1 Серия - Отрыжка
Дождь стучал по жестяной крыше гаража мерзким, нудным дробовиком. Джон Токса, 28 лет, бывший вундеркинд следственного отдела, а ныне – механик третьего разряда на полулегальной СТО «У дяди Вани», полез глубже под раздолбанную «Ладу Калину». Масло капало ему на лоб, смешиваясь с потом и грязью. Идеально. Просто ёбаный идеальный день.
– Джон! – крикнул сквозь шум дождя голос хозяина, дяди Вани, из окошка будки. – Тебе тут... гость!
Токса выругался под капотом. Гость? У него тут друзей не было. Три года как он свалил из города, из ментовки, из всей той хуеты, что чуть не сожрала его заживо. Работал руками. Пил. Старался не вспоминать. И вот – «гость». Не к добру.
Вылез из-под машины, вытер руки о промасленную тряпку, которая и так была чёрной. К гаражу подъехала серая, невзрачная «Солярис». Из неё вышел мужчина. Чистый, слишком чистый для этого места. Костюм, хоть и помятый, дорогой. Лицо знакомое. Охуенно знакомое.
– Майор Седых, – фыркнул Токса, подходя. – Заблудился? Или навигатор глюкнул? Тут блядства твоего уровня не продают.
Майор Александр Седых. Бывший его начальник по особо важным. Тот самый, который три года назад, когда Токса, обдолбанный транками и бессонницей после дела «Костолом», устроил погром в кабинете и послал всех нахуй, молча подписал его заявление «по собственному». Они не общались. Ни разу.
– Джон, – Седых кивнул. Лицо было серым, усталым, под глазами – синяки. – Поговорить надо.
– Говори. – Токса закурил, прислонившись к стойке гаража. – Но быстро. Там клиент ждет. И платит. В отличие от твоей конторы.
Седых поморщился, оглядываясь на лужи, грязь, ржавые кузова. Вид у него был такой, будто он наступил в дерьмо. Буквально и фигурально.
– У нас... проблема. Большая. – Седых говорил тихо, как будто боялся, что его услышат даже под этим пиздящим дождём. – Два дня назад. Промзона. Старая фабрика «Рассвет». Нашли парня. Студент. Прикован к трубе. Не просто убит, Джон. Его... обезобразили. Особым способом. Не для слабонервных.
Токса молча затянулся. Промзона. Цепи. Обезображен. Внутри что-то ёкнуло, тупой болью старого шрама. Но он выдавил сарказм:
– Ну и хуле? У вас же целый отдел кретинов с дипломами. Пусть работают. Кости пересчитают, отпечатки снимут. Штаны на лоб надвинут и будут умные рожи строить.
– Не можем, – Седых выдохнул, и в его голосе прозвучала настоящая, унизительная беспомощность. – Там... блядь, Джон, там всё в говне. Буквально. Экскременты. Повсюду. На стенах, на полу, на теле... Это не просто убийство. Это... послание. Издевательство. И... – он замолчал, проглотил комок. – И на стене, на дерьме... написано. «Привет, Джонни».
Токса выронил сигарету. Она шипя упала в лужу. Он уставился на Седых.
– Что?
– «Привет, Джонни». Жирными буквами. В дерьме. – Седых сглотнул снова. Его тошнило от воспоминаний. От того, что он здесь говорит. От унижения. – И... парень. Студент. Он... он был информатором. По старому делу. Твоему делу. Делу «Костолома».
Тишина. Только дождь долбил по железу. Токса почувствовал, как земля слегка уходит из-под ног. «Костолом». То самое дело. Тот самый урод, который резал проституток как свиней. Дело, которое Токса вел в упор, пока не начал видеть кошмары наяву. Дело, которое он закрыл, но ценой, после которой сломался. И этот студент... маленький, трусливый пацан, который боялся своего голоса... его информатор. Его «крот».
– Его звали Вадим Сорокин, – прошептал Седых. – Ты его вытащил из дерьма, дал шанс... И вот. Мы... мы не можем, Джон. Мы копались в этом дерьме два дня. Ни хуя. Ноль. Ни следов, ни свидетелей, ни мотивов. Это не обычный маньяк. Это... это кто-то, кто знает. Про «Костолома». Про тебя. И он... он плюет нам в лицо. В твое лицо. Буквально.
