Ты проблема

Спустя время, возвращаясь домой с занятий, Лия свернула в привычный переулок возле школы. Уже начинало темнеть, фонари отбрасывали длинные тени, когда она заметила двоих мужчин у поворота.

Это был отец Хенка — высокий, с холодным взглядом, и рядом с ним стоял Киса. Его лицо было побито, губа рассечена, а взгляд — упрямый, но потухший. Он стоял молча, а отец Хенка говорил громко и жестко:

— Добегался. Я же говорил тебе, как всё закончится. Ты думал, всё с рук сойдёт? Теперь отвечай за всё, как взрослый.

Лия замерла за углом, сердце бешено колотилось. Она не знала, о чём шла речь — но поняла одно: Киса влип во что-то серьёзное. И, возможно, это касалось не только его.

Лия, собрав всю свою внутреннюю силу, вышла из тени и шагнула вперёд. Шаги по асфальту эхом отразились в тишине переулка. Киса и отец Хенка обернулись одновременно — оба были удивлены.

Она посмотрела прямо на мужчину, а затем перевела взгляд на Кису. Тот даже не попытался скрыть свою усталость или то, что был прижат к стене — морально и физически.

Сердце Лии колотилось, но голос был ровным:

— Он здесь потому, что мы с ним искали старую, потёртую картину для школьного проекта. Про упадок, про разрушение и восстановление. Потому что такая картина говорит громче, чем любая лекция. Но точно не для того, чтобы ставить какие-то закладки.

Мужчина прищурился.

— Правда? — с иронией спросил он. — И ты думаешь, я в это поверю?

Лия выпрямилась:

— Нет. Но мне всё равно. Потому что хоть кто-то должен поверить в него, пока он ещё не совсем потерян. Я не защищаю его. Я просто не хочу, чтобы он исчез.

Киса молчал. Но в его глазах мелькнуло что-то — будто впервые за долгое время в нём появилось тепло.

Отец Хенка медленно выдохнул, посмотрел на сына друга, затем на Лию, и бросил:

— Надеюсь, ты знаешь, за кого стоишь. Потому что второй раз тебя вытаскивать никто не будет.

Он развернулся и ушёл, оставив Лию и Кису стоять под уличным светом наедине.

Киса посмотрел на неё. Губы дрогнули.

— Зачем ты это сделала?

— Потому что ты ещё не всё испортил, — ответила она тихо.

На очередной вечеринке, где снова собрались почти все знакомые лица — грохотала музыка, в воздухе стоял запах алкоголя, дешёвого дыма и разлитых эмоций — Киса не был просто «одним из». Он был центром шума. Только не из радости — из разрушения.

Он пил, как будто хотел стереть себя. Как будто с каждым стаканом пытался убежать от всего, что внутри. От Лии. От того, что она увидела в нём тогда, у поворота. От собственной вины.

— Ещё! — выкрикнул он, опрокидывая стакан за стаканом, и уже почти не стоял на ногах.

Хенк оттащил у него из рук бутылку, но Киса вырвал её, пошатнулся и чуть не упал прямо на стол.

— Ты же сдохнешь, дебил, — пробормотал Мелл, отводя взгляд.

Лия была в другой комнате, и когда услышала грохот и выкрики, вышла. Она увидела Кису, опустившегося на колени, с пустым взглядом, бутылкой в руке и рассеченной бровью — он, кажется, ударился о край тумбы.

Он увидел её. И усмехнулся горько, пьяно:

— Смотри, как красиво я умею падать, Лия... Тебе ведь нравятся сломанные?

Она подошла. Села рядом. Смотрела на него молча. Он ждал, что она уйдёт. Что скажет: «Ты жалок». Но она просто сидела.

А потом прошептала:

— Если ты хочешь себя убить — делай это один. Но если ещё хоть на грамм тебя волнует кто-то в этом мире... встань. Потому что я устала вытаскивать тебя из ямы, которую ты сам роешь.

