Повесть о проклятом даре

Холодный металл сиденья метро окончательно пробрался сквозь тонкую ткань брюк, заставив Кэтсеро вздрогнуть и открыть глаза. Сознание вернулось медленно, обволакивая его туманом дезориентации. *"Где я?.."* Вагон стоял. Не просто на станции – в полной, гнетущей тишине и темноте, нарушаемой лишь тусклым аварийным освещением где-то вдалеке. За окном, вместо привычного мелькания огней тоннеля или платформы. лежала непроглядная чернота. Он проспал. Проспал не просто свою станцию, а *всё*. Гул двигателей, привычное покачивание – всё сменилось мертвой неподвижностью и ледяным сквозняком, гулявшим по пустому вагону.

С трудом поднявшись, Кэтсеро почувствовал, как каждая мышца ноет от неудобной позы и холода. Он выглянул в окно. Ничего. Лишь отражение его собственного бледного, осунувшегося лица в темном стекле. Выбравшись на платформу, он понял, что это конечная. Табличка с названием станции висела криво, часть букв была нечитаема под слоем пыли и паутины. Воздух здесь был другим – затхлым, промозглым, пахнущим ржавчиной и забвением. Поднявшись по эскалатору, который, к счастью, еще работал, хотя и скрипел как одержимый, Кэтсеро вышел на поверхность.

Удар холода был физическим. Он ахнул, инстинктивно втянув голову в плечи. Вечер перешел в глубокую ночь. Небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, из которых густо, не переставая, сыпал крупный, мокрый снег. Он уже покрыл землю толстым, пушистым одеялом, искрившимся под редкими уличными фонарями, свет которых едва пробивался сквозь снежную пелену. Городской шум, привычный гул мегаполиса, отсутствовал полностью. Царила неестественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом падающего снега и далеким воем ветра где-то между высотками. Кэтсеро огляделся. Знакомых ориентиров не было. Район был каким-то периферийным, полупромышленным, с невысокими, старыми домами, чьи окна в основном были темны. Он был одет катастрофически не по погоде: легкое осеннее пальто, не спасающее от пронизывающего холода, тонкие брюки, и единственное подобие утепления – зелено-серый шарф, который он теперь намотал повыше, закрывая рот и нос. Холод щипал щеки, пробирался под одежду, заставляя зубы стучать.

Около двадцати минут Кэтсеро просто стоял у занесенного снегом выхода из метро, как вкопанный. Его мозг отказывался обрабатывать ситуацию. Где он? Как далеко уехал? Такси здесь явно не дождешься. Телефон, который он судорожно достал, показал зловещий значок разряженной батареи и безнадежно погас. Паника, холодная и липкая, начала подниматься от живота к горлу. *"Идиот... Совсем идиот..."* – ругал он себя мысленно. Нужно было двигаться. Куда? Хотя бы в сторону, где горело больше огней, туда, где, возможно, можно было найти хоть какой-то приют или телефон.

Он сделал первый шаг по глубокому, хрустящему снегу. Ноги в тонких кожаных ботинках моментально промокли, холод обжигал ступни. Он шел, сгорбившись, борясь с ветром и отчаянием, стараясь хоть как-то сориентироваться по силуэтам зданий. Снег бил в лицо, слепил глаза. Он уже прошел пару кварталов, когда сквозь вой ветра и шум снега ему показалось...

– Эй! Эй, ты!

Кэтсеро резко обернулся. Вдалеке, у входа в какой-то темный переулок, освещаемый единственным тусклым фонарем, стояла фигура и энергично махала рукой. Человек? В такую погоду? Сердце Кэтсеро учащенно забилось – смесь надежды и внезапной настороженности.

Он медленно направился к фигуре. По мере приближения он разглядел парня, возможно, его ровесника или чуть старше. Тот был одет по погоде: плотная, темная зимняя куртка с капюшоном, натянутым на шапку, теплые, по виду непромокаемые штаны, добротные ботинки. На фоне замерзающего в легком пальто Кэтсеро он выглядел как полярник.

