one
Он балансирует между сном и явью. То проваливается в дрёму, то просыпается и тупо смотрит в щель между шторами уставшими глазами. Омега понятия не имеет, сколько сейчас времени. На улице светло, а в доме тихо. Либо раннее утро, и все ещё спят, либо день, и все просто разбрелись по своим делам.
Сильнее кутается в одеяло и закрывает глаза, надеясь, что ему удастся провалиться в сон хотя бы на пару часов. Засыпая, слышит, как тихонько открывается дверь в комнату, как цокают по полу собачьи лапы и шуршат домашние тапочки. Щеки касается что-то холодное и мокрое. А следом прогибается постель.
Он распахивает веки, лицезря собачью морду золотистого ретривера по кличке Ган, и старшего брата с ласковой улыбкой.
— Доброе утро, львёнок, — Кит гладит по голове, приглаживая растрёпанные светлые волосы.
Леон выдыхает, тянется, чтобы погладить пса, а тот лишь хвостом активнее машет, сдерживая желание забраться на постель — знает, что нельзя.
— Тётушка Линь испекла кокосовое печенье, — старший омега не перестаёт улыбаться, хотя внутри всё скручивается в тревожный узелок. Лео выглядит разбитым. Из-за проблем со сном и неизвестных обстоятельств, что подтолкнули его сорваться и приехать в Китай. Сбежать. — Пойдем завтракать, или полежишь ещё?
— Завтракать, — голос после сна хриплый.
Он садится, опираясь на руки. Болит голова, и омега поворачивается к тумбочке, ища глазами блистер аспирина.
— Будем ждать тебя на кухне, — Кит поднимается, хлопает по бедру, призывая Гана, и оба скрываются за дверьми комнаты.
Леон закидывает в рот таблетку.
В отражении зеркала в ванной на него смотрит кто-то иной: уставший, бледный, с пустым взглядом. Неживой. Он умывается холодной водой, надеясь, что это придаст бодрости; меняет пижаму на большой свитер и спортивные штаны и покидает комнату.
С кухни доносятся ароматы кокоса и имбирного чая. Кит ставит перед ним кружку и садится напротив, подвигая корзинку с печеньем. Леон берёт одно, разламывает пополам, и ещё раз. Крошки рассыпаются по столу, он кладёт кусочек в рот, лениво жуя. Вкуса не чувствует, только то, как размокшее печенье липнет к зубам.
— Лао уже уехал?
— Да, но обещал вернуться пораньше.
Кит снова это делает. Улыбается. Прикрывает своё беспокойство и подыгрывает спектаклю «всё хорошо».
— Я думаю пересадить гибискусы. Хочешь со мной? — он наблюдает за тем, как Леон крошит печенье. Не ест, скорее издевается. — Покормишь карпов или поиграешь с Ганом. Просто составишь мне компанию.
— Давай.
А глаз не поднимает — следит за движениями своих пальцев.
Перед выходом во двор Кит натягивает на него свою куртку и наливает новую кружку чая. Пока старший брат возится в земле, Леон кормит рыб, наблюдая, как вода идёт рябью и кругами, когда пузатые карпы кучкуются, стараясь ухватить лакомство. После играет с Ганом: бросает тому пожёванное резиновое кольцо, ждёт, когда принесёт, и кидает вновь. И в этот момент осознает всё своё бессилие.
Треплет пса за ушами, извиняясь, что игра закончена, и возвращается в плетёное кресло у маленького столика, где остывает имбирный чай. Делает согревающий глоток, наблюдая за старшим братом. Взгляд в пустоту, а мысли врассыпную.
Лёгкий порыв ветра подхватывает аромат лаванды Кита, окутывая.
Омега опускает глаза на свои тонкие запястья, сквозь бледную кожу которых просвечиваются переплетения синих вен. Да, синяки и гематомы сошли, раны затянулись, тело уже не болит. Чего о душе нельзя сказать. Она, бедная, изодрана, изломана, изранена похлеще этого кожаного мешка, что на кости натянут.
У него в груди дыра зияющая, оголяющая сердце истлевшее, рёбра, переломанные болью душевной, рубцы на легких, в которых бабочки быть должны, да все передохли.
