыв ветра шевельнул прядь его волос.
— Как тебя зовут? — спросил он, подарив ребёнку тёплую, ободряющую улыбку.
Мальчик лишь сильнее прижал хлеб к груди и опустил голову. Его дыхание сбивалось, щёки розовели от бега, взгляд метался то на Дзюро, то на Ямаду.
В тишине отчётливо слышался гул рынка: выкрики торговцев, звон медных чаш, топот ног по настилам.
— Ты... не можешь говорить? — осторожно, почти шёпотом, предположил Дзюро.
Мальчик замер, потом едва заметно кивнул. Дзюро поднялся, стряхнув с колена пылинку. Его тень заслонила резкий солнечный свет.
— Ямада, дай ему немного денег, — негромко сказал он.
— Есть, господин, — слуга развязал кошель, но замялся: — Деньги могут украсть. Особенно у ребёнка с улицы.
— Еду тоже могут украсть, — заметил Дзюро.
В этот момент мальчик осторожно потянул его за край хакама. Тонкие пальцы смяли ткань, и Дзюро опустил взгляд. Ребёнок, всё так же прижимая хлеб, поднял глаза и показал на пальцах «два», затем слегка приподнял краюху.
Дзюро едва заметно улыбнулся и мягко погладил его по волосам.
— Ямада, купи ему ещё хлеба, — сказал он без тени сомнения.
— Слушаюсь, господин, — коротко кивнул Ямада и повёл мальчика к прилавку.
Дзюро же неспеша двинулся вперёд по узкой, но оживлённой улочке, шагая неторопливо, будто впитывая шум и краски рынка. Мимо проплывали лотки с горками свежих фруктов, кадки с пряностями, прилавки с тканями, переливающимися на солнце.
Он остановился у одного ларька: под лёгким навесом в ряд лежали украшения — от скромных деревянных бус до изящных золотых заколок, инкрустированных цветными камнями. Серьги мерцали, отбрасывая на витрину крошечные солнечные зайчики, а тонкие браслеты из шёлковых шнурков и серебряных цепочек казались почти живыми, чуть колышась от лёгкого ветра.
Дзюро задержался, склонив голову и разглядывая тонкую работу мастера, когда из-за пёстрой занавеси, отделявшей прилавок от внутренней части лавки, вышел пожилой мужчина с чуть сутулой спиной и густой, но аккуратно подстриженной седой бородой.
Он остановился на пороге, быстро оглядел высокого незнакомца в изящном, но неброском одеянии, и в глазах его мелькнул интерес. Сложив ладони, он почтительно поклонился:
— Добро пожаловать, господин. Редко вижу столь изысканных гостей у своего скромного ларька.
Голос его был мягким, с хрипотцой, а морщинки у глаз расправились, когда он тепло улыбнулся. Лёгкий запах лака по дереву и аромат прогретого на солнце шёлка тянулся из лавки, смешиваясь с пряными нотами рынка.
Дзюро поднял взгляд от витрины и чуть кивнул в ответ, позволив себе едва заметную улыбку.
— Ищет ли господин подарок кому-то особенному? — мягко осведомился торговец, слегка склонив голову набок, будто заранее угадывая ответ.
Дзюро замер на мгновение, уголки его губ дрогнули. Он отвёл взгляд, будто рассматривая узоры на шёлковой ткани, и тихо произнёс:
— Вовсе нет... Просто случай. Думаю, не будет лишним иметь при себе украшение.
— Ах, понимаю, — старик понимающе кивнул, глаза его чуть сощурились от улыбки. Он вытянул руку к деревянной подставке, где ровными рядами лежали шпильки для волос, каждая со своим характером: строгие лакированные, с тонкой резьбой по дереву, и более изящные, с крошечными подвесками из нефрита и серебра.
— Как насчёт этих, господин? — спросил он, подталкивая подставку, — Вот, например, — старик бережно взял первую шпильку, чёрную, отполированную до блеска, с тонкой серебряной инкрустацией, изображающей изгибающуюся ветвь с крошечными листьями. — Она строгая, но изящная. Подойдёт человеку, кто ценит сдержанность.
Он отложил её в сторону и поднял другую — светлую, резную, украшенную крошечным нефритовым подвесом, едва звякнувшим при движении.
— А эта, словно кусочек весны. Лёгкая, нежная, но вместе с тем прочная.
Дзюро вежливо скользнул взглядом по шпилькам, задержавшись на мгновение, но потом его глаза переместились к витрине. Там, чуть поодаль, лежала иная — тёмного лака, украшенная простой, но удивительно гармоничной резьбой, словно линии складывались в плавный танец.
— Позвольте... можно взглянуть вот на ту? — тихо сказал он, указав пальцем.
— Покажите вот эту, — раздался другой голос почти в ту же секунду.
Две руки встретились у витрины одновременно. Пальцы соприкоснулись — его и чужие, тонкие, светлые, с длинными пальцами и блестящими ногтями. Мгновение было таким резким и неожиданным, что Дзюро поднял взгляд.
Перед ним стоял человек в глубоком капюшоне. Тень скрывала лицо, но сквозь просветы угадывались изящные черты и глаза, обрамлённые густыми длинными ресницами.
Дзюро почти мгновенно отдёрнул руку и слегка наклонил голову.
— Прошу прощения... украшение Ваше, — тихо сказал он, отступая на шаг.
