Черная Королева.

– Патруль.

Это все, что я быстро говорю Реймонду. У него мгновенная реакция. Он сразу хватает девочку в охапку и спешит с ней к выходу.

– Стой! Мне нужно сказать ей кое-что важное. Это не займёт много времени, машина ещё далеко и едет медленно, – тараторю я со сбившимся дыханием.

Девочка умоляюще смотрит на Рея, и тот отпускает её, нехотя и понимая, что я все ещё могу представлять для неё опасность. Она бежит ко мне, а я падаю на колени, чтобы быть ближе к ней. Она подбегает и выжидающе смотрит мне в глаза. Ждёт моих слов. Я не успела сочинить речь за такой небольшой промежуток времени, поэтому придётся положиться на свои эмоции и чувства, положиться на свое сердце, оно ещё никого не подводило. Только я слушаю его гораздо реже всех остальных. Но, несмотря на бессмыслицу и абсолютную кашу в голове, я начинаю говорить:

– Спасибо тебе за все. Ты дала мне понять, что нужно уметь прощать людей и их ошибки. Тебя ждёт хорошее будущее, если сделаешь правильный выбор. Знай, все зависит от твоего выбора. Ты сама выбираешь свой путь по жизни. Не прогадай. Удачи тебе.

Я крепко обнимаю её и прижимаю к себе. Обнимаю её и вспоминаю Розу. Такое детское тепло, от которого на душе становится так легко и беззаботно. Она чем-то похожа на мою маленькую сестру. Они обе верят в чудо. Звуки машины приближаются, и я отпускаю её.

– Иди, тебе пора.

Она кивает, ещё раз быстро меня обнимает. Я не могу не заметить слезы в углах её глаз. Неужели она успела привязаться ко мне за эти несколько часов? Девочка устремляется к выходу. Одна. Рей хочет взять её на руки и отнести, но она отказывается.

– Прощай, Джанин, – кричу я ей вслед.

Девочка оборачивается, изумленно глядя на меня, ведь я впервые назвала её по имени. Она улыбается так искренне, что я сама улыбаюсь ей в ответ. Мне больно с ней расставаться. Не знаю, привязалась она ко мне или нет, но вот я точно привязалась к ней. Ещё очень долго я буду вспоминать её детское личико во мраке всего этого мира.

Она выходит на улицу.

Через минуту мы слышим голоса, а потом звук отъезжающей машины.

Я продолжаю смотреть туда, куда только что ушла девочка. Сердце екает. Я переживаю за неё. Но ещё во мне поселяется тревога и за себя. Что если она расскажет о нас все что знает? Все тогда пойдёт крахом.

Все мы втроем стоим в молчании. Каждый застрял где-то в своих мыслях, в своих переживаниях.

***

Мы проводим в этом уютном здании ещё одну ночь.

На этот раз я сплю более спокойно. Мне не снятся кошмары. Мне снится маленькая Роза, мама с ней на руках, когда Роза только родилась. Она была такая маленькая и такая беспомощная. Уже тогда в свои восемь лет я знала, что мне предстоит оберегать её, как старшей сестре.

Завтрак приходит в тишине. Рей только один раз спрашивает Пита про его ногу и наше дальнейшее направление. Пит отвечает ему сухо, а потом снова наступает тишина. Мне как-то даже её хочется разбавлять это тишину. Она не давит на уши. Напряжение не витает в воздухе. Это чистая тишина, словно мы можем понять друг друга без слов.

– Покажи мне свою ногу, – говорю я Питу после завтрака, когда уже еда убрана, рюкзаки сложены и готовы к пути.

Пит нехотя поднимает штанину, и я вижу белую повязку без крови, не как в прошлый раз. Я осторожно убираю повязку и вижу красный шов. Сейчас его надо только промыть, завтра тоже, дня через четыре можно будет снять швы. Я обрабатываю шов, Пит немного морщится. Снова накладываю повязку и опускаю штанину.

– Скоро надо будет швы снять.

Пит молча кивает и поднимается на ноги, идёт к своему рюкзаку, прихрамывая на больную ногу, и закидывает его на плечо.

***

От долгой ходьбы у меня начинают болеть ноги. Мои мышцы хоть и натренированы, но выдержать столько ходьбы они просто не в силах. Через три часа безостановочного движения по улицам Нью-Йорка, мои ноги начинают подкашиваться. Я прошу парней сделать недолгий привал, хотя своим умом я понимаю, что не могу терять ни минуты. Но если я не буду отдыхать, то умру по дороге от измождения. Такие нагрузки может вынести не каждый.

– Интересно, её уже доставили в Вашингтон или нет? – задаёт вопрос Рей, но, кажется, этот вопрос адресован ему самому или ветру, который развевает мои волосы, пока я пью воду.

Пит уселся рядом со мной на бетонной плите, оставшейся от рухнувшего дома. Мы ему не отвечаем. А смысл? Мы этого все равно не знаем. А врать и обнадеживать не в моих принципах, у Пита, кажется, похожие принципы.

– Часа через два солнце уже сядет, нужно будет найти хорошее укрытие и хорошенько отдохнуть, – снова говорит Рей, на этот раз уже точно обращаясь к нам.

Я пожимаю плечами.

– Было бы неплохо, – бурчу я, делая глоток воды. Потом передаю бутылку Питу.

И снова мы молчим. Тишина становится звенящей в ушах. Такая тишина всегда предвещает что-то плохое, что-то ужасное. Прям как в фильмах ужасов. Затишье перед бурей.