Март близится к концу. Он прячется здесь почти месяц. От людей и обстоятельств сбежал, от себя и кошмаров ночных — никак. Ему до слёз хочется рухнуть на постель, закрыть глаза и проспать следующие десятки лет, но, по правде говоря, он не может проспать спокойно хотя бы несколько часов.
Кит поднимается с кряхтением — поясница устала. Утирает рукавом пот со лба, оборачивается на Лео. Парень сидит, уставившись перед собой абсолютно пустым взглядом, и теребит рукав куртки.
Телефон вибрирует, сверкнув экраном. Отец. Лео смотрит, не решаясь поднять трубку. Тревога нарастает, поднимается откуда-то из желудка комом тошноты к горлу, мелко подрагивают руки. Он не замечает, как начинает дышать чаще и глубже. Кит хмурится.
Вибрация прекращается.
— Кто это? — старший омега кивает на телефон.
— Отец.
Телефон вновь противно вибрирует на столе, кажется, настойчивее, чем до этого.
— Ответь.
Дрожащими пальцами Леон смахивает по экрану, и прикладывает телефон к уху, сглатывая.
— Да, отец?
— Чем ты там так занят, что не в состоянии поднять трубку?
Голос Джейкоба звучит пугающе холодно и строго. Мурашки бегут по позвоночнику.
— Сколько ты ещё будешь там торчать?
Лео всё ещё молчит. Дышать становится всё труднее. Он касается тёплой кружки свободной рукой, надеясь согреть замёрзшие пальцы.
Кит подходит ближе, готовясь в любой момент выхватить телефон и послать звонящего в пешее эротическое.
Отношения с отцом у омег не ладятся. Вернее сказать, сильно испортились, когда в один момент Джейкоб притащил в дом Найджела, объявляя своим новым омегой и заявляя о скором браке. Лео беспокоился, а Кит постарался разглядеть в ситуации что-то положительное. Им всем было тяжело после смерти папы, отец переживал это молча, захлёбываясь в работе и редко появляясь дома; если и приходил, то проводил время в своём кабинете с бутылкой виски, разглядывая фотографию умершего мужа. А встретив Найджела, расцвёл, приободрился и вновь стал улыбаться. Детям оставалось лишь радоваться.
До поры до времени.
Позже стало ясно, что приволок в дом отец самую настоящую ядовитую змею. С его появлением испортилось всё. Найджел пускал яд, отравляя Джейкоба, высасывая из него всю ласку и теплоту, и наполняя холодом и жестокостью; его феромон поглотил весь кислород, дышать в доме было тяжело и попросту нечем; а отношения между отцом и детьми рушились, как карточный домик. Казалось, Найджел желал заполучить всю любовь альфы до последних крупиц, впитать в себя, чтоб ни капли не досталось другим. Он желал стать центром жизни Джейкоба, а потому по кирпичику выстраивал между отцом и детьми холодную бетонную стену.
Альфа вдруг стал недоволен сыновьями. Казалось, каждый их шаг и каждое действие начали его раздражать. Склок и ссор становилось всё больше. Джейкоб, ранее выступающий крепким плечом и поддержкой для детей, вдруг стал диктатором, указывая, как им жить, какой выбор делать, как поступать. И всегда говорил, чтобы омеги не смели его позорить.
Киту в какой-то момент это всё надоело, он послал отца к чёрту да уехал в Китай с будущим мужем.
А Лео остался. Пропитывался ядом Найджела, покрывался ледяной корочкой от взгляда отца и загибался в собственном доме. Стены его теперь не укрывали от невзгод, а давили. Обитель спокойствия вдруг обратилась в холодную бетонную коробку. Дом опустел, последние отголоски тепла папы, что ещё оставались в уголках комнат и на фотографиях, рассеялись. Фоторамки и те вскоре были сняты со стен и отправлены пылиться в кладовку в коробках с его вещами. Казалось, своим присутствием Найджел попросту вытравил уют и гармонию.
— К пятнице ты должен быть в Вашингтоне.
— Зачем? — голос дрожит.
— К нам на ужин придёт мой партнер по бизнесу с семьёй. Ты должен присутствовать.
— Зачем? — повторяет, совершенно не понимая.
— Не зли меня. — Раздражённо, сквозь стиснутые зубы. Леон невольно сжимается. — Я сказал, что ты должен присутствовать. Сообщи, во сколько прилетаешь и когда. Джеймс тебя встретит.
И бросает трубку.
