Туда, где начнётся свобода

  Завтрак шёл в гробовой тишине. Из всей компании никто не разговаривал — ни Эш, ни Софи, ни Лиам, ни Мэлис (что, пожалуй, было самым странным), ни даже сама Скарлет. У всех были ложки, чашки, миски, но не было ни смеха, ни привычных утренних подколов. Словно что-то надломилось, и теперь каждый сидел в своей скорлупе.

Скарлет жевала кашу почти машинально, чувствуя, как густая напряжённость будто капает с потолка. Она украдкой взглянула на Габриэль. Та сидела молча, отстранённо, напротив, но не рядом с Филином — как обычно. Филин, в свою очередь, сел подальше — рядом с Лиамом, уткнувшись в тарелку, словно еда могла защитить от чужих взглядов.

Никто не сидел на своём месте. Всё казалось слегка чужим. Как в плохом сне, где знакомые детали вдруг становятся... не теми.

И вот — голоса, шаги, смех.

Раньше Скарлет и не слышала их, так как их стол ни разу за всё время, что она прибывала здесь, не затихал. Кто-то то и дело шутил или разговаривал даже с набитым ртом. Но сейчас... смех других слышался так отчётливо и громко по ушам, что хотелось даже поморщиться.

В этот самый момент мимо них прошла компания, и как поняла Скарлет, все были из группы «В».

Удивительно то, что до этой самой поры она ни разу не обращала своего внимания на эту группу. В их компании из группы «В» не было никого. Лишь Лиам и Эш были из «С», но все остальные же из «А».

Как только девушка подняла голову, она сразу же удивилась. Во главе компании шла уже знакомая ей фигура - Рейвен.

Именно та, что в первый же день накинулась на неё просто потому, что она наткнулась на ту в коридоре.

Ну а сама же Рейвен шла так уверенно, что, не зная уже хотя бы что-то о ней, Скарлет подумала бы, что та действительно какая-то важная шишка здесь.

Сколько пафоса высосанного из пальца.

  Рейвен шла впереди всей своей компании — спина прямая, подбородок чуть приподнят, будто она сейчас выйдет на сцену и будет ловить вспышки надоедливых папарацци.

Её чёрная куртка была расстёгнута, и на ремне поблёскивали металлические застёжки от кобуры. Сзади за ней шли два парня и две девушки. Но впрочем, остальные особой уникальностью не блистали, хотя определённо пытались.

Девушки тоже покрасили определённые пряди своих волос в ярко-красный, ну а парни и вовсе не удосужились сделать и это. Так что они выглядели весьма обычно, как в целом вроде как и полагалось для работы.

От такого цирка у Скарлет слегка приподнялись брови.

Она бы усмехнулась или же тихо прыснула, но, вспомнив, какая атмосфера за столом у них, девушка прогнала эти мысли долой.

  Рейвен мельком оглядела стол их компании.

Сначала взгляд скользнул по Габриэль, затем — по Филину, ну а в конце остановился на бледном личике Скарлет.

Губы чуть дрогнули, а уголки рта приподнялись вверх. Улыбка была не настоящей, скорее — насмешкой.

— Эй, новенькая, — достаточно громко сказала Рейвен, остановившись у их стола. — Как работа? Может, вернёшься туда, откуда пришла? Не бойся, успехов от тебя тут никто не ждёт.

Рейвен замолчала, сверля Скарлет взглядом, будто пыталась выцарапать из неё хоть каплю слабости для потехи. Скарлет же лишь скользнула взглядом по друзьям. Она отвечать не собиралась, но было интересно глянуть, как на такие выходки Рейвен реагируют остальные.

Габриэль, сидевшая напротив, не поднимала глаз от тарелки, но голос её прозвучал холодно и чётко:

— Не тебе говорить, куда кому идти.

Рейвен усмехнулась и слегка покачала головой, как будто объясняла что-то ребёнку, не понимающему серьёзности момента:

— Ох, Габриэль, ты в последнее время стала какой-то слишком тихой, — лукаво сказала она. — Как я вижу, ночная компания идёт тебе на пользу, да?

Скарлет заметила, как у соседки напряглись жевательные мышцы — будто сдерживала что-то более сильное, чем просто слова. Она почти не смотрела на Филина, хотя тот сидел совсем рядом.