Когда Кэтсеро подошел почти вплотную, парень улыбнулся. Улыбка была открытой, дружелюбной, но в его глазах, внимательно изучавших Кэтсеро, мелькнул быстрый, оценивающий взгляд.
– Привет! – крикнул парень, чтобы перекрыть шум ветра. – Ты чего в такую погоду и в такое позднее время один шатаешься? Выглядишь как ледышка!

Кэтсеро, все еще слегка ошеломленный, проговорил сквозь шарф:
– Да... уснул в метро. После универа. Проснулся тут, на конечной. Телефон сел... Не знаю даже, где нахожусь. – Его голос дрожал не только от холода.

Парень присвистнул.
– Ух, жесть! На конечной "Заречной"? Да, тут далековато от центра. И метро сейчас уже не ходит, до утра. – Он кивнул в сторону заснеженной пустыни вокруг. – Слушай, так и замерзнешь же! Давай дойдем до моего дома, он недалеко. Отогреешься, чаю горячего выпьешь, отдохнешь. А утром, с новыми силами и светлым умом, разберешься, куда тебе нужно!

Кэтсеро был поражен таким напором оптимизма и готовности помочь в этом ледяном аду. Первой мыслью был осторожный отказ: *"Незнакомец... Темный переулок... Глупость..."* Но холод проник уже слишком глубоко, ноги ныли, а перспектива блуждать по заснеженным улицам до утра казалась смертельно опасной. К тому же, в открытом лице парня, в его голосе была какая-то искренняя, располагающая сила. Прежде чем он успел рационально взвесить все "против", его губы сами произнесли:
– Да... Спасибо. Я... буду очень признателен.

Парень широко улыбнулся.
– Отлично! Меня, кстати, Ёшито зовут. Ёшито Иноэ. Пошли, тут рукой подать!

Дорога заняла всего пару минут, но Кэтсеро успел прочувствовать каждый шаг по сугробам. Ёшито шел уверенно, разгребая снег ботинками, его теплая фигура была якорем в этой метели. Чтобы разрядить неловкость, Ёшито заговорил:
– Так ты, значит, студент? Где учишься?
– В Токийском Университете. Экономика. – отозвался Кэтсеро, стараясь контролировать дрожь в голосе.
– О, серьезно! Умник! – Ёшито одобрительно кивнул. – А я... ну, по-разному. Сейчас в основном подрабатываю. Живу один тут, в дедовской квартире.
– Один? – удивился Кэтсеро.
– Ага. Родителей... не стало давно. Лет с одиннадцати, наверное, сам по себе. – В голосе Ёшито не было жалости к себе, лишь констатация факта.

Кэтсеро резко взглянул на него. Сходство их ситуаций ударило, как ток.
– Я... я тоже с восемнадцати. Родители погибли. – выдохнул он.
Ёшито посмотрел на него с новым интересом и пониманием.
– Жесть... – протянул он. – Но хоть у тебя, видимо, с деньгами полегче? Наследство?
Кэтсеро кивнул, чувствуя странный стыд за свое богатство перед этим самостоятельным парнем.
– Ну да. Деньги... они, конечно, многое решают. Местами было трудно морально, но материально... да, спасали.

Они подошли к невысокому, старому, но ухоженному дому в стиле "шале", чья деревянная обшивка выглядела прочной, а крыша, покрытая толстым слоем снега, казалась надежной. Окна первого этажа светились теплым желтым светом – зрелище невероятно притягательное после ледяной пустыни.
– Ну что, – Ёшито открыл калитку в низком заборе, – добро пожаловать в мое скромное убежище. Пойдем?