Не спросив, как себя чувствует Лео, как дела у Кита, как там бизнес Лао, и погода в Пекине... Не спросив ничего, чем обычно интересуются родители по телефону.
— Ублюдок, — выплёвывает Кит. — Ничего кроме своего сраного бизнеса и этого Найджела не видит. Хоть бы спросил, как ты тут...
Нарастающий поток возмущений прерывает лай Гана. Он кидается к ногам вышедшего из автомобиля Лао, прыгая и пытаясь лизнуть его руки, а лучше щёку. Альфа треплет его за ушами, забирает что-то с заднего сиденья и направляется к омегам, принося с собою запах жасмина.
— Привет, — мужчина улыбается мягко, протягивая шуршащий пакет Лео.
Элфорд заглядывает внутрь, вдыхая аромат сладких кексов Фа Гао. В Китае их обычно делают на Новый Год. Люди верят, что эти сладости приносят процветание и благодать. По крайней мере, так говорил сам Лао. Омега не задумывался и не вникал, просто понял, что этот жест — своеобразный способ альфы поддержать, сказать «всё обязательно наладится».
Леон поднимает глаза. Альфа обнимает мужа, сцепив руки на пояснице, и то ли целует в щёку, то ли просто шепчет что-то на ухо — Кит тихо смеется. Эта картина вызывает слабую улыбку.
Кита смело можно назвать прекрасным принцем, а Лао — доблестным рыцарем, что смог этого самого принца завоевать. Из башни не спасал, а вот сразиться с драконом, что являлся олицетворением скверного характера омеги, ему всё же пришлось. Кит не истеричный, не ревнивый и не заносчивый, просто порой ему хочется, как это называет Лао, «покапризничать». И альфа ему позволяет.
Во времена, когда они только начинали встречаться, так особенно.
Лео в принципе поражается спокойствию мужчины. Кажется, ничто не может вывести его из душевного равновесия. Сюй Лао надёжный, с ним комфортно и чувствуешь себя в безопасности; он интересный собеседник, готовый поддержать любую тему; щедр, умеет красиво ухаживать, и очень внимателен. О таком альфе мечтают все омеги, Лао же мечтал только о Ките. И до сих пор, кроме него одного никого вокруг не видит.
Леон рад за брата. Честно. Всем сердцем.
И совсем чуточку завидует.
***
Настроение становится всё хуже по мере приближения к аэропорту. Погода тоже портится, словно расстраивается вместе с Леоном.
Ему не хочется возвращаться в Вашингтон, не хочется покидать Кита и Лао, не хочется вновь окунаться в ту ужасную атмосферу холода, тревоги и стыда. Он не может успокоиться: нервно топает ногой, сдирает кожицу с нижней губы, после проводя языком по маленьким ранкам, и отдирает заусенцы на дрожащих пальцах. Внутри поселяется очень странное предчувствие чего-то нехорошего, поистине ужасного для него.
Отец слишком резко выдернул его обратно в Америку, и Лео, как и Кит, никак не могли понять, отчего такая срочность.
Они не прощаются. Никогда не прощаются, ведь Лео в любой момент может прилететь обратно в Пекин, но Кит всё равно пускает слезу, крепко обнимая младшего брата, шепча на ухо беспокойные просьбы: беречь себя, хорошо питаться и спать, продолжать учебу, и смело посылать Найджела к чертям собачьим, когда очень хочется. Лео грустно улыбается, смыкая руки в замок на спине брата крепче, хватается за него, как в детстве, надеясь, что ему под силу всё исправить. Словно Кит волшебник, в рукаве у него обязательно найдется палочка, взмах которой сотрёт из памяти всё произошедшее, развеет необходимость возвращаться и наградит таким желанным спокойствием.
Но Кит простой омега, а не волшебник. И палочки у него нет. Да и чудес, чёрт возьми, не бывает.
Лао обнимает аккуратно, прижимает к себе, гладит по спине, пряча от всего зла на свете. По волосам светлым треплет, как младшего братишку, и повторяет, что Леон всегда может вернуться, в любую минуту, с поводом и без. Что они всегда будут ему рады.
