2
Здесь, как на острове посреди общей тесноты, вольготно раскинулись на составленных в круг скамьях несколько человек, среди них Чугайнов, Рябоконь, художник и парень в костюме, обривший парикмахера, - дымили и не таясь пили водку.
- Шестая команда?
- Тебя-то куда понесло, пернатый? - захохотал Чугайнов. - Терминатор, блин! Вали отсюда по- шустрому!
- Кончай, Чугун! - резко сказал парень в костюме. - Как зовут-то?
- Воробьев. Володя.
- Лютаев Олег, - протянул руку парень. - Лютый, короче. Это Руслан, - указал он на художника.
- Джоконда! - тотчас хором поправили все. Видимо, кличка уже приклеилась.
- Ряба, Стас, Серый, Чугун. Пока все.
Воробьев торопливо кивал и пожимал руки. Последним нехотя подал руку Чугайнов.
- Подвинься, земляк! - Лютаев плечом столкнул призывника с соседней скамьи на пол и сбросил следом его барахло. - Садись, Воробей!
Джоконда передал ему бутылку водки. Воробьев неумело, вытягивая шею, выпил из горлышка.
- Чо дальше-то, Ряба? - поторопил круглолицый, по-девичьи розовощекий крепыш Стас.
- Ну, короче, просыпаюсь утром, - продолжил Рябоконь. - Башку поднять не могу, глаза пальцами разлепил, так снизу от подушки и смотрю. Что за дом, коврики какие-то с оленями - как попал, хрен его знает, ничего не помню. И девка какая-то сидит лыбится. А надо мной папаша ее стоит, как над гробом. «Ну ты, говорит, пацан, влип. Дочке-то восемнадцати нет. Так что выбирай - или в загс, или в ментовку». И эта зараза одеяло до подбородка натянула, глазки опустила, будто ни при чем. А страшная... Фотку на дверь повесь - замка не надо! Я, видно, не первый уже попал. Кто ж за нее без приговора пойдет. Ну, я говорю: «Знаешь, папаша, я лучше под танк лягу, чем на нее». Ну, в брюки на ходу запрыгнул, и мы с папаней наперегонки, кто быстрей - он в ментовку или я сюда!
Все, кроме Чугайнова, засмеялись.
- А я женился вчера, - мрачно сказал он. - Все сразу - и свадьба, и проводы.
- Ты чо, кроме шуток? А чего молчишь-то? Поздравляю!
- Угу... - Чугун хлебнул из горлышка, потянул воздух сквозь сжатые зубы и вдруг тихо, зло засмеялся. - Ну, говорит, теперь твоя. Давай, говорит. Теперь жена, говорит, теперь положено. Думает, я совсем дурной! Я ворота отворю - гуляй два года! - Он смеялся, мотал головой. - Всю ночь ревела - как же, говорит, жена - и нетронутая. А я говорю - вернусь, говорю, проверю. А если, сука, говорю, не убережешься - убью! Убью, зараза, задушу! - Он сдавил бутылку так, что побелели пальцы. - Так и оставил. - Он допил бутылку, с силой швырнул в угол и отвернулся.
По залу шел, оглядываясь, остриженный наполовину парикмахер. За ним поспешал дежурный офицер.
- Вот этот! - указал парикмахер на Лютаева.
- Ты в кого ручонкой тычешь, сынуля! - Вся команда тотчас сорвалась с места и угрожающе двинулась на него. - Ты кто такой?
- Все нормально, ребята! - Офицер, улыбаясь, миролюбиво поднял ладони. - Извините, ошибочка вышла. Отдыхайте! - Он подтолкнул парикмахера в сторону и в сердцах врезал ему по недостриженному затылку. - Я тебя крест-накрест с ушами вместе обстригу! - прошипел он. - Это же шестая команда, придурок!
А пацаны засвистели, заржали вслед, скаля зубы, хлопая друг друга по плечам, - страшные, бритые, злые. И Воробей сперва неуверенно, а потом во весь голос счастливо захохотал со всеми вместе, оглядывая новых друзей - равный среди равных.
* * *
Белое полуденное солнце нещадно жгло лица, от раскаленной бетонки струился горячий воздух. Распахнув теплые куртки и ватники, обмахиваясь шапками, потные пацаны томились около самолета, с любопытством оглядывались. Взлетная полоса тянулась по узкой котловине, зажатой со всех сторон горами. Другие группы призывников во главе со своими сержантами уже шагали к военному городку.
- Наш, что ли, наконец? - лениво сказал Чугун, глядя на приближающегося сержанта.
- Гляди, как ломом подавился, - сказал Ряба. Все засмеялись - сержант действительно шагал, как- то неестественно прямо держа спину.
Он подошел, молча оглядел призывников, невыразительно спросил:
- Откуда, клоуны?
Говорил он тоже странно, иногда будто зажевывая слова и выталкивая их изо рта резким движением головы. На щеке уродливый, бугристый шрам от ожога.
- Из Сибири, товарищ сержант! - весело ответил Ряба.
Тот по-прежнему пристально разглядывал их.
- Меня зовут сержант Дыгало, - наконец произнес он.
- Как? - не понял кто-то с краю.
- У кого со слухом плохо? - спокойно спросил сержант. - Смирно!! - вдруг заорал он. - Застегнуться в строю! Головные уборы надеть!
Все торопливо напялили вязаные шапочки и ушанки и подтянулись.
- Кру-гом! - Пацаны развернулись лицом к горам. - Надеюсь, со зрением у всех в порядке? Вон та гора - наша. Следующая за ней - Афган! И чтобы те, кто из вас, уродов, попадет туда, не сдох в первый же день, - я буду вас драть три месяца по двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты! Кто уже передумал - вылет через два часа! Остальные в колонну по одному - бегом марш!
В новеньких хэбэшках пацаны выстроились в казарме. Дыгало шел вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого с головы до ног.
- Рядовой Чугайнов! - выкрикнул Чугун, когда сержант поравнялся с ним.
- Рядовой Бекбулатов! - гаркнул рослый кавказец с вытаращенными от усердия глазами.
- Рядовой Стасенко!
- Рядовой Петровский! - крикнул Джоконда.
- Это ты, что ли, художник? - остановился Дыгало.
- Так точно, товарищ сержант!
- Ну и что ты сюда приперся? Малевал бы голых баб да цветочки в горшочке... Я задал вопрос, воин!
- Видите ли, товарищ сержант, если верить доктору Фрейду, - невозмутимо ответил Джоконда, - любое художественное творчество - это только сублимация подсознательных инстинктов человека, в том числе инстинкта насилия.
Сержант молча смотрел на него в упор.
- Впрочем, - сдерживая улыбку, пожал плечами Джоконда, - вы можете с этим не согласиться, поскольку советская наука не признает буржуазное учение Фрейда.
Дыгало по-прежнему смотрел на него.
- Умный? - наконец спросил он.
- Виноват, товарищ сержант, исправлюсь! - улыбнулся Джоконда.
Дыгало неожиданно с силой ударил его под дых. Джоконда сложился и упал, задыхаясь, суча ногами по полу.
- Правило номер раз - десантник всегда готов к внезапному нападению! - отчеканил сквозь зубы Дыгало. Тотчас с разворота ударил в живот стоявшего рядом Лютого. Тот выдержал, не шелохнувшись. Дыгало ударил еще, сильнее, - тот только смотрел на него своими волчьими глазами исподлобья.
- Фамилия?
- Лютаев!
Сержант одобрительно кивнул, отвернулся и, не оглядываясь, ударил расслабившегося Лютого локтем.