Филин словно искал повод, чтобы выпустить пар хоть на кого-нибудь. Его губы сжались, и он резко бросил:

— Истеричка, свали уже, а? — сквозь зубы, не слишком громко, но и не тихо, сказал парень. — Или мне напомнить, как ты вела себя, когда сама была новенькой? Прямо тут, при твоей новой свите?

Не очень-то ты тогда была такой, как сейчас. Бегала за всеми хвостиком, да к любой компании подлизаться пыталась. И к нам пыталась, и мы ведь тебя даже поначалу приняли.

Как только Филин начал говорить, он уже не собирался останавливаться, пока не закончит, хотя Рейвен и пыталась открыть рот и что-то сказать, но Филин попросту продолжал говорить всё, что думал. Словно он долго держал в себе эти слова.

— А как мы тебя выставили, увидев, кто ты на самом деле, так ты окрысилась да плакаться побежала. Только вот проблема, хах, некому-то было поплакать.

У меня есть достаточно времени, чтобы и дальше перечислять, какой жалкой ты была, но тратить своё время на такое пустое место, как ты, мне, увы, никак не хочется.

Рейвен выпрямилась, приподняла бровь. Улыбка исчезла. Мгновенно. Она стала темнее тучи, и, поджав губы, ответила:

— Я бы на твоём месте рот не открывала и вовсе, Филин. — Голос стал тише и хрипловатым.

Филин посмотрел на неё с таким равнодушием, будто смотрел не на человека, а на муху, которую лень прибить.

— А то что? Побежишь под юбку своей командирши, как ты это отлично умеешь? Опыт-то у тебя есть, — бросил он, сдвигая тарелку на подносе в сторону. — Не трать моё время, ты ведь здесь даже никто. Ходишь с таким пафосом, но под этим всем ты — всё та же истеричная, солевая, сиротская шавка. Только вот лаешь, потому что без своей свиты ты и шагу ступить не можешь.

За столом на мгновение словно вовсе все перестали дышать. Рядом с ними была гробовая тишина.

Эш усмехнулся. Насмешливо, беззвучно, почти с восхищением.

  Пару секунд сама девушка стояла, как будто её ударили по лицу — не рукой, а словами, прицельно, в самое хрупкое место.

Её лицо дёрнулось, глаза сузились, но рот остался плотно сжат — ни новой усмешки, ни угрозы. Только молчание.

— Рей, пошли уже, — глухо сказал один из парней позади.

Она не ответила. Повернулась резко, почти по-военному, и, не бросив больше ни взгляда, зашагала прочь. Её «свита» нехотя последовала за ней, оставив после себя натянутый воздух, будто натянутую до предела струну, которая чудом держится, чтобы не лопнуть.

— Филин... — произнесла Мэлис, но парень не посмотрел ни на неё, ни на кого другого из сидящих рядом.

Он уже встал и шагнул от стола.

— Я на воздух, — в конце концов выдохнул он и затем вышел из столовой.

Мэлис сглотнула:

— Теперь эта сука будет вынашивать план, как бы нас всех вырезать по одному.

— Да пусть попробует, — отозвался Лиам.

Скарлет посмотрела в спину уходящего Филина. Сердце у неё гулко стучало. Не из-за страха — скорее, от новых узнаваний, что она услышала из слов парня.

Снова старый Филин. Да... весьма злой, но всё же старый.

— Спасибо... — тихо сказала Скарлет, так что услышала её одна лишь Габриэль.

Та молча кивнула, не поднимая глаз:

— За что?

— За всё это.

***

Тем же вечером, когда за окнами уже окончательно стемнело, Скарлет даже не заметила, как быстро наступила ночь. Всё это время после тренировок она провела в зале.

Почему ей вдруг захотелось остаться подольше и позаниматься дополнительно — она не знала. Может, просто не хотелось возвращаться. Может, не хотелось думать.

Впрочем, это было не так уж важно.

  Она закончила ближе к полуночи. Приняла душ прямо в зале, перекинула полотенце через плечо, и, переобувшись, направилась обратно в общежитие. Нужно было только оставить кое-какие вещи и взять книгу — Скарлет уже представляла, как устроится на улице с чашкой кофе и чтением под звёздами.

Простой, спокойный финал дня.

Какой ей и был нужен.