Самолёт приземляется в Вашингтоне поздним вечером. Леон тащит за собой маленький чемодан, едва перебирая ногами и морщась от боли в затекшей спине. Выходит из здания аэропорта, оглядываясь в поиске нужной машины, когда его окликают:
— Мистер Элфорд! — омега оборачивается, встречаясь взглядом с бетой тридцати пяти лет. Джеймс спешит к нему, уже протягивая руку к чемодану. — Здравствуйте. Как добрались?
— Нормально, — кивает отстраненно, шагая за ним к машине.
Леон забирается на заднее сиденье. Водитель бросает на него взгляд через зеркало заднего вида, любезно передаёт бумажный стаканчик с горячим шоколадом и заводит машину.
Из приоткрытого окна дует прохладный ветер. Он вдыхает поглубже, чувствуя, как кислород тяжелым смогом оседает в лёгких. Здесь воздух тяжелый и удушливый; здесь холодно до мурашек и онемения пальцев рук. Здесь тревожно, отсюда хочется сбежать. Забежать обратно в аэропорт, взять билет на первый попавшийся рейс, лишь бы подальше отсюда, и никогда больше не возвращаться.
Но он не может.
Стараясь мысли нехорошие отогнать, пишет Марку смс, что вернулся, и спрашивает, будет ли тот на работе завтра. От мыслей о горячем шоколаде и компании верного друга, становится спокойнее, и Вашингтон уже не кажется таким мрачным и зловещим.
Надежда на то, что всё действительно наладится, появляется и гаснет как маленький огонек. Его бросает из стороны в сторону.
В один момент он думает, что всё будет хорошо, что он со всем справится, что эта ужасная постыдная история всеми забудется раз и навсегда, что на него перестанут показывать пальцем и перешёптываться.
Что он сам перестанет относиться к себе, как к поломанной кукле, которую впору вынести на мусорку.
А в следующий миг омерзение к самому себе и стыд накатывают на него, захлёстывают волной, заливаются в уши, глаза, нос и рот, заглушая все чувства и заставляя задыхаться. Кажется, каждый, кто встречается ему на пути, знает, кто он такой, а потому смотрят с осуждением и презрением.
Вскоре автомобиль останавливается у двухэтажного коттеджа. Охрана открывает ворота, пропуская машину во внутренний двор. Джеймс достаёт из багажника чемодан и направляется к дому.
Стоит переступить порог, как из гостиной, широко раскрыв руки для объятий, выплывает улыбающийся Найджел.
— Леон, дорогой! Ты вернулся!
Парень застывает, напрягшись всем телом, когда его заключают в кольцо неродных, неласковых, холодных рук. Элфорд понять не может, что вдруг нашло на омегу. С чего такое тёплое приветствие?
Найджел в принципе выглядит уж слишком довольным, от счастья только что не искрится. Это вызывает ещё большее беспокойство.
— Мистер Барлоу с семьёй прибудут завтра к ужину, — первое, что говорит отец, выйдя к ним.
Леон надломленно улыбается. Надежда услышать «как ты, сынок? как там Кит и Лао?» меркнет вмиг. Джейкоба это не интересует.
Он кивает, спеша удалиться в свою комнату. Хочется принять горячую ванну и зарыться в одеяло. Спрятаться.
В комнате он сталкивается с мистером Барнсом — дворецким, что заботливо стелет пушистый плед поверх свежего постельного белья и открывает окна, проветривая комнату. Здесь всё осталось, как было. Ничего с места не сдвинуто.
Мистер Барнс — омега лет сорока пяти. И хотя он мог просто послать любого из персонала, предпочёл подготовить комнату к приезду Леона сам. С этим мужчиной у омеги хорошие отношения, тёплые. Он, не имея своих детей, заботится о Лео, всегда рад составить ему компанию за чашкой чая, послушать о том, как прошёл день, взглянуть на новую картину и испечь круассаны с шоколадным кремом.
— Добрый вечер, Леон, — омега улыбается, подходя и заключая в тёплые объятия. — Как вы добрались? Устали, наверное.
— Да. Перелёт был долгим. Хочу принять ванну.
— Я наберу её для Вас. Как дела у Кита и Лао?
— Всё хорошо. Так же безумно любят друг друга, — Лео улыбается, присаживаясь на край постели.
В комнату входит Джеймс. Дворецкий спешит уйти в ванную и включить тёплую воду. Бета оставляет чемодан у стены, прощается и удаляется.