Мы проводим ещё час в пути, снова и снова натыкаясь на разрушенные дома и обгорелые трупы, на которые я практически не обращаю внимания. Но вот именно сейчас я поворачиваю влево голову и вижу труп женщины.

Я замираю на месте, врастаю в землю и смотрю на женщину. Она не обгорела и она лежит тут всего пару дней, об этом говорит неприятный запах. Тело обезображено до ужаса. Одежда вся изодрана. Лежит она в какой-то совершенно неестественной позе, словно её бросили сюда, как тряпичную игрушку. В нескольких метрах от неё виднеется углубление в земле, похожее на воронку после взрыва гранаты, мины или снаряда. Пазл начинает складываться. Она нарвалась на мину или снаряд, и он взорвался.

Потом мои глаза перемещаются на её лицо. Меня начинает трясти, потому что мне знакомы эти черты лица. Мне знакомы эти закатившиеся глаза. Я закрываю рукой рот, чтобы не закричать от ужаса, и пячусь назад, натыкаюсь на спину одного из парней.

– Успокойся. Ты сама это делала и не раз, – говорит голос Рея за моей спиной.

Я шумно выдыхаю и убираю руку от своего рта. Меня продолжает ужасно трясти. Я оборачиваюсь к нему лицом и метаю в него искры злобы. Мне надоели его постоянные напоминания.

– Не в этом дело, – я задыхаюсь от испуга и от злобы на Рея. – Это... это... это мама Джанин.

Мне трудно такое произнести, но кое-как удаётся это сделать. Лицо Реймонда становится вытянутым и на нем появляется удивление вперемешку с ужасом. К нам подходит Пит с изображенным недоумением на его лице. Я молчу и немного отхожу от обоих парней, чтобы восстановить дыхание. Реймонд переговариваются с Питом, наверное, объясняет ему, что случилось.

Боже. Какой ужас творится в этом мире.

Из-за этого я снова начинаю вспоминать свою маму, лежащую на холодном и мокром от дождя асфальте. Никогда не забуду её пустые карие глаза, лёгкое подобие улыбки на серых губах, холод в её руках. Никогда не забуду этот ужас.

– Идём дальше? – спрашивает голос Рея.

– Да, – всхлипнув, отвечаю я.

Я даже не заметила, когда на глазах успели появиться слезы. Смахиваю рукой влагу на щеках и, развернувшись, нагоняю уже недалеко ушедших парней. Реймонд не замечает моих красных глаз, а вот Пит, как всегда, очень внимателен.

– Тебе её жалко?

Я хмурюсь. Это самый абсурдный вопрос, который мне когда-либо задавали. Мне никого не жалко.

– Вспомнила про маму, представила, как бы тут с ней сидела Джанин, держа за руку и умоляя не умирать. Ужас какой-то, – выдыхаю я, словно освобождаюсь от тяжелого груза.

Пит тяжело вдыхает воздух. На лице появляется уже до боли знакомы мне сочувствие, но сейчас в нем проявляется что-то ещё. Глубокая горечь утраты. Какая-то боль поедет шатена изнутри. Я отворачиваюсь, потому что не в силах смотреть на него такого. Моя собственная боль сегодня вряд ли даст мне спокойно выспаться. Эта боль будет снова ковыряться в моей памяти, выуживая из неё самые ужасные обрывки моих воспоминаний. Это самое худшее.

***

Когда Нью-Йорк погружается во тьму, над ним сгущаются чёрные свинцовые тучи. Они погружают город в абсолютный мрак, непроглядную тьму. Такая же тьма таится в моей душе. Солнце там потушили одним щелчком выключателя, погасили свет навсегда. Начинает грохотать гром. Скоро начнётся дождь. Я уже давно жду встречи с моим лучшим другом. Давно он не смывал с меня грязь и кровь. Я скучала по нему.

Несколько раскатов грома, и с неба начинает лить холодный дождь.

Сегодня я не бегаю под дождём в одной футболке. Сегодня я сижу на пороге ветхого дома, одноэтажного и небольшого, в нем даже есть какое-то барахло и изодранный в клочья диван. Капли стучат по крыльцу, когда-то давно отделанному узорчатой плиткой. Теперь эта плитка не играет никакой роли. Никто не обратит внимания на эту когда-то былую красоту. Сейчас не до неё. Она осталась далеко в прошлом. Капли разгоняют пыль, оставляя после себя маленькие кратеры, словно на поверхности луны.

– Сегодня под дождём бегать не будешь? – спрашивает Пит, усаживаясь рядом со мной. Меня скоро начнет раздражать его привычка тихо и незаметно ко мне подкрадываться. Это иногда жутко раздражает.

– Не буду, – бурчу я, – настроение паршивое.

Пит понятливо кивает. Его настроение, походу, радостью не отличается. Он сцепляет руки в замок и играет желваками и костяшками, которые то белеют, то снова становятся цвета кожи шатена. Раньше я почему-то не замечала, какие красивые у него руки. Этими руками он вязал преступников, и именно эти руки должны были держать пистолет, направленным мне в лоб. Я потираю свой лоб, чтобы отогнать нехорошие мысли. Пит помогает мне. А если что-то пойдёт не так, один из нас будет мёртв. Тут многое зависит от его выбора.

Выбор...

Какой выбор сделала я много лет назад?

Я выбрала месть и кровь.