Девушка вошла в комнату, всё ещё вытирая мокрые волосы полотенцем. Свет был выключен — только мягкий отблеск уличного фонаря пробивался сквозь занавески.

Скарлет щёлкнула выключателем на стене и застыла.

На кровати Габриэль кто-то лежал.

Девушка.

Незнакомая.

Полуголая.

Плед едва прикрывал бёдра и талию, обнажённые ноги вытянуты по простыне, кожа светлая, как фарфор. Тёмно-каштановые волосы рассыпались по подушке и плечам, образуя мягкое пятно на белом белье. Очки с тонкой оправой лежали на полу рядом с аккуратно сложенными джинсами и лифчиком.

Скарлет застыла в дверях.

Незнакомка медленно повернула голову. Её лицо было спокойным, почти ленивым, как будто она вовсе не удивлена появлению кого-то постороннего.

— Ты, наверное, Скарлет? — сказала она негромко, но отчётливо. В голосе — лёгкая хрипотца, спокойствие, будто она знала, что так или иначе встреча всё равно произойдёт.

Скарлет не ответила. Просто смотрела.

— Габриэль в душе, — добавила девушка и чуть приподнялась на локтях, не торопясь прикрываться. Плед соскользнул чуть ниже, но она даже не обратила на это внимания. — Ты пришла за чем-то?

Белокурая опомнилась.

— Книга... — пробормотала она. Голос прозвучал странно, чужим.

— Бери, конечно, — просто кивнула незнакомка. — Не стесняйся.

Скарлет прошла вдоль стены, стараясь не смотреть прямо на девушку. На ощупь нашла книгу на своей тумбочке, после прижала её к груди.

Спина между лопаток будто вспотела. Воздух в комнате стал слишком плотным.

  В этот момент в ванной выключилась вода.

Дверь в ванную открылась с негромким щелчком.

Скарлет уже стояла у выхода, но обернулась — инстинктивно.

Габриэль вышла, зябко кутаясь в полотенце, с влажными волосами, которые тонкими прядями липли к шее и ключицам. Она остановилась, заметив Скарлет... и Леонору. На миг лицо Габриэль стало непроницаемым, почти пустым. Только чуть сжались губы. Ни удивления, ни извинений, ни даже напряжения — ничего, кроме молчаливой, странно усталой отстранённости.

Скарлет стояла, прижимая книгу к груди.

— Я... уже ухожу, — коротко бросила она. Голос был ровный, но слишком плоский. Как чужой.

Габриэль кивнула. Легко.

— Хорошо.

Выйдя на задний двор общежития, Скарлет присела на одну из пустых скамеек.

Почти все окна в заднем фасаде были пустыми и тёмными, лишь немногие, те что освещались светом, вскоре тоже темнели, и силуэты в них пропадали.

Скарлет сидела неподвижно, склонившись чуть вперёд, с книгой, забытой в руках. Её пальцы мёрзли, но она не двигалась. На улице было тихо — настолько, что можно было услышать, как листья где-то далеко шуршат под вечерним ветром. В груди у неё словно клубилась тяжёлая вата — не боль, не тревога, а что-то среднее между разочарованием и странной усталостью.

Слова Рейвен, сказанные за завтраком, всплыли в голове снова.

«Как я вижу, ночная компания идёт тебе на пользу, да?»

Тогда она не поняла, что имелось в виду. Но теперь, сидя в темноте и вспоминая, как Габриэль смотрела на неё с той своей опустошённой, почти равнодушной отрешённостью... теперь — понимала.

Но дело было не в Габриэль. И даже не в той девушке — Леоноре.

Скарлет снова вспомнила её лицо. Белая, фарфоровая кожа, тёмные волосы, уверенный взгляд. Она не казалась опасной. Скорее — взрослой. Хотя... конечно. Самой Габриэль ведь около двадцати пяти лет, а Леонора выглядит хоть и не намного, но всё же слегка старше.

Девушка медленно провела пальцем по корешку книги. Ей не хотелось ревновать. Да и это было бы глупо, инфантильно. Ревновать свою подругу и соседку к... И всё же... всё же где-то внутри что-то сжалось. Габриэль ведь тогда так холодно на неё взглянула, словно там стояла не она, Скарлет, а кто-то другой. Неужели Габриэль на неё обижена? Хотя... на что? Скарлет ведь ничего ей не сделала, и ничего ей не говорила. Не о ней, не с ней.