Леон поднимается и подходит к шкафу. Открывает дверцу, ища глазами пижаму. Мистер Барнс возвращается в комнату.
— Леон, — окликают его, останавливая у двери в ванную. Мужчина бегает по его лицу обеспокоенным взглядом, и несмело спрашивает: — Как вы себя чувствуете?
Омега устало улыбается:
— Нормально. — И прежде, чем скрыться за дверью, задаёт вопрос: — Ричард, Вам известно, почему моё присутствие на завтрашнем ужине так необходимо? Я не имею никакого отношения к бизнесу отца.
Улыбка на лице мужчины дрожит и на секунду меркнет, но он тут же растягивает губы шире, отвечая как-то неуверенно:
— Нет, Леон. Мне лишь было велено подготовить всё к завтрашнему ужину.
— Ладно.
Омега скрывается в ванной.
Вода пенится. Пахнет лесными ягодами. Он скидывает вещи кучей на холодную плитку и забирается в ванну. Вода обжигает замёрзшее тело. Пульс тут же сбивается, словно сердце переключает скорость и стучит в несколько раз быстрее. Лео съезжает ниже, так, чтобы пена касалась подбородка и нижней губы, и прикрывает глаза.
Это всё... напрягает и нервирует.
Горячая ванна согревает тело и нагоняет ещё больше сонливости. Он переодевается в голубую пижаму с медвежатами и шлёпает босыми ногами в постель. Телефон сверкает экраном:
Марк, 23:37.
Я рад, что ты вернулся!
Завтра меня не будет
Я буду в кофейне в субботу с 10 часов, приходи, угощу тебя горячим шоколадом.
Омега просыпался несколько раз. Вздрагивал испуганно, подскакивал на постели, тяжело дыша. Требовалось достаточно времени, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце и утереть слёзы со щек. Забыться сном удалось лишь под утро, потому и проснулся он ближе к обеду.
Леон спускается на завтрак, кутаясь в большой домашний кардиган. И понимает, что все в доме ведут себя странно.
Мистер Барнс кажется встревоженным, отец — абсолютно безразличным (не то чтобы он до этого был слишком эмоционален, но всё же), а Найджел уж слишком сверкает от счастья. Весь эмоциональный фон дома, кажется, содрогается и надламывается: в углы забивается тревога и волнение, по полу стелется нервозное ожидание. Вот только Лео не может понять, чего именно они так ждут.
Отец скрывается в кабинете. Найджел увлечённо болтает с кем-то по телефону, после раздаёт указания Ричарду и его подчинённым, а те, в свою очередь, слово ужаленные, носятся по дому, вылизывая от пыли каждый уголок. Повар мельтешит по кухне, пока его помощник натирает до блеска хрустальные бокалы, а мистер Барнс бегает туда-сюда, стараясь всё проконтролировать.
Леон предпочитает не мешаться. Забирает кружку чая, прихватывает пачку печенья с шоколадной крошкой и скрывается в своей комнате. Включает на фоне сериал и принимается разбирать вещи.
Элфорд понять не может, к чему создавать такую идеальную картину. Это всего лишь ужин с партнером по бизнесу. Никто не станет проверять пыль на полках белой тряпочкой и оценивать наличие разводов на отражающих поверхностях. Никому не будет дела до парочки неубранных книг. Всё, что их будет интересовать — вкус еды и вина, а также насущные проблемы бизнеса.
К пяти часам Найджел врывается в его комнату без стука и даёт указ привести себя в порядок и «сделать что-нибудь со своим лицом». Потому что тёмные круги под уставшими глазами и бледная кожа выглядят «ужасно». Омега уже готов вторгнуться в его шкаф и выбрать подходящую одежду, но Лео выставляет его из комнаты.
Леон старается, как может: замазывает тёмные круги, скрывает бледность, приправляя это всё искусственным румянцем на щеках; смазывает губы бальзамом с лёгким оттенком, чтобы прикрыть ранки; чуть подводит глаза и укладывает светлые волосы, что пушатся, как одуванчик.
Старается придать себе нормальный вид. Живой.
Осматривает своё отражение в зеркале. Несколько верхних пуговиц кремовой рубашки расстёгнуты, оголяя ключицы и серебряную подвеску на шее с маленьким голубым камушком. Чёрные зауженные брюки подчёркивают стройность ног. На длинных пальцах несколько тонких колечек, в ушах аккуратные гвоздики с маленькими бриллиантами. Папины.