Войдя в подъезд, Кэтсеро на мгновение снова охватила волна сомнений. *"Что ты делаешь, Катаяма? Ты идешь в квартиру к абсолютно незнакомому человеку, в незнакомом районе, посреди ночи..."* Но было слишком поздно. Он услышал, как Ёшито вставляет ключ в замок на массивной деревянной двери, слышал металлический щелчок поворачивающегося механизма, скрип петель. Дверь открылась, впуская волну теплого, сухого воздуха, пахнущего деревом, старыми книгами и чем-то еще неуловимо знакомым... ванилью?

– Проходи, гостем будешь! – весело сказал Ёшито, пропуская Кэтсеро вперед.

Кэтсеро замер в маленьком, но уютном прихожей. Пол – темный, хорошо натертый паркет. Несколько кованых крючков для одежды на стене, под ними – аккуратная деревянная подставка для обуви. Все дышало чистотой и порядком, несмотря на возраст. Он снял промокшие ботинки (с облегчением почувствовав тепло пола сквозь носки) и мокрое пальто, повесив его на свободный крюк. Шарф он снял с некоторым сожалением – он все же немного согревал.

– Чай? – предложил Ёшито, уже направляясь вглубь квартиры.
– Да, пожалуйста... Очень хочется. – Кэтсеро последовал за ним по короткому коридору в небольшую, но обжитую кухню.

Кухня была душевной. Деревянные шкафчики, плита с вытяжкой, маленький обеденный стол у окна. Ёшито наполнил чайник водой и поставил его на плиту. Кэтсеро, ожидая, машинально осматривал пространство. Его взгляд упал на чайник. Он был не электрический, а обычный, для плиты, из нержавеющей стали. Но его форма... Она была необычной, слегка вытянутой, а на боку, ближе к ручке, была выгравирована аккуратная, но четкая буква «И». Работа явно ручная, кропотливая. Чайник стоял не прямо на плите, а был подключен к старому, но чистому белому удлинителю, ведущему к розетке. *"Странно,"* – подумал Кэтсеро. *"Но удобно, не надо снимать с огня, чтобы налить."* Буква «И» навела его на мысль о фамилии Ёшито – Иноэ. И о том, что его дед, судя по всему, был человеком не только аккуратным, но и невероятно трудолюбивым, мастером, который самолично отмечал свои вещи, вкладывая в это частичку себя. *"Наверное, "И" от "Иноэ", –* решил Кэтсеро.

Пока чайник грелся, зашипел и наконец закипел, его взгляд скользнул по полкам. И вдруг остановился. На одной из верхних полок, почти у потолка, стояла не фотография, а небольшая картина в простой деревянной рамке. Она была темной, написанной густыми, мрачными мазками. На ней были изображены две фигуры, сливающиеся с тенями. Их лица были неразличимы, смазаны, но позы... позы выражали нечто напряженное, наблюдающее. А внизу, угловатыми, почти готическими буквами, было выведено: «Они всегда наблюдают». Картина не была страшной в обычном смысле, но в ней была какая-то глубокая, первобытная тревога. Она словно втягивала взгляд, навевая ощущение, что эти смутные фигуры действительно следят за тобой из темноты полки. В тишине кухни, нарушаемой только бульканьем чайника, картина вселяла в Кэтсеро необъяснимый, леденящий ужас. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

*Щелк!*

Резкий звук выключателя на чайнике заставил Кэтсеро вздрогнуть, как от удара. Он буквально оторвался от картины, сердце колотилось где-то в горле. Ёшито, не обратив внимания на его испуг (или сделал вид?), спокойно налил кипяток в две керамические кружки с каким-то простым орнаментом и бросил в них пакетики с чаем.
– Пойдем в комнате, тут уютнее, – предложил он, протягивая Кэтсеро одну из кружек. Тепло от нее было бальзамом для закоченевших пальцев.

Комната, куда они перешли, была небольшой гостиной, совмещенной со спальней Ёшито. Она произвела на Кэтсеро впечатление ухоженности и... обжитости, чего так не хватало его собственному пентхаусу. Книги аккуратно стояли на полках, диван был застелен пледом, на столе лежала раскрытая книга. Но главное – здесь был выход на небольшой балкон. Ёшито распахнул штору.