Она вздохнула — коротко, едва слышно — и попыталась сосредоточиться на строчках. Но буквы расплывались. Мысли кружились в голове, как надоедливые мотыльки.

И вдруг — шаги.

Тихие, осторожные. Как у человека, который не хочет спугнуть. Но не скрывается — просто идёт рядом.

Скарлет подняла взгляд.

Мэлис?

Та стояла чуть в стороне, одна рука засунута в карман куртки, во второй она держала тако, от которого в свете уличного фонаря было видно, как шёл дымок. Видимо, она только что разогрела его в микроволновке на кухне общаги.

  Свет от уличного фонаря резал её лицо наполовину — одна щека была тёплая, золотистая, а вторая — серая, почти теневая. Она молча кивнула — почти вопросительно.

— Конечно, садись, — тихо сказала Скарлет и подвинулась.

Мэлис села рядом. Не слишком близко, но и не отстранённо. Присутствие её было... живым.

Как запах хвои. Или как первая кружка чая после долгого холода.

— Увидела тебя из окна на кухне, решила выйти, — живым и весёлым голосом сказала Мэлис.

Волосы её были распущены, а не как всегда собраны в два высоких неряшливых хвоста. Так что сейчас они торчали во все стороны, и ветер подхватывал их, слегка играя с ними.

— Не спится? — спустя минуту спросила она, глядя на Скарлет.

— Ага, — коротко отозвалась та, всё ещё глядя в тёмные окна. — Тебе тоже?

— Мне всегда не спится в такие ночи, — усмехнулась Мэлис. — Воздух как будто гудит. Слышишь?

Скарлет прислушалась.

И вправду. Тонкий, почти неразличимый гул. То ли ветер, то ли мигающие фонари, то ли — мысли.

— Ага... — повторила она. — У тебя чуткий сон?

— Ага, — кивнула Мэлис. — Я ведь даже из-за этого своего старого соседа по комнате вытравила — девушка улыбнулась, словно очень гордилась своими словами.

— «Вытравила»? В каком смысле? — в недоумении осторожно переспросила Скарлет, приподняв брови.

— Завела тараканов, вот и сбежала моя соседка. Теперь со мной никто жить не хочет, а я только и рада.

— Надо же... — не зная, что и сказать, только и выдала девушка.

  Будучи удовлетворённой и такой реакцией, Мэлис гордо кивнула, после чего откусила от своего тако, что держала в руках.

Она жевала молча, лениво, словно этот момент был самым размеренным за весь её день. Тишина между ними не была неловкой. Скорее — плотной, настоящей, как тёплый плед, которым делятся вдвоём. От неё не хотелось избавляться.

— Знаешь, — задумчиво проговорила Мэлис, искоса глянув на Скарлет боковым зрением. — Тебе бы подошла короткая стрижка. — Девушка провела рукой по собственной шее, как бы показывая, какую длину она имеет в виду.

— Ох, нееет, — усмехнувшись и погладив собственные белокурые волосы пальцами, ответила Скарлет.

— Почему нет? Думаю, тебе было бы даже удобнее с такой стрижкой. На такой-то работе.

— Не знаю... — честно призналась Скарлет. — Я пока что просто не готова менять и это в своей жизни.

Мэлис в ответ лишь прыснула.

— Боже, как можно так серьёзно относиться к волосам. Я вот раньше так часто красилась, что сама уже даже не помню свой настоящий цвет волос.

— Как это?? Вообще?

— Да. Даже приблизительно не помню. То ли я была брюнеткой, то ли блондинкой. Зато отлично помню, сколько раз я красилась. Помню даже, что моим первым цветом был кислотно-оранжевый. — Девушка наигранно поёжилась. — Ну и жуть. Сейчас отлично понимаю, что такой цвет мне явно не идёт.

Скарлет окинула взглядом волосы Мэлис, яростно пытаясь представить ту с ярко-оранжевыми волосами.

— Я тебе это как опытный парикмахер говорю, альбинос.

— Ты была парикмахером?? — То, что Мэлис подхватила привычку Филина называть её "альбиносом", Скарлет решила пропустить мимо ушей.