Он опустил взгляд. И не ответил.

Когда Киса, еле держась на ногах, снова покачнулся, Лия резко сказала:

— Я побуду с ним одна. Просто... уйдите. Пожалуйста.

Хенк с сомнением посмотрел на неё, затем на Кису, но молча кивнул. Мелл подтолкнул Гену к выходу, и ребята ушли вглубь дома. Оставили их в полумраке — на той старой деревянной лавочке во дворе, где почти не было света, только слабый отблеск фонаря и далёкие всполохи из окон.

Киса опустился на лавку, тяжело дыша. Лия села рядом. Между ними было несколько сантиметров, наполненных тишиной, шумом вечеринки и невыговоренными словами.

Он первым нарушил молчание:

— Ты ненавидишь меня?

— Нет, — тихо ответила она, глядя вперёд. — Если бы ненавидела, я бы не осталась.

— А стоило бы, — пробормотал он, сжимая кулаки. Кровь на костяшках подсохла, но боль всё ещё была в нём — не физическая. Глубже.

— Почему ты себя уничтожаешь? — спросила она вдруг. — Ты хочешь, чтобы тебя забыли? Или чтобы кто-то заметил, как тебе плохо?

Он криво усмехнулся:

— Если честно, я сам не знаю. Но с каждым днём проще молчать, чем говорить. Проще пить, чем помнить. Проще трахать чужую, чем признать, что одна... заела в голове.

Он замолчал. Лия не ответила сразу. Только спустя пару минут:

— Я не могу тебя спасти. Но я всё ещё не могу уйти.

Он повернул голову к ней. В его взгляде было нечто детское. Уязвимое. Редкое.

— Ты ведь тоже ломаешься, да?

Она кивнула:

— Каждый день. Но я всё ещё тут.

Они сидели рядом, и между ними не было объятий. Не было спасения. Только двое сломанных людей, которые всё же решили остаться рядом — хотя бы на этой лавочке, в эту ночь.

Киса замолчал, вглядываясь в темноту перед собой, и вдруг резко выдохнул:

— К чёрту. К чёрту всё. И правила. И маски. Гена был прав.

Он повернул голову к Лии, его голос стал тише, почти шепот:

— Ты моё успокоительное, Лия. Не вещь. Не средство. А человек, рядом с которым мне, чёрт возьми, легче дышать.

Она растерялась — не ожидала услышать это сейчас, после всего. Но прежде чем она успела что-то сказать, он приблизился. И поцеловал её.

Не жадно, не резко. Это был поцелуй с замешанным страхом, долгим напряжением, признанием и отчаянием. Как будто он не верил, что имеет право на этот момент, но всё равно позволил себе его.

Лия замерла, но не отстранилась. Просто закрыла глаза. Всё исчезло — шум, вечер, мысли. Остались только они. Сломанные, уставшие, настоящие.

Когда он отстранился, они молчали. Смотрели друг другу в глаза. Без слов, но с тем, что наконец было сказано.

— Я не обещаю, что исправлюсь завтра, — тихо сказал он. — Но я не хочу терять тебя. Ни за что.

— Не теряй, — прошептала она.

И впервые за долгое время это прозвучало как начало. Не продолжение боли — а начало чего-то другого.

На утро в школе Киса вел себя так, будто ничего не произошло. Он не подавал виду, не смотрел в сторону Лии и делал вид, что не помнит, что было вчера вечером. Его глаза были холодными и закрытыми, а улыбка — натянутой и искусственной.

Лия наблюдала за ним издали, чувствуя боль от его отчуждения. Она хотела сказать что-то, спросить, понять — но он словно исчезал с каждым её взглядом.

В глубине души она понимала: для Кисы вчерашний момент был слишком настоящим, слишком уязвимым, чтобы с ним справиться. И он просто закрыл эту дверь, чтобы не видеть, не чувствовать.