Токса молчал. В голове крутились картинки. Не лица Вадима, нет. Он его почти не помнил. Картинки с места «Костолома». Разрезанные тела. Запах. И чувство полной, тотальной беспомощности в конце, когда он понял, что система сожрала дело, а урод, возможно, еще на свободе. И теперь... дерьмо. И надпись. *«Привет, Джонни»*.
– Нахуй, – тихо сказал Токса.
– Джон, послушай...
– Я сказал, НАХУЙ! – Токса резко выпрямился. Глаза горели холодной яростью. – Три года, Седых! Три года я тут, в этой дыре, пытаюсь забыть тот пиздец! Забыть твою ёбаную контору, твоих криворуких уродов, которые только жрут и гадят! Забыть этот запах! А теперь ты приезжаешь и говоришь, что какой-то уёбок размазал говно по стене и написал мое имя? И что? Я должен бежать спасать твою жопу? Иди нахуй! Иди и сам копайся в этом дерьме! У тебя же целая сволочная армия!
Седых не отступил. Его лицо исказила гримаса отчаяния и злобы.
– А что я им скажу, Джон?! – зашипел он, шагнув ближе. Грязь хлюпнула под его дорогим ботинком. – Что мы, блядь, не справились? Что мы, майоры, подполковники, эксперты – все, как один, тупые пиздюки, которые даже в куче дерьма улику найти не могут?! Что без какого-то выжившего из ума алкаша-следователя нам пизда?! Ты думаешь, мне легко сюда ехать?! Унижаться перед тобой?! Но я ЕДУ! Потому что там – труп парня, которого убили только для того, чтобы послать тебе открытку! Потому что этот ублюдок еще не закончил! Потому что если он знает про Вадима, он знает и про других! И он будет убивать дальше! И каждое тело будет его «приветом» тебе! И виноват будешь ты, Джон! Ты, который сдался и сбежал!
Токса замер. Слова Седыха били по больным местам, как молотком. Вина. Она никогда не уходила. Она гноилась где-то внутри, под слоем алкоголя и грязи. И теперь этот гнойник вскрыли. И вылили на него ведро дерьма. Буквально.
Он посмотрел на свои замасленные руки. На ржавую «Калину». На дождь. На лицо Седыха, искаженное ненавистью к нему, к ситуации, к самому себе.
Тишина повисла тяжелым одеялом. Только дождь.
– Я не алкаш, – хрипло сказал Токса. – Транки бросил. Год назад.
Седых молчал. Ждал.
Токса выпрямился во весь рост. Спина болела от неудобной позы под машиной. Он посмотрел куда-то за спину Седыха, в серую мокрую муть промзоны за забором СТО. Туда, где когда-то была его жизнь. Его пиздец.
– «Привет, Джонни», – повторил он тихо. Потом плюнул в лужу с масляными разводами. – Ладно, хуле. – Он снял промасленные перчатки, швырнул их в ящик с инструментами. – Поехали, майор. Покажи мне свою кучу дерьма. Только предупреждаю: первое же «но по протоколу» или «ты не имеешь права» – и я развернусь и уеду обратно. И ты будешь дальше ковыряться в говне своими силами. Договорились?
Седых кивнул. Быстро, почти испуганно. В его глазах было облегчение, смешанное с новым страхом. Он добился своего. Он привёз зверя обратно в клетку. Теперь вопрос: кто кого сожрет?
– Договорились, – прохрипел он.
Токса подошел к будке, крикнул дяде Ване:
– Вань, отпуск! Срочные дела в городе! На неопределённый срок!
Не дожидаясь ответа, он направился к «Солярису». Открыл заднюю дверь, сел на сиденье, запахнув грязную куртку. В салоне пахло дезинфекцией и дешевым освежителем. Чисто. Стерильно. Как морг.
– Поехали, Седых, – сказал Токса, глядя в заляпанное грязью окно. – Покажи, как твои уроды облажались. И где этот уёбок написал мне «привет». Я хочу посмотреть ему в глаза. Через его дерьмо.