Лео усмехается, сравнивая себя с конфетой. Нет, он не сладкий и не желанный. Скорее слишком пёстрый и симпатичный снаружи, но сломанный и абсолютно безвкусный внутри.
Его окликают. Он в последний раз проходится глазами по своему отражению и выходит из комнаты.
Отец и Найджел встречают гостей.
— Леон, это Ричард Барлоу, его супруг Кристиан и старший сын Уильям, — представляет с улыбкой омега. Элфорд неловко кивает, поздоровавшись.
Ричард высокий и статный. Сдержанный, хочется сказать. Его строгий вид контрастирует с добрым взглядом и снисходительной улыбкой. От него пахнет шалфеем, приятно и ненавязчиво. Его супруг, напротив, улыбается мягко и тепло, кажется очень лёгким и дружелюбным человеком. И пахнет сладкой магнолией. Затем Леон переводит взгляд на Уильяма. Альфа высокий, как отец, крепкого телосложения и с широкими плечами. Его тёмные волосы в лёгком беспорядке, челка спадает на лоб. Омега невольно сравнивает его с родителями, отмечая, что он имеет общие черты лица как с папой, так и с отцом. Такой же прямой нос, серые глаза и чёткая линия челюсти, как у Ричарда; густые брови, полные губы и острый подбородок, как у Кристиана.
От него пахнет свежим лемонграссом и совсем немного — парфюмом.
Уильям сканирует его ответным взглядом — оценивает. И едва заметно кивает, словно одобряет.
Леона словно прошибает током и обдаёт неприятными мурашками. Он сам не замечает, как отступает на пару шагов назад, увеличивая дистанцию и едва ли не прячась за плечо Найджела.
Мистер Барнс приглашает всех к столу.
Омега оказывается напротив Уильяма. Становится некомфортно под столь заинтересованным взглядом. Взглядами. Все члены семьи Барлоу рассматривают его, как диковинную зверушку. Хочется скрыться, спрятаться в своей комнате.
В разговор он не вслушивается и участие в нём не принимает. Речь идёт о рабочих моментах, в которых Лео ничего не смыслит. Молча гоняет вилкой несчастный помидор черри туда-сюда и двигает по тарелке листья салата. Альфа всё еще смотрит на него, отчего кусок в горло не лезет.
Он чувствует, как потеют ладони и становится тяжелее дышать. Тянется к стакану с соком дрожащими пальцами и делает глоток.
Уильям всё ещё следит.
За каждым его движением.
Как тонкие пальцы обхватывают стакан, как пухлые губы припадают к ободку, как дергается кадык; замечает отпечаток бальзама на стекле и нервное движение языка, собирающего капли сока с губ.
Леон вновь берёт в руки вилку, пытается поймать помидор, но тот, словно насмехаясь, убегает, катаясь по тарелке. И только руки сильнее дрожат.
Ему хочется, чтобы альфа отвернулся. Перестал так смотреть. Забыл, что он вообще тут есть.
— Простите, он у нас довольно стеснительный, — доносится от Найджела, затем следует тычок локтём в бок. Парень вскидывает голову.
— Не волнуйтесь, у нас с Леоном будет время узнать друг друга, — Уильям обворожительно улыбается, вот только омегу это лишь напрягает. Это напоминает оскал хищного зверя перед тем, как он кинется к жертве и перекусит ей горло. Барлоу похож на злого пса, Лео — на маленького котёнка, которому некуда бежать. Негде прятаться.
— Что? — хмурится, рассматривая лицо альфы.
— Вам ведь предстоит жить вместе, — с легкой улыбкой отвечает Кристиан, потянувшись за бокалом вина.
— Что? — выходит громче, резче. Сердце заходится, как бешеное, словно вот-вот выскочит прямиком на стол.
— Тебе... Тебе не сказали? — омега, кажется, пребывает в растерянности, поглядывая то на отца, то на Найджела.
— О чём? — Леон нервничает и теряет контроль. В голосе проскакивают истеричные нотки, он дрожит сильнее и становится всё выше. Он смотрит на Джейкоба, требуя ответа. Альфа смеряет его тяжелым взглядом, придавливая к стулу, и ровно, словно сообщает о погоде на завтра, произносит:
— Уильям станет твоим мужем.