— Хах, а по мне не видно? — Улыбнувшись, спросила Мэл. — Да и зачем мне врать?

— А долго ты им работала? — Сменив позу на лавочке и сев поудобней, поинтересовалась Скарлет.

— Нууу, я старше тебя на год, значит отними от двадцати четыре года.

— С шестнадцати лет??

— Ага.

— А как ты-.. — Скарлет не успела договорить, так как в это время она сразу же услышала знакомый голос из-за спины.

— Мэлис! Мэлис!! — Кричал Эш, стоя в открытом окне первого этажа общежития.

— Ох, — выдохнула Мэл. — Сорри, Скар, но мне нужно идти. Я забыла, что обещала Эшу убрать свои вещи из его комнаты до вечера, а не то он их из окна вышвырнет.

— Конечно, иди, — улыбнувшись, ответила Скарлет, после чего рядом сидящая Мэл быстро встала со скамьи и бегом отправилась к входной двери общежития, параллельно с тем крича что-то всё так же стоящему Эшу в окне. Скарлет смотрела на быстро убегавшую подругу, после чего перевела взгляд на окно.

Заметив сидящую на дворе Скарлет, из окна Эш махнул ей рукой, и Скарлет сделала то же самое.

Скарлет провела рукой по корешку книги, чувствуя шероховатость обложки.

Где-то вдали хлопнула дверь, но ей не хотелось вставать.

Она подумала о Мэлис, об Эше, о Филине, о Габриэль... и на сердце стало чуть легче.

Не всё так просто, но и не всё так плохо, как казалось вначале.

«У меня есть с кем поговорить. Это уже немало», — промелькнула у неё мысль.

С этими словами она поднялась, стряхнула с колен пыль, что была ранее на книге, и пошла в сторону тёплого света входной двери, оставив позади пустую скамейку под звёздами.

***

Через два дня Скарлет словно подменили.

Она двигалась быстро, чётко, уверенно. Команды сыпались сами собой, шаги были твёрдыми, взгляд — сосредоточенным. Там, где раньше ей приходилось делать глубокий вдох, прежде чем заговорить, теперь слова шли легко.

Раер, обычно скупой на любые похвалы, в какой-то момент задержал на ней взгляд чуть дольше обычного.

Он хмыкнул, как будто прокашлялся, и сказал:

— Неплохо идёшь, Скарлет. Главное — не расслабляйся.

Голос у него был всё тот же, чуть хрипловатый, но твёрдый.

Скарлет кивнула, сдерживая улыбку, которая сама собой рвалась наружу. Даже эта короткая, обрубленная фраза значила для неё куда больше, чем целая речь поддержки.

Она заметила, что с Раером тоже что-то изменилось. Бинты всё ещё белели на его боку, и он не пытался их прятать. Иногда, когда он наклонялся, бинт чуть выглядывал из-под формы, и на мгновение становилось видно, как кожа под ним натянута, словно он до сих пор чувствует боль.

Но теперь он больше не хромал. Не бледнел, когда приходилось поднимать что-то тяжёлое или резко повернуться. Он снова держал спину прямо, и даже голос его звучал чуть твёрже, чем в те дни, когда он почти молчал.

Что это было, она так и не узнала, и, вероятно, вообще когда-либо узнает.

В тот день всё шло хорошо.

Скарлет чувствовала, как ритм тренировок проникает под кожу: команды, шаги, отработка приёмов — и снова, и снова.

  В этот день им даже выдали оружие. Автоматы «АК-74М» черного цвета. К ним так же были выданы магазины - как и полагается, стандартные на 30 патронов.

В то время как многие уже знали, как ими пользоваться, Скарлет только начала разбираться со своим собственным (конечно, не без подсказок Софи, что спокойно объясняла, что и к чему).

И именно в этот момент, когда казалось, что вот оно — всё наконец начинает получаться, случилось то, чего никто не ждал.

Филин тренировался чуть в стороне, отрабатывал приёмы с автоматом: быстрый перехват, шаг вбок, короткий выпад прикладом. Автомат висел на ремне, чуть раскачиваясь при каждом движении.

В какой-то момент кто-то из ребят задел его плечом. Филин сбился, попытался удержать равновесие, но автомат дёрнулся вниз, и он неловко шагнул назад, прямо в складку мата.