Вид с балкона, несмотря на поздний час и снегопад, был захватывающим. Они находились на небольшой возвышенности. Внизу, как в миниатюре, расстилался спящий (но не до конца) район. Улицы, причудливо петляя, уходили вдаль, подсвеченные фонарями, которые превращали падающий снег в миллионы танцующих искр. И что было страннее всего – по этим улицам, несмотря на глубокую ночь и ужасную погоду, время от времени проезжали машины. Одиночные огоньки фар медленно ползли в белой мгле, как светлячки в тумане. Это зрелище было одновременно красивым и слегка сюрреалистичным. *"Куда они едут в такую ночь?"* – подумал Кэтсеро.

Он сделал глоток горячего чая, согреваясь изнутри, и вдруг вспомнил про время. Отрывая взгляд от завораживающего вида, он спросил:
– Слушай, Ёшито, не подскажешь, сколько времени? У меня телефон, как ты знаешь, мертв...

– А, да конечно! – Ёшито легко вскинул руку, чтобы посмотреть на свои часы. – Сейчас... 2:24. Глухая ночь, в общем.

Кэтсеро невольно задержал взгляд на часах. Они были... необычными. И явно не дешевыми. Циферблат был глубоко черным, как ночное небо за окном, с четкими белыми цифрами и тонкими стрелками – часовой, минутной и секундной. Но обрамлял циферблат не металлический ободок, а... кожаный ремешок? Нет, это была аккуратная оправа из темно-красной, состаренной кожи, плотно обхватывающая стекло. Сам ремешок был сделан из звеньев, напоминающих золотистый металл (может, позолоченная латунь?), но не глянцевый, а матовый, с налетом времени. И на этом ремешке, на внешней стороне запястья, была выгравирована та же самая буква «И», что и на чайнике – аккуратная, глубокая. *"Опять "Иноэ". Дед точно был мастером с большой буквы,"* – подумал Кэтсеро. Но больше всего его поразила не столько работа, сколько очевидная ценность часов и то, с какой естественностью они смотрелись на руке Ёшито, живущего, казалось бы, скромно. Эти часы выглядели как фамильная реликвия.

Ёшито заметил его взгляд и слегка улыбнулся, погладив ремешок.
– Слушай, Ёшито, – осторожно начал Кэтсеро, указывая взглядом на часы, – эти часы... твой дед сделал? Они выглядят... уникальными.

Улыбка Ёшито потускнела. В его глазах мелькнула глубокая, застарелая печаль.
– Да... – ответил он тише. – И часы, и чайник, и эта квартира... почти все вещи здесь. Все досталось мне от него. Он... был удивительным мастером. И человеком. – Ёшито отвел взгляд в сторону, к окну, за которым кружил снег. В его позе, в тишине, повисшей после этих слов, читалась глубокая потеря.

Кэтсеро почувствовал, как неловкость сдавила ему горло. Он вторгся в чужое горе своими вопросами.
– Прости... – пробормотал он. – Я не хотел...

– Ничего, – Ёшито махнул рукой, стараясь вернуть легкую интонацию, но печаль в глазах не исчезла. – Просто... старые воспоминания. Ладно, давай-ка спать. Я постелю тебе на диване, тут тепло и удобно.

Вопросы о странной картине, о часах, о самом Ёшито роем крутились в голове Кэтсеро, но задавать их сейчас было невозможно. Он лишь кивнул, чувствуя нарастающую усталость и странное смешение благодарности и не отпускающей тревоги. Тишина квартиры Иноэ, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи, казалась теперь не такой уж безмятежной. "Они всегда наблюдают..." – вспомнились зловещие слова с картины. Кэтсеро постарался отогнать эту мысль. Парни молча приготовили спальные места, и вскоре в маленькой гостиной воцарилась тишина, густая и настороженная, как снег за окном.