Фигура задержала взгляд на Дзюро, чуть склонив голову набок, словно рассматривая его реакцию. Потом вдруг тихо рассмеялась — смех был лёгкий, будто насмешливый, но без злобы. Плавным движением незнакомец стянул капюшон с головы.
— Не стоит, — произнёс он, и в голосе его звучала мягкость, но вместе с тем — явственная мужская глубина. Лицо, открывшееся под светом, было почти обманчиво прекрасно: тонкие линии, совершенные черты, мягкий изгиб губ. Но именно эта противоречивость — сочетание мужской силы в голосе и хрупкой красоты в облике — сбивала с толку.
— Забирайте, — добавил он, с лёгкой улыбкой откинув прядь светлых волос за ухо.
Затем обернулся к торговцу:
— Старик Бао, я зайду позже.
— Какой я тебе старик? — буркнул тот наигранно.
Юноша хмыкнул, снова накинул капюшон и, словно небрежно пошучивая себе под нос, скользнул за поворот торговой улицы, растворившись в гомоне рынка.
Старик Бао негромко хмыкнул, возвращая шпильку на подставку, и покосился на Дзюро.
— Хе... вижу, господин нечасто встречает таких посетителей, — сказал он, и в его голосе сквозила едва заметная усмешка. — А то гляжу, Вы прямо растерялись.
Дзюро слегка напрягся, взгляд его метнулся к витрине, будто он хотел скрыть смущение.
— Вы... — он запнулся и чуть понизил голос, — это ведь был мужчина?
— Мужчина, мужчина, — старик усмехнулся, прищурив глаза. — Просто небеса одарили его лицом, что сбивает с толку любого, кто взглянет.
Дзюро помолчал, но затем, словно нехотя, спросил:
— И часто здесь бывают такие посетители?
Старик Бао задумчиво провёл рукой по своей бороде, не торопясь с ответом. Между делом он стал аккуратно возвращать шпильки на их места: чёрную с серебряной инкрустацией бережно уложил в деревянную подставку, поправив уголок подложенной ткани, затем положил рядом резную светлую с нефритовым подвесом, и только после этого протянул руку к витрине, где лежала та самая, из тёмного лака.
— Не очень часто, — проговорил он, слегка нахмурив лоб. — Парнишка работает по ночам, так что днём обычно отсыпается.
Он достал шпильку из витрины с особой осторожностью, словно это было не простое украшение, а вещь со своим характером. Положил её на мягкий лоскут, свернул ткань и ловко обвязал тонкой бечёвкой. Каждое движение привычно, с неспешным достоинством, будто в каждом движении был десяток лет опыта.
— По ночам? — в голосе Дзюро прозвучало замешательство. — Что за работа?
Бао поднял взгляд, и его глаза на мгновение весело блеснули. Он усмехнулся, убрал готовый свёрток в небольшую коробочку и, щёлкнув крышкой, рассмеялся своей хрипловатой грудью:
— А как Вы думаете? Конечно, в ночном доме — среди прочих цветков, что распускаются только после заката.
Дзюро молча достал несколько монет, положил их на низкий прилавок и взял из рук Бао аккуратно упакованную коробочку. Шпилька будто потяжелела в ладони, и вместе с её весом на сердце легла невесёлая мысль.
«Куртизан... да и только», — с тихой горечью пронеслось у него в голове. Красота, что так ослепляет, принадлежала не свободе, а дому, где её продают за улыбки и золотые монеты.
Он едва заметно вздохнул, пряча свёрток во внутренний карман.
— Господин! — знакомый голос отвлёк его. Из толпы, пробираясь меж людей с корзинами и лотками, наконец показался Ямада. Лицо его было чуть взмокшим от спешки, — Я уже обошёл несколько прилавков! Думал, потерял вас среди всего этого людского моря.
Он выпрямился рядом, переводя дыхание, и посмотрел на хозяина с облегчением и лёгкой укоризной.
Дзюро добродушно улыбнулся, поднял руку и хлопнул Ямаду по предплечию.
— Извини, — мягко сказал он, и в голосе слышалось больше тепла, чем укора.
Тот облегчённо выдохнул, но тут его взгляд зацепился за небольшую коробочку в руке хозяина.
— Вы прикупили украшение, господин? — с любопытством спросил Ямада, склонив голову набок.
Дзюро на мгновение задержал взгляд на покупке, покрутил её в ладони.
— Украшение... да, — произнёс он рассеянно, взгляд его будто ускользнул куда-то поверх людской толпы.
Ямада кивнул на коробочку, но не стал больше расспрашивать. Вместо этого он расправил плечи и заговорил своим привычным деловым тоном:
— Господин, пора бы возвращаться в поместье. Если поторопимся, успеем к обеду. А сразу после у Вас занятие с наставником Ясухиро.
Дзюро словно очнулся от своих рассеянных мыслей. Он перевёл взгляд на Ямаду, потом на оживлённую улицу, и коротко кивнул.
— Да... верно, — тихо отозвался он, убирая свёрток во внутренний карман. — Идём.
Дзюро кивнул рассеянно, позволяя шуму и пестроте рынка растворяться позади. С каждым шагом он будто возвращался к своим обязанностям, но в глубине его взгляда ещё теплилась задумчивость — память о встрече, что так неожиданно выдернула его из привычного течения дня.