Он упал, выставив правую руку, чтобы смягчить падение. Металл дёрнул её вниз — и раздался сухой хруст.

Филин рухнул на бок, тут же прижал руку к груди. Лицо стало белым, губы сжались в тонкую линию. Он тяжело задышал, но не закричал.

  Когда командир заметил обмякшего на полу парня и подбежал к тому, поднимая его, Филин еле шевеля губами лишь выдавил:

— Да всё в порядке.. просто упал, с кем ведь не бывает...

Всё бы ничего, но говорил он это таким тихим голосом, что было и так ясно: простым падением это явно не оказалось.

  В конце концов парня отстранили от тренировок и отправили в больничное крыло, несмотря на протесты самого Фила.

А когда его выводили из тренировочного зала, Скарлет смотрела ему вслед, и то самое чувство тревоги, которое всё это время сидело внутри, стало ещё сильнее.

— Да не парься ты, — успокаивающе проговорила Софи, что так же наблюдала, как парня выводили из помещения. — В этом месте это уже обыденность. Он уже второй раз за год руку ломает, и второй раз по своей же тупости.

Скарлет ничего не ответила, лишь всё так же смотря в сторону, где на полу валялся оставленный Филом его автомат.

Холодный металл автомата казался одновременно и опасным, и хрупким. Она медленно приблизилась, склонилась над ним, проводя пальцем по затвору, словно пытаясь понять — что именно в этом оружии так глубоко отражает самого Филина? Это не просто средство защиты, не просто инструмент — это часть его, которую он редко показывал кому-либо.

В голове Скарлет всплывали мысли: насколько хрупок этот человек, несмотря на всю его резкость и силу? Как же легко можно ранить не только тело, но и душу... А теперь и рука. Неожиданно тревога сжала сердце. Она вспомнила, как Филин всегда старался казаться непоколебимым, дерзким, будто бы ни на что не обращая внимания. Но теперь этот бронеподобный фасад дал трещину.

Она закрыла глаза на миг и глубоко вдохнула. Осознание того, что даже самые сильные иногда падают и нуждаются в поддержке, было одновременно новым и пугающим.

***

Поздней ночью в полупустом больничном крыле парень лежал на узкой койке и смотрел в пятна на потрескавшемся потолке.

В свете единственной ночной лампы потолок казался рваным, словно отражал рваную же боль в его руке. Он тяжело дышал, каждая попытка пошевелить пальцами вызывала острый, как лезвие, прострел.

В голове роились раздражение и досада. Он вспоминал тот момент, когда оступился и упал на пол во время тренировки — как всё произошло так быстро, будто время замедлилось: боль в руке, хруст кости, паника товарищей. Ему сразу наложили гипс — жёсткий, холодный, не дававший покоя даже ночью. Но обезболивающего так и не дали.

Он сжал простыню пальцами здоровой руки и думал: «Чёрт, опять... Два раза за год сломать руку — это уже не просто невезение, это моя собственная тупость».

Ещё сильнее тяготила мысль, что за целый день к нему заходил только Лиам — лучший друг, единственный, кто хоть на минуту отвлёкся от своих дел и сбежал с собственной тренировки, чтобы проверить, как он.

Остальные словно забыли, будто его и не было вовсе.

Он ворочался на койке, пытаясь найти удобное положение, но боль в руке не давала расслабиться ни на минуту.

— «Как все вышло так, что никто, кроме Лиама, не пришёл? — думал он. — Неужели всем действительно настолько наплевать. Эш, Мэлис, чёрт, да даже та самая Скарлет.»

В душе поднималось горькое чувство одиночества, словно кто-то тихо ломал внутри него последнюю надежду на поддержку.

Было так обидно, а во рту так горько.

Неужели на него так влияло одиночество? Он ведь никогда и мыслей подобных не допускал в обычной жизни, когда был в кругу друзей и товарищей.

  Парень с силой зажмурил глаза, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, как назойливый шёпот в пустой палате. Боль в руке становилась почти привычной, куда острее резала мысль о том, что, кажется, он сам всё испортил: своими насмешками, колкими словами, желанием казаться сильнее, чем он есть на самом деле.

Фил отвернулся к стене, чувствуя, как ноет плечо под гипсом, и тихо выдохнул. В груди всё стянулось, хотелось выругаться, но даже на это не хватило сил.

Дверь тихо скрипнула, и в следующее мгновение в дверном проёме мелькнул силуэт. Если бы не тусклый свет лампы на тумбочке у кровати, Филин бы и не узнал этот до боли знакомый изгиб плеч и движения.

В капюшоне, слегка съехавшем набок, с усталым взглядом и сжатым ртом, будто она спорила сама с собой до последней секунды, вошла Габриэль.

В руке она держала небольшой свёрток, и даже по тому, как осторожно она его прижимала, было видно: что бы ни происходило между ними, сейчас она пришла не спорить.

Она прошла немного к его койке, бесшумно, стараясь не издавать много шума, и лишь тогда слегка откинула капюшон.

Лицо бледное, под глазами тень недосыпа и напряжения, но в глазах что-то тёплое, хоть и упрямо спрятанное за привычной колкостью.

— Не спишь? — тихо спросила она, будто проверяя, не передумала ли сама.

Филин чуть приподнял голову, но боль дёрнула руку, и он сжал зубы. Вместо ответа только хрипло выдохнул, встретившись с ней взглядом.

Его губы даже невольно скривились в кривой, нахальной усмешке.

— Что, узнала о том, что руку сломал, и не сразу, но всё же пришла поиздеваться? — с привычной дерзостью начал Филин, но она не ответила на поддёвку.

Вместо этого Габриэль тихо присела рядом на край постели, положила свёрток на тумбочку и посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

Она молчала несколько секунд, её глаза не отрывались от его лица, словно пытаясь прочитать что-то скрытое за этой привычной маской вызова и боли. Потом она вздохнула, будто решив, что молчание уже не поможет.

— Знаешь... ты тот ещё ублюдок, — неожиданно проговорила она, голос был мягче, чем он ожидал, но в нём всё равно слышалась обида и усталость. — Но прекращай этот цирк и давай успокоимся.

Филин замолчал. Его усмешка исчезла, губы чуть прикусил после прежней колкости, и в глазах на долю секунды застыло удивление. Он провёл взглядом по её лицу — по тени под глазами, по чуть вздёрнутому подбородку, по тому, как сжаты губы.

В палате повисла тишина, но она больше не казалась гулкой и пугающей. Напротив, между ними создалось пространство, в котором можно было увидеть не врага, а человека.

Филин медленно выдохнул и глухо сказал:

— Ладно...

— Как рука?

— Нормально.

— Обезболивающее пил? — Смотря то на гипс, то на лицо парня, спросила Габриэль.

— Не дали. — Глухо и с какой-то стороны даже обиженно ответил Фил.

— Ясно.

Они замолчали, после чего, протянувшись к тумбочке и взяв с неё свёрток, Габриэль протянула его парню.

— Там твой любимый белый шоколад и редбулл. Знала бы, что тебе тут не дали даже обезболивающее — принесла бы и его.

  Филин чуть замер, глядя на свёрток у себя в руках. Его пальцы осторожно развернули бумагу, и он действительно увидел там свой любимый белый шоколад, а рядом — банку редбулла.

На секунду он даже забыл про ноющую боль в руке. В груди что‑то дрогнуло, растаяло, как лёд от прикосновения тепла. Он никогда не ждал от неё таких мелочей, а тем более сейчас, после всего, что было между ними.

Взгляд на миг потеплел, смягчился. Он почти хотел что‑то сказать, но привычка скрывать своё настоящее под колкостью всё же удержала язык.

— А как ты... — начал он, чуть тише, чем обычно, и даже не таким нахальным тоном.

— Раер сказал, — почти сразу перебила Габриэль, не дожидаясь конца вопроса. Плечи её чуть дёрнулись, будто признавать это вслух было неловко. — А потом и Скарлет.

— Ясно, — коротко выдохнул Фил.

Он сжал свёрток в здоровой руке, как будто это была самая ценная вещь в тот момент. Хотелось сказать «спасибо», но слово застряло где‑то в горле, не доходя до губ.

Вместо этого он посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно, и впервые за долгое время в этом взгляде не было ни колкости, ни насмешки — только тихая, почти робкая благодарность.

И странно: от её присутствия боль в руке словно стала чуть терпимее, а тень одиночества отступила. Хоть и ненадолго, но отступила.